Долгие ночи

Старик сидел у берега, опустив свои очень белые ноги в холодную по-осеннему воду. Закатанные штанины выглядели теперь куда лучше: не было видно оборванных краев. В руке старик покачивал растрепанную книгу: скорее всего, сборник стихов. Лица я не видел только представлял: он смотрит на почти севшее солнце. Все смотрят на него. Сверху крикнула чайка. Я оглянулся — она летела вдоль берега с ещё несколькими поменьше, вероятно, детьми, и совершенно не интересовалась закатом — должно быть, вверху всё выглядит иначе. Я смотрел на небо — непостоянное и неизменное. Когда-то мы гуляли в парке, и жёлтый воздушный шарик ускользнул вверх, стоило мне забыть о нём на минутку. Почему-то я не плакал, только смотрел вместе с родителями на уменьшающуюся точку, пока она не стала меньше самой далёкой звезды и наконец не пропала. Отец говорил что-то очень смешное, и мама смеялась. Тогда небо было очень синим, и солнце светило ярко, окутывало нас жарой словно облаком, которого на небе в тот день не было ни одного. За то, что я не плакал, мне купили мороженое. Я вздохнул и обернулся: солнце почти исчезло и уменьшилось до размера искры на волне. Лучи мчались от неба к воде и прыгали по волнам, словно плоские камешки. Однажды Слава показал мне, как надо их кидать, но у меня так ничего и не вышло. Всегда лучше смотреть. Я встал и огляделся, отыскивая старика, но его нигде не было. За ту минуту он успел скрыться. Через некоторое время солнце совсем село, и дневные цвета высохли, будто бутоны в сухой каменной чаше. Кажется, розы. Ветер колышет их, и они тихо шуршат. Почему я их вспоминаю? Видел такие где-то. Где? *** Огонь спички, словно кошачий глаз, выглянул вдруг из-за дерева, осветив человека с сигаретой. Я шёл мимо и не разглядел лица и, вероятно, поэтому представлял в голове неувиденное. У того человека, несомненно, должен был быть нос — крючковатый и тонкий, никаких усов или бороды и ярко выраженные скулы. Ещё у него должны быть глаза, но их я представить не сумел, как ни старался. Они ускользали от меня точно мелкие рыбёшки из рук, когда рассматриваешь первый улов, и это единственное, что я могу сказать: они были мелкие. Фонарь впереди задрожал. Я резко обернулся — человек стоял ко мне спиной и выпускал дым в окружающее молчание. Я пнул камушек, и он, отскочив от поребрика, покатился к морю, замер посреди дороги. Медленно подняв его, я отвёл руку и зашвырнул далеко от берега. Следа на воде не было. Человек с сигаретой остался сзади, и дорога продолжала медленно поворачивать, повинуясь изгибу берега, точно дерево сильному ветру. Я помотал головой — снова всякая глупость лезет куда не следует — и резко свернул на тропинку, которая между деревьев вела к детской площадке, уже опустевшей. Только рядом на спортивных горках каталось на велосипедах несколько подростков, то и дело кричавших друг другу всякую несусветицу. Я направился к качелям, но замедлил шаг — на одной из двух сидела фигура. Фигура была несомненно женская: длинные волосы, тёмное пальто, скрещённые ноги, опущенная голова. Не желая мешать, я не сел рядом, а устроился на скамейке, не теряя при этом женщину из виду. Тишина распустилась, и в ней я думал, думал о доме. Бывший теперь так далеко, он словно был везде и, в особенности, в записной книжке: я начал вести дневник. Не бог весть что, но приятно знать, что прошлое не заканчивается на позавчера и его можно листать, как опавшие и опадающие кленовые листья, его можно потрогать, с ним можно говорить. Как всё пусто. Вдруг я замер, словно олень, попавший в свет фонаря. Некоторое время пытался понять, что изменилось, но всё вокруг: подростки на велосипедах, беззвёздное небо и редкие крики чаек вдали — осталось неизменным, и тут я увидел: женщина смотрела на меня. Её лицо под фонарём светилось, точно найденная в ящике старая фотография, желтеющая из-за пыльного стекла. Я медленно встал и пошёл к женщине. — Вы не против? — спросил я, чтобы как-то заговорить, и присел на качели. Она улыбнулась и отвела волосы с той стороны, где я сел. — Конечно, сидите сколько хотите, — она слегка качнулась и улыбнулась, как улыбается всякий, кто придумал шутку без намерения её рассказать. На спортплощадке кто-то рухнул с велосипеда и громко завопил, что сразу подхватили остальные. Всё ещё за спиной. — Тогда, действительно, посижу, — я слегка покосился назад, но, поняв, что ничего серьёзного не произошло, взглянул, наконец, в глаза незнакомки. Чем ниже спускаешься под воду, тем сильнее она давит на тебя — это знает каждый. Нырнёшь слишком глубоко — пропадёшь. Но, оказавшись вдруг на дне реки, я не почувствовал ничего, вернее, почувствовал лёгкость, которой не знал раньше. Я видел. Её глаза, в чём-то очень примечательные, не были отличны от прочих размером, цветом или расстоянием между ними. Скорее, они заворажили тем, что смогли отразить ночь: тёмную только от отсутствия солнца, а в самом деле светлую — надо только вглядеться. — Знаете, сегодня день смерти Шопена, кажется, 170 лет, — услышал я и вынырнул в осенний воздух. — И если вслушаетесь, то можно услышать… — женщина замерла с поднятой рукой. — Вальс, ноктюрн? — спросил я и умолк: женщина сложила пальцы, будто стараясь поймать ночного мотылька. — Нет, — продолжила она чуть позже. — Можно услышать… — она закрыла глаза и промолчала. — Как касаются клавиш его пальцы. Женщина замолчала. Я сидел рядом и смотрел в её закрытые глаза. Сзади раздавались крики и смех, фонарь изредка подрагивал. Чайки улетели — давно.