Победа.

Весна тысяча девятьсот сорок пятого года. Сейчас для многих из нас — это просто память о героизме наших предков, память о том, какой ценной была заслуженно мирная жизнь под небом над головой. Но для них, обычных граждан и военных, — это не что иное, как самый долгожданный день в жизни, не что иное, как слёзы и добрые сердца, пылающие в груди, не что иное, как мир и спокойный сон в кровати под чистым небом, и не что иное, как жизнь. Весна сорок пятого — победа для всех, а для них двоих — это ещё и более личный, глубокий праздник, о котором я хочу вам поведать: — Полковник. В дверь никто не стучал, и только скрипучие доски пола выдали робкого солдата, ворвавшегося к своему покровителю. В комнате царил мрак: лишь догоравшая свеча освещала ночное помещение, лишь она давала увидеть бледное от усталости лицо полковника. Он устало оторвал свой взгляд от документации, протёр переносицу и тяжело вздохнул. — Почему не в казарме? Время видел? — Да, полковник. — Он нервно отдал честь, прокашлялся и продолжил: — К вам гость, говорит, важный. Имени не сказал. — И ты оставил его там одного? Умный человек ты, однако. Свеча потухла. Комната погрузилась во мрак. И в этой темноте, перед тем как помещение вновь озарилось ярким светом, слышно было лишь шорохи. Первым делом показались рыжие волосы и небесные глаза полковника, и только потом всё остальное. — Нет. Он под присмотром. Но, полковник, что здесь в такое неспокойное время может делать китаец? «Китаец?» — пронеслась мысль в его голове. Прямая спина, будто не он являлся полковником. Глаза, всполошённые, будто его сейчас поведут на расстрел. — Пусть заходит. — Так точно! Он сел, потрепал свои волосы и с тяжёлым выдохом поднял голову на вход, в котором стояла такая знакомая высокая фигура. Вот кто может посоревноваться с ним в прямоте осанки, росте и дисциплине. — Ты… — Было повысил он голос, но в мгновение ока снизил его до шёпота. — Какого хуя ты здесь делаешь? Совсем башка не работает? В стране военное положение, а ты сюда как ни в чём не бывало приехал? — И тебе здравствуй, Тарталья. Он подошёл к высокому столу, за которым сидел полковник, наклонился к нему и лучезарно улыбнулся. Его рука потянула Тарталью к себе за шею, и он поцеловал того в щёку, пригладил кучерявые волосы и отошёл. — Извини, третьи сутки без сна дают о себе знать. — Тяжёлый, протяжный выдох. — Нормально добрался? — Да. Не стоит забывать, что мои руки лишь на вид нежны: они и из ружья могут стрелять, поэтому я смогу защитить себя в любом случае. Но Тарталья будто и не слышал слов из чужих уст: он смотрел в золотистые глаза, даже не скрывая своего интереса к ним, он смотрел на длинные тёмные волосы с золотыми кончиками, будто мечтая окунуться в них. — Чжун Ли, когда ты успел стать ещё прекраснее? Мне казалось, это невозможно. — Я не изменился. Ты просто давно не видел меня. — Не в радость говорить это, но долгие разлуки идут нам на пользу. Стул со скрипом проехался по полу и остановился в метре от стола. Крепкие объятия мужских военных рук сжали до боли в костях, до скрипа в горле. — Ты надолго? — прошептал он на ухо Чжун Ли. — Надеюсь, что да. Если не выкинешь меня сейчас, то я останусь здесь на ночь. — А тебе есть куда идти? Его нос прошёлся по чужой длинной шее, вдыхая аромат кожи; левая рука намотала чужие волосы на себя и потянула вниз, создавая небольшое натяжение. — Я тебе эту руку оторву, отпусти. — Дай насладиться, а потом можешь делать со мной всё, что захочешь. Прошу, дай отдаться тебе, дай забрать тебя себе. — Кто сегодня: ты или я? Его рука скользнула под рубашку, коснулась чужой кожи, по которой тут же побежали мурашки. Томный выдох в ухо заставил сжать бок сильнее, чем нужно. Тени резкими волнами бегали по стене из-за того, что пламя свечи колебалось из стороны в сторону. — Окно, — прерывистое дыхание, взгляд на чужие губы. — Извини, не могу оторваться. — Вот ты, блядь. Острые зубы вонзились в чужую плоть, ранее укрытую слоем ткани. Было не больно, было даже немного приятно. Тарталья вырвался из чужих рук, закрыл окно тёмной шторой именно в тот момент, когда прямо возле него прошли двое солдат, делающих ночной обход. — Стоит быть тише, товарищ, иначе нашу каюту настигнет шторм с палубы, а мы ведь не хотим этого, так? Соблазнительный взгляд, рука, развязывающая шнурок на штанах, сухие губы, которые он только что смочил слюной. Всего одно мгновение — и они слились в страстном поцелуе, два — и они уже чувствовали друг друга полностью, погружаясь в это общее наслаждение, отдаваясь всей душой, телом и сердцем. Тихая ночь плавила их тела в объятиях. Тарталья сопел, зарывшись носом в ложбинку шеи Чжун Ли. Он укрыл его тёплым одеялом, спрятав под самый нос, затушил блёклую свечу и лёг рядом. Тепло чужого тела грело, успокаивало, и всё уходило на второй план, становясь незначительным.

<<>>

— Эти фашистские морды вообще охренели. Берлин почти полностью оккупирован, а они всё выёбываются и выёбываются. Сил уже нет. Пятнадцать человек из двадцати. Смерть за смертью, жизнь за жизнью. Все умирают. — Полковник, что нам делать? Экстренное собрание случилось на следующий день после их встречи. Немцев, что так гнусно ворвались четыре года назад, сейчас согнали в большую клетку — Берлин. Но даже это не мешает им демонстрировать «власть», даже это не усмиряет их пыл. Погибло много солдат, много невинных людей. И сейчас Тарталья ведёт мозговой штурм, изобретая план по захвату. Нервы шалят у всех: начиная с солдат и заканчивая майорами. Переживание накрывает всех с головой, будто сегодня все пойдут на смерть, будто после этого дня домой уже никто не вернётся. Воздух, пронизанный пылью, жёг ноздри, небо, пропитанное мглой, мешало чистому взору на мир. Страх дребезжал со всех углов, он изнывал в мозгу тысяч, миллионов людей. Жить хотели все, умирать — никто. Но война — суровое место, которое будто по русской рулетке выбирает редких счастливчиков, которым будет дано право существовать.

<<>>

Победа. Она, как ошеломляющая волна, окунула в себя с головой. Она была как удар в самое сердце, выбивающий все думы из головы. Победа. Долгие секунды молчания окутали всю страну, а после вся она разразилась криками, слезами, неверием. Мужчины возвращались домой под радостные визги матерей, жён и детей. Одинокие люди упивались горем от осознания, что кормилец не вернётся домой, сгинув на поле боя или в братской могиле. Страна стояла на ушах, а по новостям трубили радостные вести. — Чжун Ли, ты знаешь, что это значит? Его радости не было предела. Он повис на нём, словно ребёнок, он целовал его щёки, губы, лоб и нос, он целовал его всего. Сердце бешено билось, лёгкие переполнял кислород, глаза блестели от счастья, не зная, куда им смотреть. — Я вернусь домой! Живой! Представляешь, живой! — Дыхание сбилось от переизбытка чувств. — Мы вернёмся вместе, радость моя. — Чжун Ли, мы не вернёмся вдвоём. — Пауза между ними затянулась на долгие минуты, но разорвать её пришлось, хотелось им этого или нет. — Меня дома ждёт невеста. Мы повенчались. — Ты повенчался? — Ком встал в горле, не давая сглотнуть вязкую слюну. — Довольно давно. Мы не сможем вечно скрываться, прячась во всех возможных закутках. — Слова давались тяжелее, чем голова, находящаяся под гильотиной. — Она хорошая: добрая, заботливая, внимательная. Чжун Ли, пойми меня: мы живём в мире, в котором любовь, не вписывающаяся в рамки общества, осуждается. Ни тебе, ни мне не нужны лишние нервы. Радость прошла, как и пришла: неожиданно. — Прости, но это наша последняя встреча. Я вернусь домой, женюсь и продолжу дело отца. Прости, любовь моя. — Мне не позволено даже видеть тебя вдалеке? — Нет. — Я не смогу без тебя. — Сможешь. В голове крутилась фраза «я тоже», но вымолвить её он так и не смог. Это и правда была их последняя встреча. Прошло уже больше пяти лет, Тарталья женился, но детей с женой у них так и не было. Его сердце не смогло подчиниться разуму, его тело жаждало другого. Радость победы царила и в нынешний день, траур по мёртвым ещё не прошёл. Два одиноких сердца в разных странах, два одиноких сердца, что разбиты, возможно, сойдутся вновь.

<<>>

— Этот человек был великим майором, который любил свою страну и народ, дорогой. Он честно служил, делая всё ради страны. — Он твой друг, дедушка? — Нет, дорогой, не друг. — А мне он был другом? — Он был твоим дедом, дорогой. «Моя любовь не смогла отпустить меня, и я решил отдаться ей с головой. Прости, что бросаю тебя в этой лачуге одну, но я более не могу. Пойми меня, родная, пойми, что не люблю. Я хотел наполнить наш быт радостными эмоциями, но, к сожалению, не могу: не моя это жизнь. Прости, я тебя любил, но не так, как люблю другого человека. Без него не смогу я более жить, с ним хочу состариться и умереть».