Путешественник

Шатов лежал без сна, ворочаясь с боку на бок. Несколько минут назад к нему приходил Эркель с известиями о том, что общество решило с ним распрощаться. Остался последний шаг — передача типографии, и дело будет кончено. Но Шатов не поверил рассказам Эркеля. Его не могли так просто отпустить, он это чувствовал. «Может, стоит всё-таки…», — обрывочно подумал Шатов, поднявшись с кровати. Разумеется, он помышлял о доносе. Он хотел пойти и — объявить всё. Но Шатов решительно не представлял, что такое это всё. У него не было никаких доказательств против «мерзавцев», а предавать себя не хотелось, однако… «Надо решаться, — пронеслось в голове у Шатова, — если сейчас не решусь, всё будет кончено». Он встал и начал спускаться по лестнице. Но повернул Шатов не в сторону ворот, а во флигель к инженеру, сам не зная, почему. Шатов и Кириллов, жившие на одном дворе, почти не видались друг с другом, а встречаясь, не кланялись и не говорили: слишком долго уж они «пролежали» вместе в Америке. Но сейчас Шатов почему-то хотел увидеть Кириллова, быть может, чтобы услышать от него совет и окончательно определиться с решением. Инженер ходил по комнате и даже не услышал, как Шатов вошёл: — Знал, что не спите, — начал гость. — Зачем вы теперь здесь? — спросил Кириллов, остановившись. — Чаю захотелось, — пробормотал Шатов, опустив взгляд. — Ах, это! Сейчас всё будет, минутку… Кириллов начал возиться с чаем, пока Шатов всматривался в ночь за оконным стеклом: — Вот вам новая идея: почему большая часть преступлений совершается ночью? — заговорил он, усмехнувшись. — Света нет, людей нет, — ответил Кириллов, передав чашку Шатову, — ночью мало кто ходит; люди боятся темноты, потому что она — неизвестность, а это страшно. Страшно, когда не знаешь, что будет и от тебя ничего не зависит. Я спать поэтому не люблю. — Но при этом вы всё так же хотите убить себя, — с раздражением произнёс Шатов, поставив чашку на стол, — и неизвестность смерти вас не пугает. — То другое совсем… Лишить себя жизни — моя воля, а лишь проявив своеволие можно сделаться богом… — Никогда не мог понять ваших идей, — покачал головой Шатов, жалея, что понадеялся на совет от такого человека. — О, вы можете понять. Просто они вам неприятны, ведь противоположны вашим. Идеи противоположные всегда трудно понять, но можно, если перестать их ненавидеть. Я вот ваши не ненавижу, и они мне понятны. Ненависть — плохое чувство, — Кириллов налил себе чай и уселся на кожаный диванчик. Гость же продолжил стоять у окна. С минуту помолчали, пока Шатов не сказал, наконец решившись: — Кириллов, как бы вы поступили, если бы видели и слышали о злодеяниях людей, к которым прежде принадлежали? — Молчал, — ответил инженер, внимательно посмотрев на Шатова темными глазами без блеска, а после добавил: — Донести хотите?  — Не знаю, меня терзают сомнения. Я не могу простить этим подлецам их поступков, но ведь я с ними связан. Не подумайте, последствий я не боюсь. Мне скорее гадко от того, что я сам ничем не лучше Верховенского и прочих… — Плохие люди обычно не думают, что плохие. Им всё равно, а вам нет. Значит, вы не такой плохой человек, Шатов; я знаю это. — Слушайте! Кириллов! — воскликнул вдруг Шатов. — Да почему же вы сами молчали бы, если Верховенского презираете? — Общее дело. — Да разве вы не видите, что всё это вздор! — вскричал опять Шатов. — Вздор, но только случай. Тут сама идея важна. Случаи бывают разные, но идея — одна. Если кто-то добивается её не теми средствами — это бросает тень и на человека, и на идею. Много кто после этого не хочет её воплощать из-за исполнения. Но ведь если идея не чудовищная, виноват только человек. Если же происходит донос, другие видят тех, кто воплощал идею, и думают, что она сама и есть зло. — В идеи-то всё и дело, а не только в людях! Они не готовы! Они так далеки от народа, а уже мыслят о всеобщем равенстве! Вы мечтаете о невозможном, Кириллов!  — Знаю, но что ещё мне остаётся? — спокойно промолвил инженер. — Мечты о невозможном есть в самой природе человека. Они сродни вере. Когда есть к чему стремиться — жизнь начинает иметь смысл. Идея будет всегда, а носитель — нет. Для неё только плохие слухи вредны, из-за них число носителей снижается. Я бы не донес. Но вас останавливать не хочу, завтра мне будет уже безразлично. — Что? — опешил Шатов, до этого едва поспевавший за мыслями Кириллова. — Неужели вы всё-таки… — Да, — не дал ему закончить инженер, — примерно в это время. Был уговор. Я возьму на себя всё. Конечно, мне бы хотелось одному, без лишних людей, но… — Погодите! — перебил его Шатов. — Без каких-таких людей? Кто к вам завтра придёт?  — Верховенский. Нужно будет оставить его у ворот, а там… —  Мерзавец! — взревел Шатов. — Мне-то Эркель сказал, что Верховенский уезжает завтра поутру в одиннадцать часов! Правильно я не поверил этому мальчишке! Они меня убить вздумали! — Кто… Как? — Да Верховенский и вся его ватага! Ночью рядом с тем местом, где типография зарыта! Ха-ха, — нервно засмеялся Шатов, — да там и озеро есть! Небось, застрелят, а потом в воду тело забросят!  — Это возможно… — задумчиво проговорил Кириллов, хлебнув чая. — Знаете, Шатов, вам нужно уезжать из города, — сказал он со всей серьёзностью в голосе. — Поезжайте утром. У меня, вот, рубль есть, возьмите, — инженер протянул Шатову деньги. — Да не нужен мне ваш рубль, — пробормотал он. — Вы лучше о себе позаботьтесь. — Я буду здесь, — улыбнулся Кириллов своей невинной улыбкой, — если завтра придут спрашивать, отвечу, что не видел. Верховенский будет в ярости, но это ничего. — Постойте, как это — ничего? Он ведь убьёт вас! Ему же надо на ком-то свою злость сорвать! Кириллов, уезжайте со мной! В конце концов, мы ведь не чужие друг другу люди! Застрелитесь позже, а не когда будет угодно этому подлецу! Вы же сами только что говорили про своеволие! А деньги у меня есть… Поедем в Петербург, в Москву, да хоть снова в Америку!  — Не могу, — сказал Кириллов, не обращая внимания на нервность и горячность Шатова, — поздно. — Как же поздно? Послушайте, даже несмотря на ваши ужасные фантазии и атеистический бред... Вы замечательный человек, Кириллов! Зачем же оставлять себя на растерзание этой сволочи? Вас же более ничего не связывает, кроме договора, который существует только на словах!  — Поэтому и не могут, — повторил инженер, покачав головой, — не могу я от своих слов отказаться. Слишком много лжи и беспринципности. Не хочу, чтобы так. — Но мне будет тягостно знать, что вы умерли за чужое бегство! Мне будет тягостно знать, что именно вы умерли за моё бегство и что вас уже нет на свете! — Звезды светят так красиво. Кириллов встал и прошёл к окну: — Вон та особенно яркая, — заметил он, указав на огонек на ночном небосводе. — Да что вы заладили со своими звездами! — не выдержав, рявкнул Шатов. — Нашли время! — Время как раз то, — заговорил инженер, переведя взгляд с окна на Шатова, — это подарок. Раз денег не хотите, возьмите с собой хотя бы звезду. — Опять ваши бредовые фантазии! С вами решительно невозможно говорить ни о чём серьёзном, Кириллов! — Напротив, вещь серьёзная, послушайте: вы будете в Америке, увидите мой подарок (его свет) и вспомните наш разговор. Инженер оказался совсем близко к гостю (Шатов потом рассказывал мне, что толком даже не успел понять происходящего, будто бы впал в ступор): — И это тоже вспомните, — промолвил Кириллов, поцеловав Шатова в щеку.