Любовь сквозь слёзы

Солнце уже давно зашло за горизонт. Яркий, почти агрессивный свет ночного Нью-Йорка затмивал миллиарды мерцающих звёзд и луны, оставляя лишь мрачный, будто выцветший небосвод. Где-то вдалеке гудели клаксоны, и этот звук эхом метался между кирпичных стен. По отдалённым улицам тихо шла молодая девушка двадцати двух лет. Она совсем недавно окончила педагогический университет, став молодым специалистом, и всё ещё путалась в бумажной волоките, краснея при каждой ошибке. Дети очень любили свою учительницу – миссис Олсен, и каждое утро на её столе появлялся криво нарисованный цветок или её любимуя шоколадка с орешками. Этим вечером Элизабет задержалась на работе, ведь директор загрузил именно её дополнительными отчетами, как самого молодого, так ещё и нового педагога. Шея затекла, а от частых мелькающих надписей на бумагах рябило в глазах. Циферблат на правой руке показывал семь вечера, стекло на нём было слегка поцарапано — она всегда цеплялась им о стол, когда вставала или же о школьную доску, вытирая её. Холодный декабрьский ветер играл с её подкрученными светло-русыми локонами, выбивая их из-под вязаного берета. На ней было надето темно-бордовое пальто, закрывающее женское тело до самых щиколоток, слишком легкое для такого ветра, но другого она пока не могла себе позволить. На голове красовался бирет в цвет верхней одежды, который постоянно сползал на левую сторону, стоило ускорить шаг. До съёмной квартиры Элизабет оставалось пройти несколько кварталов. Мысли девушки были уже далеко: она представляла, как снимет туфли, наконец-то стянет влажные от снега колготки и закутается в старый клетчатый плед с жжёной дыркой на углолке. Она мечтала о горячем шоколаде с маршмеллоу, представляя, как сладкая пенка обжигает губы, однако что-то пошло не по плану. Звук шагов за спиной, изначаслбно тихих и отдаленных, стал слишком громким. Грубый мужской голос, низкий и прокуренный, вернул её к реальности, разрезая привычный фоновый шум ночного города. От него пахло одеколоном и чем-то химическим. Элизабет обернулась, дернувшись машинально, но не успела вымолвить ни слова — внезапно её нос и рот были плотно прикрыты белоснежным платком, с резким сладковатым запахом, от которого тут же закружилась голова. Она ощутила, как грубая ткань мужского рукава трётся о её шею, а собственное тело прижато к кому-то массивному и явно сильному. Она попыталась вырваться, царапая ногтями руку незнакомца, однако попытка не обвенчалась успехом; мышцы налились предательской тяжестью. Её тело стало ватным и непослушным, словно его погружали в толщу воды. Веки постепенно тяжелели, и в конечном итоге она зависла в мутном полусознании, где реальность смешалась с обрывками сна. Девушка видела всё, что с ней происходило далее, будто через запотевшее стекло, но помнила лишь смутно. Отдалённые голоса гулко отдавались в ушах, где можно было разобрать лишь вырванные фразы: «Грузи, давай», «Госпожа будет довольна». К группе мягко, едва слышно шурша шинами, подъехал черный внедорожник, блеснув в свете фонарей заляпанными номерами. На заднее сиденье, обитое холодной, чуть потрескавшейся кожей, уложили Элизабет. Последнее, что она ощутила — это смесь запаха табака и машинного масла в салоне. Окончательно провалилась в вязкую, черную пустоту девушка уже на диване в салоне машины, когда автомобиль тронулся с места, мягко качнув её безжизненное тело. Автомобиль двигался крадучись, будто нарочно избегая оживленных улиц. Шины мягко шуршали по мокрому асфальту, а свет фар выхватывал из темноты то облезлые кирпичные стены с разводами плесени, то заколоченные крест-накрест окна заброшенных складов. В такие часы в этих проулках не горело ни одного фонаря — лишь холодный отблеск луны изредка серебрил лужи, подёрнутые тонкой корочкой льда. Здесь, в этом лабиринте безлюдных дворов, сам воздух казался вязким от чьих-то невысказанных тайн, а каждый скрип мусорного бака заставлял редкого прохожего ускорять шаг. Именно в таких местах город терял своё лицо, обнажая изнанку, о которой не писали в туристических буклетах. Спустя полчаса внедорожник резко вывернул на трассу, оставляя позади шум вечно живого, пульсирующего Нью-Йорка. Мелькание неоновых вывесок и рыжих фар такси сменилось сплошной стеной деревьев. Дорога уводила в глушь, прочь от цивилизации, и чем дальше они уезжали, тем гуще и темнее становился лес по обе стороны. Голые ветви сплетались над трассой, образуя подобие чёрного кружевного свода, сквозь который почти не проникал свет звёзд. Лишь изредка вдалеке мелькал одинокий огонёк фермерского дома, чтобы тут же исчезнуть, поглощённый плотным туманом. Трасса тянулась бесконечной серой лентой, убаюкивая мерным покачиванием, пока фары не упёрлись в нечто совершенно чуждое этому дикому пейзажу. Машина замедлила ход и остановилась перед огромными золотыми воротами. Это было видение из другого мира: ажурные завитки металла блестели даже в скупом свете подфарников, переливаясь тусклым, тяжелым блеском. За прутьями решётки угадывалась ухоженная аллея, усыпанная гравием, белевшим, словно сахарная пудра, среди наступающих со всех сторон вековых сосен. Ворота не просто отгораживали частные владения — они служили немой границей между суровой дикостью бесконечных лесов и чьей-то роскошной, ревностно оберегаемой тайной. Задние двери машины распахнулись, впуская в салон колючий ночной воздух, пахнущий хвоей и сырой землёй. Рослый лысый мужчина в чёрном костюме наклонился внутрь, и под тканью его рубашки явственно проступили очертания бронежилета — тяжёлого, плотно облегающего торс. Без видимых усилий, будто Элизабет вовсе ничего не весила, он подхватил её на руки. Голова девушки безвольно запрокинулась, светлые локоны заскользили по жёсткому рукаву его пиджака. Мужчина понёс её к особняку шагом уверенным и размашистым, каким ходят люди, привыкшие исполнять приказы молча и быстро. Поместье открывалось перед ними постепенно, словно нехотя выплывая из предрассветной мглы. Двор, раскинувшийся на несколько гектаров, поражал той сдержанной, холодной красотой, что не кричит о богатстве, а лишь небрежно намекает на него. Идеально подстриженные газоны серебрились от инея, кое-где темнели шапки вечнозелёных кустарников, ровно подогнанных, будто по линейке. В центре бил небольшой фонтан, сейчас безмолвный и затянутый тонкой коркой льда; каменные чаши по его краям поблёскивали в лунном свете, а вода, застывшая на полудвижении, свисала с мраморных лепестков причудливыми сосульками. Вдоль гравийной дорожки, ведущей к парадному входу, выстроились вековые дубы — их голые ветви сплетались где-то высоко над головой, образуя природную арку, которая летом, должно быть, давала густую тень, а сейчас лишь тихо поскрипывала под порывами ветра. Сам особняк возвышался впереди — величественный и вместе с тем строгий. Снаружи он словно сошёл со страниц классического романа: серый камень стен, увитый спящим плющом, высокие стрельчатые окна с частым переплётом, массивные колонны у входа, на которых покоился балкон с кованой решёткой. Над крышей высилось несколько печных труб, тёмных и внушительных, будто караульные башни. Архитектура явно принадлежала какому-то древнему роду — во всём читалась порода и многолетняя история, от которой веяло фамильными портретами и пыльными библиотеками. Однако стоило лысому мужчине переступить порог, как облик дома резко менялся. Изнутри особняк был обустроен совершенно иначе: никакой музейной пыли и тяжёлых драпировок. Просторный холл тонул в тёплом золотистом свете, мягко отражавшемся от кремовых стен. Пол здесь был выложен крупной плиткой под мрамор, но гладкой и матовой, без вычурных узоров. Вдоль стен тянулись панели из светлого дерева, а в центре свисала с потолка люстра — не старинная хрустальная громада, а нечто лёгкое, будто парящее в воздухе, из матового стекла и металла благородных оттенков. Где-то в глубине дома раздавалось мерное тиканье напольных часов, но самих часов видно не было — лишь их неторопливый ритм разносился по комнатам, словно пульс этого огромного, притихшего здания. Мужчина не задержался в холле. Свернув в широкий коридор, он пронёс свою ношу мимо закрытых дверей из тёмного дуба, украшенных лишь серебряными ручками, без единой таблички. Ни один звук не выдавал присутствия других людей, однако в воздухе витал едва уловимый, дымный аромат чьих-то духов — тяжёлый и терпкий, с нотками сандала и горького миндаля. Мужчина ступал тяжело, но удивительно тихо для своих габаритов. Он подошёл к массивной лестнице, перила которой были из того же светлого дерева, что и панели в холле — тёплого, медового оттенка, гладкого настолько, что ладонь скользила бы по нему без единой занозы. Ступени не скрипели под его весом, лишь глухо отдавались где-то в недрах дома. На стенах вдоль лестницы висели картины в тяжёлых рамах — не портреты предков, а нечто абстрактное: размытые мазки масла, в которых угадывались то ли грозовые облака, то ли крылья хищных птиц. Свет здесь был приглушён, исходил от бра, стилизованных под старину, но с современными матовыми плафонами. Он занёс девушку в главную спальню поместья. Комната оказалась под стать всему дому — просторная, с высоким потолком, но без музейной холодности. Стены были окраны в кремовый цвет, по которым едва заметно пробегала серебристая нить, вспыхивавшая искрами, когда на неё падал свет. Единственное, что слегка выбивалось из этого сдержанного, почти медитативного спокойствия, — камин. Сложенный из темного камня,, он занимал чуть ли не половину дальней стены. За его чугунной решёткой дотлевали два бревна, рассыпаясь алыми углями, и время от времени что-то тихо потрескивало, будто дом вздыхал во сне. Мужчина уложил Элизабет на огромную кровать — ту самую, что могла бы вместить троих, но казалась почти невесомой из-за облака белых простыней. Ткань была хрустящей, накрахмаленной, пахла лавандой и чем-то ещё, едва уловимым — то ли дорогим кондиционером, то ли духами хозяйки. С хирургической осторожностью, почти брезгливо, словно боясь запачкать руки, он снял с девушки пальто. Тёмно-бордовое сукно с мягким шорохом скользнуло прочь, открывая строгие классические брюки и светлую рубашку. Верхняя пуговица на ней была расстёгнута — не то сама Элизабет ослабила её ещё в школе, устав от духоты, не то это случилось в машине, пока она металась в беспамятстве. Выполнив приказ, мужчина бесшумно исчез за дверью, растворившись в полумраке коридора. Элизабет по-прежнему мирно спала. Её лицо, обрамлённое разметавшимися по подушке светло-русыми локонами, было безмятежным, почти детским. Пушистые ресницы отбрасывали лёгкие тени на бледные щёки, губы были чуть приоткрыты. Грудь девушки ровно вздымалась от дыхания — медленного, глубокого, убаюкивающего. Со стороны могло показаться, что она просто уснула после долгого дня, в безопасности, в собственной постели, но, зная истину происходящего было сложно оставить эту мысль на первом плане. В кресле у окна, закинув ногу на ногу, сидела женщина лет тридцати. Скарлетт. Та самая госпожа, чьё имя произносили шёпотом даже самые отпетые головорезы, а криминальные боссы с многолетним стажем предпочитали не упоминать вовсе, словно оно было дурной приметой. В мире, где правили грубая сила и грохот выстрелов, она правила иначе — тишиной и ледяным, пробирающим до костей, спокойствием. Ей принадлежало дело отца по незаконной поставке оружия, доставшееся не по наследству, а вырванное зубами у конкурентов, которые теперь либо кормили рыб у побережья, либо числились в списках пропавших без вести. Её не называли бизнес-леди — за глаза говорили "королева", и всегда добавляли "ледяная". Пламя камина мягко играло на её лице, выхватывая из полутьмы то чётко очерченные скулы, то изгиб пухлых, но сейчас сжатых в тонкую линию губ. На ней был надет полупрозрачный чёрный халат, струящийся, как вода, который не скрывал ровным счётом ничего, а напротив — подчёркивал отсутствие нижнего белья. Ткань стекала по плечам, обрисовывая фигуру, достойную резца скульптора: плавный изгиб талии, высокую грудь, длинную шею. В одной руке Скарлетт держала тонкую сигарету, и дым от неё поднимался к потолку сизой, почти неподвижной струйкой, заполняя комнату терпким запахом табака — горьковатым, но благородным, не имеющим ничего общего с дешёвым удушливым смрадом баров. Пальцы у неё были длинные, с аккуратным маникюром без лака, и сигарету она держала так, будто та была естественным продолжением её руки. В другой руке Скарлетт лениво вращала стакан. Тяжёлый, хрустальный, с гранями, которые ловили свет камина и разбрасывали его по стенам крошечными радужными зайчиками. Внутри медленно колыхалась янтарная жидкость — какой-то виски многолетней выдержки. Она сделала небольшой глоток, не сводя глаз со спящей Элизабет. Взгляд у неё был оценивающий, тяжёлый, но не злой — скорее задумчивый, как у человека, который прикидывает цену редкому товару. — Ну вот ты и здесь, мисс Олсен, — произнесла она наконец. Голос звучал низко, с лёгкой хрипотцой, и странным образом сочетал в себе усталость, власть и каплю нездорового любопытства. Скарлетт поднесла сигарету к губам, затянулась, и кончик её вспыхнул алым в полутьме. После этого дама отставила стакан и бросила в него меньше, чем наполовину скуренную сигарету, котороя тут же потухла, сопровождая всё это тихим шипением и несколькими струями табачного дыма. Скарлетт лениво поднялась с кресла, подходя к своему трафею, будто кошка, загнавшая мышь в ловушку, рассматривая её теперь ещё более жадным взглядом. Изумрудные глаза Йоханссон потемнели, приобретая цвет ночного леса, а зрачки заметно увеличились. Слишком долго она ждала и наблюдала за этой прекрасной особой, слишком долго она не могла коснуться той, чьё тело само не осознавая уже принадлежало именно ей. Скарлетт осторожно расстегнула её остальные пуговицы, стягивая рубашку и бровая её на пол. Молочный бюстгальтер красиво приподнимал груди Олсен, демонстрируя явно не самый маленький размер. Не долго думая, Йоханссон достала из прикроватной тумбочки наручники, однако отложила их на некоторое время. Следом за рубашкой на пол полетел и этот самый бюстгалтер, а уже после девушка надела на руки Элизабет наручники, закрепляя их у изголовья кровати, чтобы та не брыкалась, обламывая планы ледяной королевы. Реснички Элизабет слегка задергались. Девушку начала отпускать пелена, заслонявшая её от пугающей реали. Когда глаза Элизабет окончательно раскрылись, Скарлетт уже сидела на её бедрах, не стесняясь изучать каждый изгиб тела своей пассии. Олсен ещё не совсем понимала происходящего, она попыталась дернуть руками, но попытка не обвенчалась успехом. По покоям пронесся звенящий металлический звук, от которого Лизи непроизвольно вздрогнула. Когда она хотела вымолвить хотя бы одно слово, Йоханссон оставила на её шее багровый засос, который на следующий день приобретет синеватый оттенок, а после девушка слегка отстранилась, приподнимая лицо Элизабет за подбородок, рассматривая миловидные ангельские черты. – Не пугайся, котёнок. — промурлыкала Скарлетт, приподнимая уголки губ в своей фирменной ухмылочке – Если ты будешь хорошей девочкой, я не буду слишком груба. – Что происходит? Где я?! — проговорила Элизабет, смотря в изумрудные глаза своей похитительницы – вы меня убьёте? – Ох, милая, если бы я хотела тебя убить, ты бы не доехала до моего дома, твои милые глазки не распахнулись бы, а сердечко давно перестало бы биться — с легкой усмешкой произнесла Скарлетт, оставляя легкий поцелуй на скуле Олсен. Она говорила всё это так будетчно и повседневно, от чего по телу Элизабет прошла волна дрожи и мурашек. Взгляд Йоханссон жадно скользнул по фигурке Лизи, зацикливаясь на брюках, которые она ещё не успела стянуть с её практически бесжизненного тела. Конечно же, оставить всё так было страшнейшим преступлением со стороны Скарлетт, поэтому её пальчики скользнули по кожаному ремню, после чего тот просто сдался, откидываясь по обе стороны от таза Элизабет. – Каковы тогда ваши цели? — Голос Олсен приобрел некий холод, однако глазки выдавали испуг. Конечно же Элизабет уже давно поняла, что будет дальше, однако где-то глубоко она молила о пощаде. Она совсем не так представляла всё это. Руки, поднятые над головой уже начали затекать, от чего та поморщилась, отводя взгляд в сторону. Не хотелось смотреть на Скарлетт. Йоханссон в свою очередь уже успела стянуть с Лизи штаны, оставляю девушку в одних трусиках. Её рука скользнула к внутренней стороне бедра, поднимаясь выше, к зоне, которую скрывала ткань. – Тут всё куда проще, милая. Тв теперь моя. Только моя. Я могу делать с тобой всё, что захочу. — прошептала ей на ухо, прикусывая мочку уха, а после начиная оставлять легкие поцелуи ниже по шее. Элизабет прикрыла глаза, борясь с новой волной мурашек. Холодный металл наручников больно впивался в запястья, стоило ей рефлекторно дёрнуть руками. Цепочка тихо звякнула о кованую спинку — жалобно, беспомощно. Она затихла, будто смирившись со всем происходящим. Её дыхание стало поверхностным и частым, словно у загнанного зверька, который уже не пытается бежать, а лишь ждёт, когда всё закончится. Или, быть может, когда всё только начнётся. Скарлетт была довольна. Наконец-то, спустя столько времени, мисс Олсен приняла свою судьбу — молча, без истерик, без жалких попыток вырваться. Это было удобно. Это возбуждало. Тяжёлый шёлк чёрного халата скользнул с плеча, полностью обнажая одну грудь, но Скарлетт это не волновало. Сейчас её интересовала только добыча под ней. Ничего не говоря, даже не предупреждая, она резко отодвинула в сторону влажную ткань, скрывавшую самое сокровенное место. Резко — потому что не любила церемониться. Она нашла то, что искала — уже слегка набухший бугорок, горячий и пульсирующий под её пальцами, влажный от возбуждения, которого Элизабет, возможно, сама ещё не осознала до конца. Скарлетт усмехнулась уголком рта. — Вот как, — протянула она хрипловато. — Значит, всё-таки нравится, м?. Она начала массировать клитор круговыми движениями — сперва медленно, почти лениво, изучая реакцию. Кончики пальцев у неё оказались немного шершавыми, не холёными, и от этого контраста с нежной плотью Элизабет по телу последней пробежала судорога. Лизи выгнулась в спине, насколько позволяла поза, запрокинув голову на подушки и до боли закусив нижнюю губу. С губ сорвался то ли стон, то ли всхлип — сдавленный, смущённый, но достаточно громкий, чтобы Скарлетт удовлетворённо кивнула. — Не сдерживайся, милая. Я хочу слышать твой голос — промурлыкала Йоханссон, надавливая чуть сильнее на клитор, дразня свою жертву Дождавшись более громкого и сладкого стона, удовлетворяющего её эго, она переместилась ниже. Её губы, горячие и влажные, прошлись по внутренней стороне бедра Элизабет — сначала одно лёгкое касание, потом ещё одно. От каждого поцелуя кожа покрывалась мурашками. Элизабет всхлипнула и зажмурилась сильнее, пальцы на руках сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя на них белые следы в виде полумесяца. Наручники снова звякнули. Скарлетт развела её ноги шире — грубо, без лишних слов, потому что разрешения она не спрашивала никогда и ни у кого. И когда Лизи уже готова была взмолиться то ли о пощаде, то ли о продолжении, Скарлетт скользнула языком туда, где было горячее всего. Это было не нежно. Это было жадно и собственнически — долгий, протяжный мазок, сорвавший с губ Элизабет уже полноценный, ничем не сдерживаемый стон. Бёдра девушки вздрогнули и попытались сжаться, но колени Скарлетт держали их разведёнными стальной хваткой. Продолжая терзать её языком, Скарлетт подняла взгляд — холодный, оценивающий. Она наблюдала за тем, как раскраснелось лицо её пленницы, как та мечется по подушке, не в силах контролировать собственное тело. Не отрываясь, она ввела в неё сразу два пальца — резко, без подготовки, заполняя собой до предела. Элизабет вскрикнула, прогнувшись в спине так сильно, что лопатки оторвались от простыней. Пальцы внутри двигались ритмично, жёстко, подстраиваясь под пульсацию её плоти, пока большой палец всё ещё ласкал набухший клитор снаружи. Внутри было горячо и тесно. Скарлетт удовлетворённо выдохнула Лизи в губы, отчего та снова задрожала, и ускорила темп, входя пальцами до самого конца на каждом движении. Хлюпающий, неприлично мокрый звук заполнил комнату, смешиваясь с потрескиванием углей в камине и сбивчивым дыханием Элизабет. Скарлетт с жадностью впивалсь в губы Элизабет, покусывая их и при этом лаская языком, будто прося войти внутрь. На её губах все ещё оставляя сладковатый вкус Лизи, который та могла почувствовать. Это было нечто интимным и даже в своём роде грязным. Олсен окончательно поддалась соблазну возбуждения и ответила на поцелуй блондинки, распахивая свои губы, тем самым впуская язык Йоханссон, который тут же начал переплетаться с её собственным. Девушки разрывали многочисленные поцелуи лишь тогда, когда заканчивался воздух. Влагалище Элизабет судорожно сжималось вокруг двух пальцев Скарлетт, подавая той знаки, что оргазм уже близок. Та, недолго думая ввела в Элизабет третий палец, растягивая её ещё сильнее и заставляя жалобно проскулить что-то прямо в её пухлые губы, которые распухли от многочисленных жадных поцелуев. Толчки Скарлетт стали еще более резкими и безжалостными, а надим большим пальцем на клитор грубее. Уже перед самим оргазмом, скарлетт специально замедлилась, дразня Лизи. Та распахнула свои огромные, практически кукольные глазки, смотря на Йохансон с неким разочарованием, что вызвало у той подобие теплой улыбки. Ей очень нравилось играть со своей девочкой, поэтому мучить её подобным образом она будет вплоть до самого рассвета