No Good Deed (Goes Unpunished)

      Илье некого винить, кроме самого себя.       И это правда самое ужасное.       Ладно, не самое.       Самое ужасное во всей этой истории то, что он больше не может обнять Шейна, пускай даже фраза «ты сам творец своих страданий» звучит не лучше.       Но это правда. Илья сам виноват в своих бедах. Он может сколько угодно винить всех и вся, но в конечном счёте всё сводится к нему одному.       Мама бы не ушла, если бы Илья нашёл причину, по которой она могла бы остаться.       Папа бы не разочаровался в нём так сильно, если бы Илья приложил больше усилий, чтобы он мог им гордиться.       Алексей не испытывал бы к нему такой ненависти, если бы Илья не был настолько безрассуден, что связался с Сашей.       Рекс не остался бы один, если бы Илья придумал, как найти ему дом.       Шейн не был бы так убит горем, если бы Илья ему не солгал. Шейн не злился бы на него, если бы Илья его не обманул. Шейн не сбежал бы, будь Илья хотя бы наполовину таким порядочным, каким притворялся.       Так что да, всё верно. Это он во всём виноват. Во всём.       Тяжело, когда некого винить в своих бедах. Жизнь намного проще, когда можно перевести на кого-то стрелки, а не смотреть на себя в зеркало.       Но сейчас Илья не смотрит в зеркало. Он не может заставить себя смотреть на лицо, из-за которого Шейн плакал.       Вместо этого он решает заставить себя ещё больше страдать и смотрит на другое лицо, вернее мордочку, которую он недавно разочаровал. К сожалению, таких вокруг слишком много. — Прости, — шепчет Илья по-русски. — Прости, что всё испортил. Прости, я вечно всё порчу.       Рекс в ответ тявкает, как будто ему нет дела до извинений Ильи. Ладно, справедливо. Извинения ничего не исправят.       Илья знает.       Он тысячу раз извинялся перед Шейном, но это ничего не поменяло. Он и сам не понимает, почему думал, что его извинения прокатят.       Может быть, потому что, поменяйся они местами, он бы в ту же секунду принял Шейна обратно. Но, с другой стороны, Шейн никогда бы так не поступил ни с ним, ни с кем-либо другим. Шейну вообще не пришлось бы лгать и притворяться, что его любят.       Они действительно не созданы друг для друга, да? — Прости, Рекс, — повторяет Илья для верности. — Думаю, он был бы тебе хорошим другом.       Он не думал, что Шейн действительно усыновит Рекса или что-то в этом роде. Это просто принятие желаемого за действительное.       Кроме того, мысль о том, что Рекс и Аня будут расти в одном доме, доводила его до сладкого безумия.       Но теперь этому не бывать, верно?       Как же обидно, что этому не бывать. Ещё обиднее, что ему некого винить. — Он бы и для меня был самым лучшим, — тихо признаëтся Илья, вздыхая и прижимаясь к щенку. — Можно поискать русских эмигрантов в городе. Может, что-то и получится.       За последнюю неделю все так добры к Илье.       Даже Светлана ни разу не назвала его придурком, когда они вчера вечером разговаривали по телефону. Так очевидно, что все его жалеют.       Как там говорят по-английски? Не пинай собаку, когда она лежит. Глупая идиома. Не стоит пинать собак, даже когда они на ногах.       Но все такие милые. Даже Трой.       Это странно. Да просто бесит. И очень неловко.       Илья этого терпеть не может.       Они должны были бы злиться на него. Они должны были бы сказать: «я же тебе говорил», «сам заслужил» и «ты правда думал, что у такой чудовищной лжи будет счастливый конец?».       Но ничего из этого они не говорят. Все только для тошноты поддерживают его.       Придурки. — Что ты сказал? — устало спрашивает Илья. — Для Рекса, — поясняет Трой, подходя к Долли Поутон — идея Харриса, конечно, — чтобы подготовить её к тренировке. — Благодаря тебе он теперь двуязычный. Мы можем указать это в его документах. Это может повысить его шансы. Я могу попросить Харриса поделиться информацией о его усыновлении в любых группах русских эмигрантов или диаспор в Монреале. Уверен, он найдет что-нибудь в Facebook. — Ладно, — коротко отвечает Илья.       На самом деле, неплохая идея, учитывая, что им так и не удалось пристроить Рекса другими путями. Хотя ему кажется неправильным, что Рекс найдет себе русского друга и это будет не Илья. Невероятно эгоистично с его стороны — и к тому же слишком собственнически. Неудивительно, что он потерял Шейна. — Знаешь, он был прав. — Кто? — Твой мальчик, — уточняет Трой. — Мы слишком балуем Рекса. — Он не мой мальчик, — бормочет Илья, играя с лапкой Рекса. — И что плохого в том, чтобы его баловать? Эти пëсики заслуживают любви. — Да, конечно, но иногда дело не в том, чего они заслуживают, а в том, что им нужно, — пожимает плечами Трой. — Большинство собак не выживают зимой на улице. Ты же знаешь. Рекс прошёл через многое, ему приходилось постоянно убегать, чтобы остаться в живых. Он не в депрессии, Илья. Он встревожен. Он всё ещё в режиме выживания. Ему нужна стабильность. — И объятия, — добавляет Илья. — От одного и того же человека. В то же время. Тем же образом, — мягко говорит Трой. — Ему нужен стабильный распорядок дня, чтобы перестать так сильно волноваться. — Ты очень требовательный, Рексио, да? — вздыхает Илья по-русски, уткнувшись лицом в шёрстку щеночка. — Ничего страшного. Мы найдем для тебя самых заботливых родителей. — Я попрошу Харриса сразу же опубликовать пост в Facebook, — сообщает Трой, проходя мимо Ильи с Долли Поутон. — Думаю, у нас всё получится. — Спасибо, — Илья тихо выдыхает, надеясь, что и у них действительно всё получится. — Ты хороший тренер-дрессировщик, знаешь? — Знаю. — Трой подмигивает ему. — Главное, давать собакам то, что им действительно нужно, а не то, что, как нам кажется, им нужно.       Илья жалеет, что не услышал этих слов два месяца назад, когда решил, что Шейна нужно спасти и утешить, вместо того чтобы спросить, что ему нужно в тот момент.       Может быть, если бы он потрудился спросить, Шейн сейчас ужинал бы с Ильей. А может, он просто выдаёт желаемое за действительное.       Он не знает, что нужно Шейну сейчас.       Но он точно знает, что не Илья. Это стало ясно, когда Шейн не выходил на связь всю последнюю неделю. — Ты в порядке? — спрашивает Трой, останавливаясь у дверей питомника. — Хочешь потусить сегодня вечером? — Посмотрим, — отвечает Илья. — Ты же не собираешься снова прокрасться в приют и торчать в питомнике всю ночь напролёт? — в голосе Троя слышна тревога.       Ладно, может, Илья и правда часто так делает. Чересчур часто. Особенно в последнее время. Но, в отличие от всех остальных в приюте, Илье особо не к кому возвращаться, кроме Ани, а она предпочитает тусоваться здесь. Не дай Бог, если мужчина позволит своей дочке сесть на шею и свесить лапки. — Хватит следить за мной, Барретт, или я расскажу твоему парню, что, по-твоему, «Натурал глазами гея» пропагандирует розовый капитализм, и тогда мы оба останемся одинокими и несчастными. — Ты не посмеешь! — возмущается Трой, явно оскорблённый, а затем бросает на Илью нежный взгляд. — Кстати, я тут подумал, что вы очень мило смотритесь вместе. — Ты такой геюга, — замечает Илья. Трой показывает ему средний палец.

***

      Его планы спокойно провести ночь в приюте рушатся, когда вечером ему приходит сообщение от Скотта Хантера.       Тот написал, что ему нужен Илья, чтобы отработать смену.       Сначала Илья проигнорировал сообщение, но потом Хантер добавил: «Ты у меня в долгу, Розанов», — и прислал десяток эмодзи с цветочными букетами.       И вот он снова в «Стэнли», где всё началось, в очередной пятничный вечер.       Его накрывает тошнотворное чувство дежавю, когда он берёт у Уайатта запасной фартук и накидывает его на себя. Он решает сначала выйти на задний двор, может быть, покурить, чтобы набраться терпения и пережить эту вечер, но тут понимает, что у него больше нет с собой сигарет.       В его жизнь ворвался Шейн и перевернул всё с ног на голову. Ладно-ладно, Илья сам сделал всё, чтобы влиться в жизнь Шейна.       Но в любом случае всё перевернулось с ног на голову, и Илья не знает, как вернуть это на круги своя.       В конце концов, он умеет только всё портить, а не исправлять.       Он выходит через заднюю дверь и видит Луку и ещё нескольких молодых официантов, которые что-то яростно обсуждают. Увидев Илью, они тут же выпрямляются и одаривают его самой искренней улыбкой в духе «мы не про тебя говорили, честное слово».       Илья вздыхает и возвращается в ресторан.       Он не злится на Луку за то, что тот рассказал им о случившемся. Если он не хочет, чтобы люди сплетничали о нём, то, наверное, самому не стоит лезть в чужую жизнь.       Опять же, во всём виноват он сам. — Илья! Илья, подожди! — Лука бежит за ним и догоняет его возле кухни. — Прости, я не… я не был в приюте из-за экзаменов. Ты в порядке? — Я в порядке.       Илья улыбается, и его совершенно не волнует, выглядит это искренне или нет. Но очевидно, что он не в порядке, потому что Лука делает очень грустное лицо.       Господи. Да когда уже это закончится?       Илья решает сменить тему: — Как Луна? — Живёт свою лучшую жизнь! — бодро отвечает Лука, тут же улыбаясь, и, честно говоря, именно поэтому Илья занимается тем, чем занимается. Только собаки способны на такое. — Может, мы скоро сможем поиграть с Аней? — Да, — легко соглашается Илья. Если он — депрессивный неудачник, это не значит, что Аня тоже должна страдать. — Розанов! — рявкает Хантер, сверля его взглядом из кухни. — Я просил тебя прийти сюда не для того, чтобы стоять и болтать в коридоре. Столик 21. Вперёд.       Илья закатывает глаза и смотрит на Луку. — Не взрослей, Лука. Это отстойно.       Лука хихикает, прежде чем прочистить горло. — Тебе следует, э-э, пойти и принять их заказ.       Илья старается не обижаться на это. Что бы о нём ни говорили, он хорошо справляется со своей работой — и здесь, и в приюте. Почему сегодня все на него наезжают?       То, что он не впал в уныние после того, что случилось с Шейном, — настоящее чудо. Если бы он мог позволить себе не обращать внимания на все социальные обязательства взрослого человека и просто сидеть дома с ведëрком мороженого и смотреть «Форсаж», это было бы идеально.       Но, возможно, здесь ему не окажут должного сочувствия. И хорошо. Может, он вообще ничего не заслуживает.       Илья проходит мимо Хантера, ослепительно улыбаясь, и, подойдя к столику, достаёт блокнот. — Здравствуйте. Меня зовут Илья, и сегодня вечером я буду вашим официантом. Могу я предложить вам что-нибудь выпить?       Парень за столиком резко дëргается, едва не опрокинув стоящий рядом пустой бокал. Илья инстинктивно подхватывает его и ставит на место, заметив пару ошеломлëнных карих глаз, устремлённых на него.       И тут Илья чуть сам не роняет бокал.       Шейн так прекрасен. Как же он прекрасен!       Его веснушки потемнели, на переносице появились новые, а весеннее солнце раскрашивает его лицо, словно оно его любимое полотно.       Голубой блейзер ему очень идет, и Илья удивляется, почему он никогда не надевал его, когда они были вместе. Новый? Его тоже купила мама? Или он сам его купил? Чтобы произвести на кого-то впечатление?       Илья не знает. Потому что он больше не участвует в жизни Шейна. Он не слышит, как Шейн рассуждает о своей маме, и не читает списки покупок. Почему-то он скучает по этому так же сильно, как и по самому Шейну. Он скучает по всему, что дал ему Шейн.       И это самое ужасное.       Шейн дал ему так много — столько разных частей себя. По сути, всего себя.       А Илья почти ничего ему не дал.       Они были обречены с самого начала. — Шейн, ты в порядке?       Только сейчас Илья замечает, что Шейн не один. Конечно же, он не один. С чего бы ему быть одному?       Он не сделал ничего плохого. Ему не в чем себя винить. Ему не за что себя наказывать.       В отличие от Ильи.       Илье не нужен бейджик с именем, чтобы узнать этого человека. Он и так его знает. Просто знает.       Кроме того, он уже видел этого человека здесь. На самом деле много раз. Слишком много раз.       Он должен быть уродливым.       Это его первая мысль.       Если Бог существует и он милосерден, то Ник Уилсон должен быть чертовски уродливым.       Но это не так.       Он красивый, широкоплечий, у него платиновые светлые волосы, которые идеально причесаны.       Это так чертовски несправедливо.       Глядя на него сейчас, становится яснее, чем когда-либо, что у них двоих ничего бы не получилось.       Ник выглядит таким… таким цельным.       Он похож на человека, которому сшили одежду на заказ. Он выглядит как человек, который не пользуется шампунем в качестве геля для душа.       Он похож на парня Шейна Холландера. Он выглядит как положено.       Что ж, Илья с треском провалил роль Ника Уилсона. А теперь он смотрит на оригинал. Да, сейчас, когда он смотрит на оригинал, всё кажется почти комичным. О чëм он только думал, пытаясь это провернуть? Неужели он настолько самонадеян, что решил притвориться этим парнем?       Ник изначально должен был вписаться в жизнь Шейна, и ему это удаётся.       Он безупречен.       У него аккуратные линии и идеальные углы. Он предсказуем и собран — такой человек идеально вписывается в обстановку, не нарушая ничего вокруг. Его можно взять и поместить прямо в сердце Шейна.       У Ильи нет такой роскоши.       Он слишком большой и слишком неровный. У него слишком много острых углов, слишком много несостыковок.       Илья не квадратный. Он, блядь, шестиугольный.       В нём нет ничего идеального.       Ни в том, как он себя чувствует. Ни в том, как он любит. Ни в том, как он существует.       Он не впишется ни в сердце Шейна, ни в его жизнь.       И будет больно тому, кто попытается вписаться в его жизнь.       Теперь он это знает. Он знал это всегда.       Чтобы любить его, нужно прилагать слишком много усилий. Вот почему маме приходилось так стараться, чтобы показать ему, что это правда.       Чтобы любить его, нужно давление. Вот почему у его отца всегда были условия, которые Илья не мог выполнить.       Чтобы любить его, нужна жестокость. Вот почему Алексей никогда не мог сказать доброго слова, не сопроводив его оскорблением или уничижительным замечанием.       Так что он всё понимает. Он понимает, почему у них ничего не вышло.       Такого, как Илья, нельзя мягко впустить в жизнь Шейна.       Его пришлось бы втискивать в неё, проталкивая на каждом шагу, пока Шейн не начал бы сходить с ума.       Илья должен быть благодарен, что остановился, пока всё не стало слишком кровавым и разрушительным. — Шейн? — повторяет Ник. — Детка, ты в порядке?       Илья сбегает. Конечно же, сбегает. В конце концов, это у него получается лучше всего.       По пути он отталкивает Хантера, который имеет наглость пытаться заставить его вернуться, и направляется прямиком к чёрному ходу.       У них же свидание, да?       Это их первое свидание? Они решили начать всё сначала? Поэтому они здесь?       Или у них уже были свидания?       Шейн готовил для него? Шейн его целовал? Шейн ему отсасывал?       А что, если бы Шейн показал ему, как он складывает полотенца? С этим серьёзным личиком, которое Илье всегда до чëртиков хотелось зацеловать.       Блядь, какая же это пытка.       Задняя дверь хлопает. — Розанов. — Хантер, дай мне передохнуть! — Илья стонет, закрыв лицо руками. — У меня и так намечается катастрофа. — Ничего у тебя не намечается. Ты сам ходячая катастрофа, — усмехается Хантер, не выказывая ни капли сочувствия. — Так что? Просто сбежишь оттуда? После всего того дерьма, что ты натворил за последние два месяца? И даже не попытаешься?       Илья недоверчиво смотрит на него. — Ты что, всё это спланировал? — Лука рассказал нам, что произошло. Уайатт заметил, что Ник Уилсон забронировал столик на двоих на сегодня. Ну, а я рискнул, — сообщает Хантер слишком небрежно, как будто он, блядь, не играет с жизнью Ильи. — Почему ты мне помогаешь? — подозрительно спрашивает Илья. — Потому что тебе это, блядь, нужно. — Хантер закатывает глаза. — Выдал себя за другого парня, Розанов? Что, чëрт возьми, с тобой не так? Ты мог попасть в тюрьму! — Тебе бы это пришлось по душе, да? — усмехается Илья. — Ты ненавидишь меня. — Никто тебя не ненавидит, — раздражённо говорит Хантер. — Видит бог, ты всем действуешь на нервы. Но мы к этому привыкли. Может, и твоему парню нужно время, чтобы привыкнуть к тебе.       Илья сжимает зубы. — Я ему не нужен. — Послушай, — Хантер потирает переносицу. — Я работаю здесь уже десять лет. Я умею их считывать. Так что поверь мне, когда я говорю, что этот парень не хочет сейчас находиться в этом ресторане. — Может, ему не нравится еда, — бормочет Илья. — Я передам Буду, что ты это сказал, — говорит Хантер, предатель. — Тебе стоит с ним поговорить. — Он там с Ником. Не со мной. Он явно принял решение.       Хантер вздыхает. — Знаешь, это непросто. — Непросто выбрать меня? Да, я знаю, — тихо фыркает Илья. — Хватит думать только о себе. У людей свои проблемы, — серьёзно говорит ему Хантер. — Это непросто. Все эти свидания. Особенно для квир-людей. Это не может не отразиться на тебе. — О, так теперь мы жалеем тебя, — усмехается Илья. — Помнишь тот первый вечер, когда он был здесь? — спрашивает Хантер, мудро решив проигнорировать выпад Ильи. — Он несколько часов ждал этого парня. Несколько часов, Розанов. Он не уходил.       Илья помнит. Конечно же, он помнит.       В глубине души он спрашивает себя, не поэтому ли он сделал то, что сделал. Чтобы хоть мельком увидеть этого парня, который не сдавался.       Что это за парень, который отчаянно хочет любви? Каково это — быть любимым таким парнем?       Может быть, в тот вечер не только Шейн был в отчаянии. — Многие в этом мире любят напоминать нам, что нас трудно любить, — тихо говорит Хантер. — Поэтому, когда кто-то наконец выбирает нас, мы цепляемся за него сильнее, чем следовало бы. Мы встречаемся так, будто пытаемся что-то доказать самим себе. Что мы достойны любви.       Илья тихо вздыхает и смотрит на мужчину. — Хреново ты умеешь подбадривать. Теперь я в ещё большем дерьме, чем раньше. — Я хочу сказать, что твой парень — боец. Так что, может, стоит пойти туда и дать ему что-то, за что стоит бороться, — легко говорит Хантер, как будто Илья не готов буквально встать на колени ради второго шанса. — И как я должен это сделать, пока он сидит и ужинает с мистером Совершенством? — сухо спрашивает Илья. — Ты справишься с этим пафосным придурком, — ухмыляется Хантер. — Делай то, что у тебя получается лучше всего, Розанов. Запугай его.

***

      Вернувшись к столику № 21, Илья понимает, что за последние десять минут его никто не обслуживал. Такое ощущение, что вся команда в курсе этого плана и помогает ему, буквально рискуя получить плохой отзыв на Yelp во имя любви.       Он так сильно любит этих идиотов.       Илья еле сдерживает слëзы и, откашлявшись, говорит: — Извините, мне нужно было в туалет. Вы готовы сделать заказ?       Шейн поднимает на него взгляд, тут же опускает его обратно на пустую тарелку, но перед этим бросает короткий взгляд на спину Ильи. Если Илья и затянул свой фартук потуже, чтобы задница немного выпирала, то это его личное дело. Ну, правда же. — Весьма долгий перерыв на туалет, — бормочет Ник и смотрит на Шейна. — Поверить не могу, что никто не догадался принять у нас заказ. С тех пор как я был здесь в последний раз, это место сильно изменилось в худшую сторону. — Часто бываете здесь? — спрашивает Илья, изображая любопытство. — Я видел вас здесь со многими мужчинами. Но этот — самый красивый из них.       Ник и Шейн смотрят на него, разинув рты.       Шейн пытается что-то сказать, но Ник опережает его, слегка нахмурившись. — Что за акцент? Литовский? У нас в Канаде сейчас много славянских иммигрантов, да, Шейн? — Литва — прибалтийская страна, а не славянская, — поправляет Шейн почти на автопилоте, и Илья готов расцеловать его прямо тут. — Верно, — Илья старается не зазнаваться и смотрит на Ника. — Я русский. У меня русский акцент.       Ник ахает. — Эй, а тот парень, который тебя обманул, он ведь тоже был русским?       Точно.       Значит, Шейн ему рассказал. Конечно, рассказал. Он до боли честен в этом. Хотя Илья вряд ли что-то в этом смыслит. — Впрочем, не стоит удивляться, — продолжает Ник, не дожидаясь ответа Шейна. — Тяга к преступлениям у них в крови. — Вы так много знаете русских? — спрашивает Илья сквозь зубы. — Я посмотрел много фильмов. И знаю, какими они бывают, — пожимает плечами Ник и подмигивает Шейну. — Точно так же, как я знаю, что корейцы помешаны на уходе за кожей.       Он японец, мудак, — хочет поправить его Илья. Но он ждёт, что это сделает Шейн. Но Шейн молчит. Он вообще ничего не говорит. Просто продолжает смотреть на Ника.       Чëрт.       Может, Ник слишком хорош собой, чтобы Шейна заботил его ничем не прикрытый расизм. Может, Шейн и не против, когда у тебя есть один-два недостатка, если ты богат и успешен.       Жаль, что Илья на мели. — Шейн, ты в порядке? Ты что-то притих, — говорит Ник, нахмурившись. — Наверное, не стоило мне упоминать этого чудика, да?       Это Шейн его так назвал? Шейн назвал его чудиком? Они смеялись у него за спиной? — Я всё же считаю, что тебе стоит заявить на него, — продолжает Ник. — Знаешь, ты мог бы заработать целое состояние. — Мы можем просто сделать заказ? — говорит Шейн, его голос звучит измученно. — Да, конечно, — Ник лучезарно улыбается и поворачивается к Илье. — Мне матчу со льдом с кокосовой водой, овсяным молоком и легкой корицей.       Илья записывает эту блевотину, прежде чем поворачивается к Шейну: — А для вас? — Только воды, пожалуйста, — всё так же тихо отвечает Шейн. — Тебе нужно что-нибудь съесть, Шейн, — говорит Илья, не в силах сдержаться и забывая о формальностях.       Он бросает заказ на напитки проходящему мимо ЛаПоинту, а затем снова переключает внимание на Шейна: — У нас есть «Альфредо» с нутом. Звучит неплохо? — Да, пусть закажет, — Ник машет рукой, хмуро глядя в меню, а затем поднимает глаза на Илью. — Я буду салат из кудрявой капусты с авокадо, поджаренными семечками, маринованным фенхелем, без гренок и с заправкой отдельно.       Илья не отводит взгляда от Шейна. — Хотите что-нибудь ещё? — Думаю, вам следует записать мой заказ, — говорит ему Ник. — Иначе вы всё напутаете. — Я запомнил, — легко говорит Илья, потому что он работает здесь уже много лет. — Окей, повторите, — приказывает Ник. — Я хочу, чтобы вы повторил всё, что я только что сказал. — Я буду салат из кудрявой капусты с авокадо, поджаренными семечками, маринованным фенхелем, без гренок и с заправкой отдельно. Думаю, вам следует записать мой заказ. Иначе вы всё напутаете. Окей, повторите. Я хочу, чтобы вы повторили всё, что я только что сказал, — послушно повторяет Илья. — Я правильно сказал, сэр? — Наглость в чистом виде, — громко усмехается Ник. — Я же тебе говорил, детка. Обслуживающий персонал в наши дни действительно нуждается в обучении этикету. Я бы вызвался добровольцем, если бы не был занят на работе более важными делами. — Например, какими? — спрашивает Илья, не в силах сдержаться. — Спасать хоккеистов от очередного иска о сексуальных домогательствах? — Что ты только что… — Я пойду оформлю ваш заказ, — быстро говорит Илья и уходит на кухню.       Может, он и перегнул палку, но ничего не мог с собой поделать.       Этот уëбищный Ник? Серьёзно?       Он знает, что Шейн может найти себе кого-то получше.       Неужели в Монреале не осталось приличных парней?       Илья набрасывает заказ на листочек и отправляет его на кухню, тихонько стукнувшись головой о дверь. — Что значит, ты тоже плюнул? Я тоже собирался плюнуть. — Нет, придурок. Я должен был плюнуть, а ты должен был помешать. — Ну, твои инструкции были не очень-то понятны! — Что здесь происходит? — требует ответа Илья, открывая дверь на кухню и хмуро глядя на официантов. — Эй, маленький вопрос. — Янг чешет затылок. — Сколько слюны может выдержать человеческий организм без последствий? — Зависит от отверстия. — Илья пожимает плечами. — Что вы делаете? — Ничего. Просто обсуждаем биологию. — ЛаПоинт лучезарно улыбается и передаёт поднос. Кстати, вот матча для столика 21.       Илья бросает на них подозрительный взгляд, берёт заказ и стакан воды и возвращается к столику.       Но Ника там нет.       Может, он ушёл со свидания. А может, и вовсе съебался с планеты Земля.       Он аккуратно ставит на стол матчу и воду и откашливается. — Как прошло твоё свидание?       Шейн поднимает на него глаза. — Ты правда здесь работаешь или снова притворяешься, чтобы одурачить кого-то другого?       Вся бравада разом улетучивается. Илья не знает, что сказать. — Шейн. Нет. Я не дурачил тебя… — Хотя я чувствую себя идиотом, — говорит ему Шейн, отводя взгляд, — я чувствую себя грëбаным идиотом. — Ты не идиот. Это я… я настоящий идиот, — говорит ему Илья. — Потому что ты думал, что тебе это сойдёт с рук? — спрашивает Шейн. — Потому что я думал, что, если буду притворяться кем-то другим, я тебе понравлюсь. — Илья устало улыбается. — Надо было догадаться, что тебе никогда не понравится такой, как я.       Шейн открывает рот, чтобы ответить, но тут громко скрипит стул, и Ник откидывается на спинку. Он смачно прихлëбывает и довольно мычит. — О, мне нравится такая густая текстура.       Шейн снова смотрит на свою пустую тарелку. Илья вздыхает. — Скоро принесут еду? — спрашивает Ник, а затем поворачивается к Шейну. — Что-то долго, детка. Давай поедем ко мне на десерт, а?       Ладно, нет.       К чëрту всё это.       К чëрту Ника и его дурацкую матчу со вкусом слюны. К чëрту Скотта Хантера и его дурацкую философию.       Илья сейчас поедет домой и обнимет Аню. — Я пойду, — говорит Илья, обращаясь скорее к Шейну, чем к его другу. — Приятного ужина. — О, супер. Мы всё равно не собирались оставлять тебе чаевые, — говорит Ник, не отрываясь от соломинки, и начинает рассказывать историю об одном из своих клиентов.       Илья не задерживается, чтобы послушать.       Он даже не оборачивается, чтобы узнать, смотрит ли Шейн ему вслед.       Он и без того уверен, что Шейн не стал бы этого делать.

***

      Единственным светлым пятном за весь вечер становится момент, когда Илья выходит через заднюю дверь и видит, что ЛаПоинт уже там и закуривает сигарету.       Илья смотрит на него с подозрением, пока мальчик не протягивает ему сигарету и не убегает.       Илья медленно затягивается, чувствуя, как дым проникает глубоко в лёгкие, а затем тихо выдыхает его, наполняя воздух дымом и сожалением.       Но покой длится недолго. Покой не для Ильи Розанова.       Задняя дверь резко распахивается, и Илья громко стонет: — Хантер, блядь, оставь меня в покое, или я расскажу твоему мужу, что у тебя фетиш на подмышки!       Но это не Хантер стоит там и хмурится.       Это Шейн.       Он подходит к Илье, чертовски сексуальный в этом дурацком голубом блейзере, и протягивает ему тарелку. — Что это за хрень?       Илья в замешательстве смотрит на еду. — Твой заказ, Холландер. Ты же хотел «Альфредо», да? — Я знаю, что это мой заказ, — говорит Шейн с явным раздражением. — Что это значит? — Это значит, что ты должен его съесть, — недоверчиво говорит Илья. — Что с ним не так? Теперь тебе не нравится нут? — Мне очень нравится нут, — фыркает парень. — Почему гарнир сбоку, чëрт возьми? — Тебе так больше нравится, да? — говорит Илья, приходя в ещё большее замешательство. — Когда гарнир подают отдельно, а не посыпают им блюдо. — Я не просил подавать гарнир отдельно. — Шейн хмурится. — Нет, но тебе так нравится, — пожимает плечами Илья. — Ты гость, а я просто делаю свою работу… — Хватит делать то, о чëм я тебя не просил! — рявкает Шейн, заставляя Илью замолчать. — Не твоё дело — помнить, как я люблю гарнир. И уж точно было не твоё дело влезать в моё свидание, когда я не дождался другого парня!       Точно.       Он злится. Даже в ярости. Конечно, злится. У него есть на это полное право.       Вот что делает Илья, чтобы быть человеком. Он их бесит. Выводит из себя других людей. И сам не понимает, почему до сих пор удивляется, когда это происходит. Всё же до абсурда очевидно.       Взгляд Шейна перескакивает с гарнира на тарелке на сигарету в руке Ильи. Он громко фыркает. — Значит, ты куришь. Ну конечно. А хоть что-то, из того, что ты мне говорил, было правдой? — Какое это имеет значение? — огрызается Илья. — Возвращайся к своему идеальному парню! — Нет-нет, не надо злиться. — Шейн решительно качает головой. — Я не злюсь, — говорит Илья, хотя на самом деле он в бешенстве.       Шейн устало вздыхает. — Зачем ты это сделал?       Илья хотел бы знать, как давно его мучает этот вопрос. Какие же ответы рождались в его прекрасной, склонной к размышлениям голове? — Ты выглядел грустным. Я не хотел, чтобы ты грустил, — говорит Илья. Конечно, это не вся правда. Но сейчас у него нет сил на объяснения. — А, ну да, понимаю. Ты хотел быть рыцарем в сияющих доспехах. Ты солгал мне из жалости… — Не из жалости! — говорит Илья резче, чем хотел. — Это была не жалость. — В любом случае, я спрашивал не об этом. — Шейн пожимает плечами, как будто не верит Илье. — Почему ты лгал мне так долго? Что ты имел в виду, когда сказал, что мне никогда не сможет понравиться кто-то вроде тебя? — Почему это имеет значение? — Илья спрашивает снова, на этот раз гораздо более измученно. — Потому что я хочу знать! — Шейн стонет. — Потому что ты решаешь за меня! Снова! — Потому что я знаю, кто я! — кричит Илья. — Я тоже тебя знаю! — Шейн кричит в ответ. — Нет, не знаешь, — Илья с грустью усмехается. — Ты не знаешь меня, Шейн. Я не позволял тебе узнать меня. Я не могу тебе нравиться, потому что ты меня не знаешь. А если ты узнаешь меня, я тебе не понравлюсь точно.       В конце концов, это так банально.       Шейн просто смотрит на него, глаза наполняются слезами.       Ну вот, Илья сделал это снова.       Он лишь надеется, что в последний раз.       Потому что после этого он уходит.       Как и должен был поступить два месяца тому назад.

***

      Прелесть собак в том, что они не осуждают.       Рекс не мешает Илье плакать уже десять минут, и щенулю не заботит, что его милый ковбойский жилет, который для него сшила Хлоя, промок от слëз и соплей.       А вот люди вечно лезут не в своë дело. Даже такие хорошие, как Галина. — Трой сказал мне, что ты тут хандришь, — говорит она ему, и на русском эти слова почему-то звучат жëстче. Может, это потому, что он слышит их так: «Хватит плакать. Вставай. Хватит. Ты жалок». — Это из-за Шейна? — спрашивает Галина. — Нет. — Илья вытирает нос. — Мне грустно, что Рекс умрёт здесь — в одиночестве и печали. — Он может жить и умереть здесь, — отвечает Галина, потому что она не собирается утирать ему сопли. — Но он не будет одинок. Мы с тобой будем любить его. И все остальные тоже. — Трой говорит, что мы должны попробовать связаться с русской диаспорой, — говорит Илья, в основном самому себе, потирая татуировку на ладони. — Мама забрала бы его не задумываясь. — О, не сомневаюсь, — Галина искренне смеётся. — Особенно, если бы ты попросил её.       В хорошие дни Илья думает об этом. О переезде в Канаду со своей мамой. О том, какая жизнь была бы у него, если бы она всё ещë была здесь.       В плохие дни он вообще о ней не думает. Просто смотрит в стену. — Она бы во мне разочаровалась. — Илья шмыгает носом, пытаясь разгладить складки на жилете Рекса. — Из-за того, что я сделал с Шейном. — Мне хотелось бы думать, что она бы поняла тебя, — пожимает плечами Галина. — Поняла что? — усмехается Илья. — Что я солгал и нарушил закон? — Что ты отчаянно нуждался в любви, — поправляет его Галина. — Она знает цену того, когда её не хватает.       Илья крепко закусывает губу.       Он знает, что в конце концов это ничего бы не изменило. Он мог бы подарить ей всю любовь в мире, и этого всё равно было бы недостаточно, чтобы она осталась.       Но, возможно, этого было бы достаточно, чтобы она ушла немного мягче.       Он полагает, что так никогда и не узнают правду. — Я не говорю, что ты не делал ничего плохого. Конечно, это не так, — осторожно продолжает Галина. — Но что ещё хуже, Илюша, так это то, что ты не используешь свой шанс всё исправить. — Ничего уже не исправишь, — говорит ей Илья. — Я ему не нравлюсь.       Галина долго смотрит на него, а потом на её лице снова появляется та грустная улыбка, которую она приберегает только для Ильи и безнадёжно больных собачек. — Мне кажется, это ты себе не очень нравишься.       Илье нечего на это ответить. Поэтому он молчит. — Надеюсь, однажды ты поймешь. Настанет время, когда ты перестанешь спрашивать себя, почему мы все так сильно тебя любим, — говорит ему Галина. — А до тех пор, Илья, я надеюсь, ты позволишь нам любить тебя. Потому что мы правда тебя любим. Очень сильно любим.       Илья снова вытирает нос и зарывается лицом в мех Рекса. — У тебя это получается лучше, чем у Скотта Хантера. — Не знаю, о чём ты, но пусть будет так. — Галина подмигивает ему, поправляя сумочку. — Запрëшь за собой дверь, да? — Конечно, — Илья умудряется кивнуть и поднимает крошечную лапку Рекса, чтобы помахать на прощание. — Спокойной ночи, Галенька.       Он подумывает немного поиграть с Рексом, но, согласно его распорядку дня — которого, как настаивает Трой, они должны придерживаться во что бы то ни стало, — сейчас время вечернего сна. Поэтому Илья остаётся на полу, а щеночек дремлет у него на коленях, совершенно не обращая внимания на его горести.       И хорошо.       Он и так достаточно огорчил окружающих за свою жизнь.       Он просматривает группы русской диаспоры в Facebook — и, возможно, подумывает о том, чтобы воспользоваться жалостью, которую сейчас испытывают к нему люди, и уговорить кого-нибудь из парней в «Стэнли» забрать Рекса, — когда двери питомника снова скрипят.       Илья поднимает глаза, готовый отчитать Троя за его навязчивость, но видит перед собой парня в голубом блейзере. — Как ты узнал, что я здесь? — удивлённо спрашивает Илья. — Я же тебе говорил, — пожимает плечами Шейн. — Я тебя знаю. — Нет, не знаешь! — вопит Илья, которому уже порядком надоел этот разговор. — Ты знаешь, каким человеком я притворялся, но ничего не знаешь о том, какой я на самом деле… — Я знаю, что ты ругаешься по-английски, когда радуешься, но переходишь на русский, когда злишься. Я знаю, что ты любишь эти дурацкие фильмы про гонки, потому что дело не в машинах, а в семье. Я знаю, что ты любишь использовать тысячу эмодзи в переписке. Я знаю, что ты не можешь вести машину, не слушая музыку. Я знаю, что ты потираешь татуировку на руке, когда в чëм-то не уверен. Я знаю, что ты любишь обнимать собак больше, чем людей. Я знаю, что вся твоя обувь испорчена из-за Рекса… — Рекс за всю свою маленькую жизнь ни разу ничего не испортил… — …и я знаю, что ты позволяешь людям, которые тебе дороги, быть самими собой, даже если за это приходится расплачиваться, — говорит ему Шейн и делает шаг ближе.       Илья может только смотреть на него.       В глазах Шейна появился какой-то безумный блеск, которого Илья никогда раньше не видел. Кажется, этот блеск может уничтожить Шейна, если присмотреться к нему повнимательнее. От него хочется убежать куда подальше. Но Рекс всё ещё спит у него на коленях, а Илья никогда не пасовал перед трудностями.       Поэтому он ничего не предпринимает, пока Шейн пересекает питомник и садится на пол рядом с Ильей. — Я тебя знаю. И знал бы гораздо лучше, если бы ты мне позволил, — ласково говорит Шейн и протягивает руку, чтобы погладить И на ладони Ильи. — Слушай. Почему у тебя татуировка с буквой N если тебя зовут не Ник? Это… это в честь кого-то другого? — Да, в честь Ники Минаж, — отвечает Илья, потому что ничего не может с собой поделать.       Шейн слегка хмурится. — Твоя бывшая девушка?       Илья вздыхает и откидывается назад. — Холландер, ты такое чудо! Никогда не меняйся.       Когда Шейн ещё больше смущается, Илья просто усмехается и поворачивает руку так, чтобы Шейн мог видеть: — Это не N. Это И. Кириллицей, — тихо объясняет Илья. — Ну, I в английском алфавите. В честь Ирины. Irina. В честь моей мамы… Она умерла. — О, — произносит Шейн, и его взгляд смягчается, прежде чем он поднимает глаза на Илью. — Жаль, что ты мне этого не сказал. Жаль, что ты мне так многого не сказал. — Прости, — в тысячный раз говорит Илья. — Мама не одобрит, если я буду врать милому канадскому мальчику. — Может, в таком случае тебе стоит перестать врать, — сухо замечает Шейн.       Илья не знает, как это сделать. В этом-то и проблема.       Всю свою жизнь он подстраивался под людей, чтобы им было проще его полюбить.       Будь забавным. Будь полезным. Будь сексуальным.       Не злись так сильно. Будь сильнее. Не будь таким зависимым. Будь более надёжным.       Любовь никогда не была для него безусловной. Он всегда считал, что её нужно заслужить, выполнив кучу условий.       Даже с Шейном — даже когда он притворялся другим человеком — Илья постоянно что-то просчитывал.       Насколько обаятельным он должен быть сегодня? Насколько сложным он может быть, прежде чем Шейну это надоест? Насколько честной может быть его позиция, прежде чем она всё разрушит?       Самое ужасное, что люди всегда говорят, будто хотят знать правду, пока эта самая правда не становится неудобной.       Илья ни разу в жизни не чувствовал, что любить его удобно.       Так что… нет, он не знает, как перестать лгать. Он не знает, как перестать притворяться кем-то более мягким и простым.       Что, если та его версия, которая является абсолютно реальной, не та, ради которой люди остаются с ним? Что, если любовь существует только до тех пор, пока он может притворяться ради неё?       Так что он игнорирует совет Шейна и решает задать ему более важный вопрос. — Что там с Ником? — Не знаю. — Шейн небрежно пожимает плечами. — Я сказал, что мне нужно идти, и просто ушёл. В последний раз, когда я видел его, он заказывал ещё матчу. — О, нет, бедняжка, он же там совсем один в ресторане! — говорит Илья с притворным отчаянием. — Может быть, кто-нибудь притворится Шейном, чтобы составить ему компанию. — Парень снова пожимает плечами. — Сомневаюсь, что он вообще заметит разницу. — Нет. — Илья качает головой. — Никто не сможет притвориться тобой. Ты слишком особенный.       Шейн прикусывает губу, а потом опускает взгляд на колени Ильи. — Что с ним будет? — Не знаю. — Илья вздыхает. — Моя команда изучает возможность отдать его русской диаспоре, потому что Рекс понимает оба языка. — Он умный парень, — ласково говорит Шейн, поглаживая щенка. — Я могу выложить пост в Instagram и рассказать людям, что он снимался в последних «Звёздных войнах», — говорит Илья, в основном самому себе. — Людям нравятся знаменитые собаки. — Ты же не серьёзно! — восклицает Шейн. — Очень даже серьёзно, — отвечает Илья. — ЛаПоинт хорошо разбирается в фотошопе. Мы можем поместить Рекса в космический корабль.       Шейн тихо вздыхает. — Я тебя люблю. — Да. Да, я сумасшедший, но Рексу нужно найти… — Нет, Илья. — Шейн наклоняется ближе, его глаза невероятно ласковые, лицо болезненно настойчивое. — Я тебя люблю.       Он знает. Он знает. Он знает.       Сердце Ильи замирает. Он тихо выдыхает. Он тоже наклоняется ближе. — Скажи это снова! — Что именно? — Шейн застенчиво улыбается. — Твоё имя или что-то другое? — Да.       Шейн хихикает над этим «да» и протягивает руку, чтобы провести по щеке этого отчаянного парня. — Илья, я тебя люблю.       О Господи!       Так вот как он умрёт. С собакой на коленях и красивым парнем рядом.       Честно говоря, учитывая все обстоятельства, совсем неплохо.       Всю свою жизнь он боялся, что покинет этот мир так, как его родители.       Он хотел бы рассказать об этом маме. Хотел бы, чтобы она узнала, что мир решил стать к нему добрее. — Что случилось? Почему ты так смотришь? — тут же начинает паниковать Шейн. — Я что-то не так сказал? Погоди, ты больше не чувствуешь того же? — Не глупи, Холландер. Конечно же, я чувствую то же самое. Нет. Я чувствую намного больше, — серьёзно говорит ему Илья. — У меня сейчас так тяжело на сердце от чувств. — Легко, ты хотел сказать, — поправляет его Шейн, осторожно кладя руку на грудь Ильи и нежно поглаживая там. — Нет. Тяжело. Мое сердце до краëв наполнено тобой, оно такое тяжёлое и твёрдое. Как камень. Вот-вот лопнет. Погладь его ещё раз. Скажи обо мне больше приятных вещей. Я… чëрт, я сейчас кончу, — Илья громко стонет, извиваясь под прикосновениями парня. — Противный! — смеётся Шейн, ударяя Илью в грудь.       Илья смягчается от этого звука. — Первый раз, когда ты смеëшься благодаря мне. — Я много раз смеялся благодаря тебе, — со всей серьёзностью говорит ему Шейн. — Ты мог притворяться, Илья, но я не притворялся.       Илья. Илья.       Ему нравится, как Шейн произносит это слово — почти неуверенно, как будто боится, что неправильно его произнесёт. Как будто ему во что бы то ни стало нужно произнести его правильно.       Как будто ему важна даже такая мелочь, как имя Ильи.       Илья хочет, чтобы эти забота и внимание окутали его с головы до ног. Он хочет утонуть в них.       Пока что он лишь кивает, а потом неловко оглядывается по сторонам. — Что нам теперь делать? — Ну, надеюсь, мы встанем с пола, куда-нибудь пойдём и нормально поговорим об этом, а потом решим, как нам стать настоящими бойфрендами, — говорит ему Шейн. — Как тебе такой план?       Бойфренды. Бойфренды. Бойфренды.       Илья вдруг понимает, почему Рекс начинает грызть обувь, когда волнуется. — Звучит неплохо, — сглатывает Илья. — Не слышу уверенности в голосе, — хмурится Шейн. — Что, если таким, какой я есть на самом деле, я тебе не понравлюсь… — Илья, клянусь, ещё хоть слово… — Это вполне реальный страх, Холландер! — возражает Илья, поднимая руки. — Всё, что тебе во мне нравилось, — ложь. Может, теперь ты знаешь правду, но ты не осознаешь, сколько лжи было в тех словах и как сильно она тебе нравилась. — Хорошо, — говорит Шейн. — Тогда расскажи мне про ложь. — Что? — Расскажи мне про ложь, которая, по твоему, мне нравилась, — настаивает Шейн, хмуро глядя на него. — И я скажу тебе, почему всё это никогда не имело для меня значения. — Хорошо. — Илья сглатывает, потому что не знает, как ответить «нет» этому личику. И это большая проблема. Но он разберётся с ней в будущем. Потому что, похоже, «будущее» может быть. Срань господня. — Хм. Ладно. Прекрасно. Очевидно, что меня зовут не Ник. — Прекрасно. «Илья» мне нравится намного больше, — отвечает Шейн.       Илья старается не упасть в обморок от этого. Он сосредотачивается на текущей задаче. — Я не говорю по-французски. — И что? Зато ты говоришь по-русски, — Шейн пожимает плечами. — Я не веган. — Большинство людей не веганы. — Я не юрист в сфере развлечений. — Нет, но думаю, ты занимаешься чем-то гораздо более полезным. — У меня нет аллергии на собак. — Да, это было бы проблемой, учитывая твою работу. — Я курю. — Ну, это не надолго.       Илья усмехается, и его сердце становится легче… нет, оно становится тяжелее. Что ж, он переходит к самому тяжёлому. — А ещё я солгал о своей семье. Ну, не совсем. Но в каком-то смысле. Но ты должен знать, Шейн. Моя… моя мама умерла. Как я и говорил. Отец тоже. У меня есть брат и несколько родственников в России. Но они… Короче, у меня не самая лучшая семья. — Ничего страшного, — с лёгкостью отвечает Шейн. — У меня отличная семья, я могу с тобой поделиться.       Илья издаёт жалобный стон и падает вперёд, уткнувшись лицом в шею парня. — И я соврал, что у меня маленький обрезанный член. Он у меня необрезанный. И очень большой. Прости.       Шейн нелепо хихикает. — Да, думаю, я как-нибудь справлюсь с ним.       Илья отстраняется, чтобы посмотреть Шейну в глаза. — Я знаю, что слишком много врал. Я знаю, что это было плохо. У меня проблемы. Да. Я знаю это. Мой мозг подсказывал, что я тебе не понравлюсь, если скажу правду. Прости, что врал тебе, Шейн. Ты мне очень нравишься. Об этом я никогда не врал. — Ты мне тоже нравишься, — шепчет Шейн, обхватив лицо Ильи обеими руками. — И да, у тебя серьёзные проблемы. Но ты мне всё равно нравишься, со всеми твоими «бородавками» и прочим. — Фу, что? У меня нет бородавок! — Илья корчит рожицу. — Только родинки. — Отлично, — хихикает Шейн, — значит, ты мне всё ещё нравишься со всеми своими родинками и прочим. — Хорошо. — Илья немного расслабляется рядом с ним. — Но ты должен пообещать, что больше не будешь лгать людям, чтобы казаться более привлекательным, — серьёзно говорит Шейн. — Ты должен говорить людям правду. И пусть они либо полюбят тебя, либо свалят подальше.       Илья улыбается, но на сердце у него по-прежнему невыносимо тяжело. — Мне это нелегко даётся. Но я обещаю стараться. — Ладно, пока и на этом спасибо, — бормочет Шейн, потому что он столь же великодушен, сколь и прекрасен. Илье чертовски повезло, просто невероятно. — Это касается и Рекса. Не ври о нём. — Но… — Ты же не собираешься рассказывать людям, что он был статистом в «Звëздных войнах», Илья!       Щенуля мягко зевает на коленях у Ильи. Шейн смягчается, бросая на Рекса нежный взгляд, прежде чем поднять глаза на Илью. — Мы что-нибудь придумаем.       Илья внезапно чувствует себя в тысячу раз легче. Не потому что у него есть решение, а потому что он знает, что будет искать его не в одиночку. — Хорошо. — Илья кивает, понимая, что с Шейном и его командой они, возможно, что-нибудь придумают. — Но на крайний случай у нас есть «Звëздные войны». — Договорились. — Шейн ухмыляется и нежно прижимается лбом ко лбу Ильи. — Я люблю тебя. — Да? — шёпотом спрашивает Илья, сам не в силах сдержать всей своей любви к этому парню. — Да. — Шейн кивает и слегка отстраняется, пристально глядя на Илью. — Если ты мне не веришь, думаю, тебе придётся пойти со мной на свидание и убедиться во всём самому. Что скажешь, Розанов?       Звучит как вызов.       Илья не может не согласиться.