У старой бани

Печная заслонка лязгнула, и вместе с паром из распахнутой дверцы хлебной печи вырвался густой, сладковатый дух ржаного теста. Сашка заворожённо смотрел, как пекарь Филимон ловко подхватывает лопатой очередной выпеченный каравай - тот дымился, блестя на свету маслянистой корочкой. Но взгляд мальчишки устремлялся ровно в противоположную сторону, к деревянному тазу, где под холщовой тряпицей доходила вторая партия теста: самое мягкое, податливое, и берущее любую форму. — Не шали. — буркнул Филимон, не оборачиваясь. — Я вижу, куда ты смотришь, сорванец. Мальчик отвернулся, сделав вид, что его куда больше интересует разодранный до крови палец, но рана была старой, уже присохшей, и играть эту нехитрую роль у него выходило из рук вон плохо. Он, конечно, умел врать, умел на ходу выдумывать самые невероятные истории, но перед этим грузным, вечно недовольным человеком все его уловки рассыпались в прах быстрее, чем падала звезда в летнем небе. Однако, из этой довольно неловкой ситуации, его вытащил товарищ, появившийся в дверях: Фёдор, в своём непроницаемо-холщовом подряснике, с неизменной сумкой через плечо. Он, ей богу, выглядел как случайно залетевший в жаркий душный дом воробей - вот совсем не от мира сего, с сияющими глазами отрока, который ещё не успел запомнить, где надо креститься на церковный купол, а где просто по привычке. Филимон глянул на него и, по своему обыкновению, ничего не сказал. Привык за полгода службы, что попёнок всё равно не отстанет от этого ушлого сироты, а значит, и весь пекарный люд будет отвлекаться, и дело встанет, и корка не пропечётся, и... Но Сашка, не дожидаясь разрешения, уже вытащил друга за локоть на задний двор. Там, под раскидистой, наполовину опалённой летней молнией берёзой, он вдохновенно заговорил, глядя на сияющее небо. — Федька, ты слышал про Царя с Огненным щитом? Это, решил Федя, было похоже на очередную сказку - Сашке ничего не стоило за пять минут сочинить путешествие до Царьграда и обратно, с выдуманными ордами татар, которых он лично перестрелял из лука, которого у него никогда не было. — Я серьёзно! Это на самом деле! В Москве его видели. Едет - щит огнём полыхает, копьё светом слепит, кони под ним белые, как облака... И пыль за ним не идёт, а звёзды летят. — Батюшка говорил, что ангелы иногда к людям приходят, — ответил друг, теребя нательный крест под рубахой. — Но чтобы царь... Не простой же он царь, Сашка? — Не простой! И я его докликаю. Вот увидишь! А тебя возьму с собой в помощники к воеводе Шеину. Грамотный же - ты им там, как писарь, нужнее всех. Краска от этих слов залила щёки Фёдора, и он, товарищески обняв мальчонку, уткнулся в его маленькое, но крепкое плечо. Сашка был наверное единственным человеком в Смоленске, при котором он позволял себе быть таким: застенчивым, мягким, беззащитным. Тут не поспоришь: даже дьякон никогда не видел его "во всей красе", если можно так сказать. Они простояли так с полминуты, пока с крыши не слетела ворона и не нарушила молчание громким карканьем, похожим на короткий и нелепый смех. Сашка двинулся, и коротко почесал затылок - не то смущение, не то озадаченность.

***

В городе пахло гарью задолго до того, как поляки выстрелили из своих пушек в первый раз. Смута - она ведь не только на границах полыхает... Она и в душах людских тлеет, как скрытый уголь в старом торфянике: дыма не видать, а земля от жару раскалывается. Саша это чувствовал всем своим девятилетним естеством: он был сиротой, а сироты в осаждённой крепости взрослеют быстрее, чем караваи в печи Филимона. Отца своего он помнил смутно - высокого, пахнущего лошадиным потом и полынью стрельца, который ушёл однажды на заставу и не вернулся. Матери у него и вовсе словно не бывало - только рассказы соседок перемывали её память, да и те быстро затмились сплетнями о более живых и насущных вещах. В длинные летние вечера Сашка взбирался на крышу Авраамиевой башни и смотрел на запад, туда, где дым пожарищ уже затягивал горизонт. Он пытался разглядеть в той мгле огненный силуэт Царя, о котором столько наслышан, и видел... Или хотел видеть, свет на самом краю земли, алый, неистовый, как рассвет, решивший родиться до срока. — Слышишь? — сказал он однажды Фёдору. — Скоро он придёт. Очень скоро... — А если не придёт? — спросил друга тот, откладывая берестяную грамоту, которую марал корявыми буквами - учился каллиграфии у дьяка Алексея Ивановича, и шло у него это дело бойко, с Божьей искрой. — Если ты ошибся, и никакого Царя нет? — Есть! — горячо выпалил Сашка. — В Москве его столько людей видело, что враньём не покроешь. Ты только подумай, Федька: едет он по земле, а копыто коня не касается земли - так и ступает поверх травы, не приминая её... И воздух вокруг него звенит, как... Как струна! Прямо как... — Как в церкви? После литургии, когда последние молитвы поют... — Вот-вот! Как в самой главной молитве. Он же не простой воин, он заступник! Фёдор положил подбородок на сложенные на столе руки и поглядел на друга долгим, изучающим взглядом. — Саш, а ты... Боишься умереть? Вопрос повис между ними тяжёлый, как стена, на которую ежедневно лезут враги. В живом воображении задумывшигося Сашки смерть представлялась не то чтобы плохо... Иногда даже чем-то вроде приключения. Ведь если ты погибнешь с оружием в руках, защищая свой дом, Бог тебя простит и возьмёт на небо, где вокруг тебя будут свет и птицы и где можно будет есть сколько угодно мёда из дуплистых лип. Что в этом может быть плохого? Прямо настоящий рай! — Нет. А ты? Глядя на наконец вышедшего из транса друга, Федька ничего не ответил. С широкого открытии глазами, полными чего-то удивительно трогательного, он бросился вперёд, и обнял его, как никогда не обнимал: совсем резко, и прямо порывисто, словно боялся, что друг развеется, или... Превратится в утренний туман, если он не коснётся его сейчас, наощупь, всерьёз. Сашка почувствовал, как пальцы мальчишки впились в его плечи, и особенно пылко почувствовал, как часто и неровно колотится сердце попёнка сквозь холщовую ткань. — Не умирай... — прошептал Фёдор куда-то в Сашкино плечо. — Не умирай, слышишь? — Да что ты, — неловко ответил мальчик, пытаясь извернуться. Ему было как-то слишком щекотно от тёплого дыхания друга на шее... — Не помру я! Я ж Царя с Огненным щитом позову... Он меня и от самой смерти спасёт! — эти слова, сказанные наполовину в шутку, на долгие годы станут последними, которые он скажет Фёдору, не давясь болью и не разбиваясь на рваные, бессмысленные слоги. Когда начался штурм, Сашку вместе с остальными детьми и стариками загнали в глубокий подвал Авраамиевой башни. Там было сыро, пахло замшелым камнем и страхом, тем особым, кислым запахом, который выделяют люди, когда молятся, сбивая глотки о быстрые, отчаянные слова. Всё бы ничего но... Фёдора рядом не было. — Он у дьяка. — шепнула какая-то тётя, глядя страдальчески на Сашу. — Приказали ему бумаги важные переносить. Он, сказывают, сейчас в Княжеской башне. Сашка рванулся было к выходу, но его перехватили чьи-то жилистые, въевшиеся запахом дыма и соли руки. Кто-то из ратников, усталый, со следами копоти на лице, сказал коротко: "Сиди". В подвале, чуть позже, наконец зажгли лучины. Тени заплясали по сводам, вырывая из темноты то чей-то бледный лоб, то сложенные в молитве ладони... Сашка закрыл глаза и начал шёпотом призывать Царя с Огненным щитом. Он лепил всё это из... Ничего слова, буквально из воздуха - обет, из собственной горячей веры.

" Приди... Спаси... Защити... Забери отсюда!Забери меня к себе! Забери нас к себе, чтобы не видеть больше, как падают люди, как горят дома, как Фёдор, маленький, неловкий Фёдор с его сияющими глазами, остаётся один в этой бойне...!!! "

Но, как и было предначертано судьбой, и глупыми враками - никто не пришел. Пушки стреляли до рассвета, а потом вдруг замолчали. — Отбились...! На этот раз отбились. — прозвучало в душной толпе. Но Сашка уже ничего не слышал. Он пробился сквозь толпу, вылетел наверх, где утреннее солнце больно резало глаза, и побежал к Княжеской башне, сбивая ноги о булыжники, окровавленные, присыпанные золой. Сложно было ориентироваться в таком свете - было слишком ярко, но Федю он нашел у колодца. Мальчик сидел, прислонившись спиной к замшелому срубу, и держался за живот. Сашка сначала не понял, в чём дело - просто увидел, что у друга странный, чересчур спокойный взгляд и очень белое лицо, и только когда подбежал ближе, заметил алую полосу, расползающуюся по подряснику. — Федька... Федька, что случилось? Кто? — Не знаю... Ударил кто-то. Я не разглядел. Темно было, а сейчас... — он перевёл взгляд на Сашку, и в этом взгляде, ясном, почти прозрачном и умершем, было сосредоточено всё, что осталось от жизни в то мгновение. — А Царь твой не пришёл... — сказал Федя беззлобно, выдавив из себя смешок. — Наверное, я не угодил ему чем-то. Слёзы хлынули из Сашкиных глаз, горькие, солёные, и совсем неудержимые. Он опустился на колени рядом с другом, и всеми своими детскими силами попытался зажать рану руками, но пальцы скользили в чужой тёплой крови, а Фёдор только слабо вздрагивал от каждого прикосновения. Вокруг уже собирался народ: кто-то побежал за лекаркой, кто-то бормотал молитву, крестясь мелко и пугливо, а Сашка сидел, замотанный в собственном бессилии, и не мог пошевелиться, словно время вдруг застыло, растянувшееся в бесконечную, беззвучную секунду. Фёдор умирал медленно, неловко, как умеют умирать только дети: то теряя сознание, то возвращаясь и открывая удивлённые, с длинными ресничками глазки, будто он всё ещё находил в этом мире что-то новое. — Саш... — позвал он в последний раз. — А помнишь, мы на крышу с тобой лазали? И звёзды считали? — Помню, — едва слышно ответил мальчонка. — Помню, Федь. — Там, где я сейчас буду... — Фёдор запнулся и прокашлялся. — Там тоже звёзды есть? — Есть. — соврал он в последний раз для Фёдора, не жалко, не боясь, и определенно не сомневаясь ни на миг. — Там их полным-полно. Миллион... Они светятся и переливаются, и вокруг них ангелы ходят. — Хорошо... — выдохнул друг, и наконец затих. Похоронили Фёдора за городской стеной, на старом кладбище, где уже не осталось места для новых могил, но прорыли ещё одну, маленькую, в ногах у какой-то древней каменной плиты, чьё имя стёрлось дождями и временем. Однако Саша на похороны не пошёл. Он забился в угол пекарни, завернулся в мешок из-под муки и просидел там до вечера, пока Филимон не выволок его за шиворот и не ткнул носом в остывшую печь: — Гляди. Вот так твоя бомба вчера полыхнула, и ничего не осталось, кроме сажи. Так и друг твой - сгорел, и не вернётся. Мальчик подобрал с земляного пола маленький обгоревший уголёк и зажал в кулаке, чувствуя, как тот жжётся сквозь кожу. Он не хотел, чтобы такое чувство уходило. Он хотел запомнить эту боль навсегда, как единственное, что осталось у него от Фёдора. Не слова, не объятия, не запах летнего вечера, когда они сидели на крыше и считали звёзды... А только боль и колючее жжение. Только уголь, медленно прожигающий ладонь.

***

И всё-таки Сашка выжил. Всю осень и зиму он бродил по городу, помогая чем мог солдатам и горожанам: вязал копья, когда не хватало рук, таскал воду, когда колодцы загрязнялись, а иногда его брали на ночные дозоры, там, где опытные воины подозревали вражеских лазутчиков. Однако Сашке, в отличии от этих взрослых дядек, не было страшно. Он даже хотел наткнуться на того, кто ударил Фёдора. Хотел найти дьяка, которому накануне штурма приказали срочно переносить бумаги, и который потом бесследно исчез, послав мальчика на смерть за своей предательской спиной. Но дознаватели всё сделали за него. — Дьяк Алексей Иванович - польский шпион, — объявил воевода Шеин на общем собрании. — схвачен при попытке уйти в стан неприятеля. По законам военного времени - казнить. Сашка стоял в толпе и слушал, как практически незнакомый, незначительный человек, с оплывшим лицом и дрожащими руками, молча принимает смертный приговор. От всего этого он почувствовал... Пустоту. Ни радости, ни облегчения, только вопрос, застрявший где-то между горлом и сердцем: а если бы не этот, а кто-то другой? Если бы я не отправил Фёдора тогда, ночью, в эту проклятую башню, а оставил при себе, он был бы жив? Он гнал этот вопрос от себя, как назойливую муху, но он всегда настойчиво возвращался. Осада Смоленска длилась двадцать месяцев - город пал, как и предсказывали старые воеводы, видя, как тают припасы и редеют защитники. Но случилось это уже без Сашки: осенью 1611 года его, раненого и почти неходячего, обменяли на польского ротмистра, попавшего в плен к русским отрядам под Москвой. Он оказался в столице, где Смутное время только набирало обороты. Вокруг убивали, жгли, грабили, и повсюду чудился Сашке тихий, укоризненный взгляд Фёдора. Тот самый, каким друг смотрел на него перед смертью: ясный, почти прозрачный, с крошечной каплей недоумения.

" Зачем ты возвращаешься туда, где тебе больше не место? "

Но Саша никогда не находил ответа, злее и горше которого был только следующий вопрос: а что мне ещё остаётся? Спустя годы - через семь лет, через десять, через все тридцать, что отделяют юность от зрелости, судьба занесла Сашку, уже взрослого, заросшего щетиной мужчину с жесткими глазами, под Москву. Крепость Смоленск давно пала. Воеводу Шеина после долгого плена обменяли на каких-то важных панов, и Сашка с ним не встретился - только слышал, что Шеин снова воюет, снова пытается отбить западные рубежи. А у него самого война была иная: Крымский хан Девлет I Гирей с огромным войском двинулся на Москву. Сашку, служилого человека невысокого чина, бросили на остриё удара - к тем самым позициям, где в конце июля 1572 года русские полки сошлись с ордой в кровавой мясорубке, названной потом историками битвой при Молодях. Кто-то сражался за царя, кто-то за веру, кто-то, потому что некуда больше было идти... А Саша сражался за то, чтобы не слышать больше в собственной голове тихий хор укоризны, который преследовал его все эти годы. Там, среди гари, криков, лязга сабель и предсмертных хрипов, он и встретил старика: дед выглянул из темноты обвалившегося окопа - невысокий, согбенный, с белыми, как у лунного старца, волосами. Глаза его светились ровным, спокойным светом, каким светятся лампады в алтаре, когда священник читает главные молитвы. — Ты Сашка? — спросил дед просто, без всяких обиняков. Молодец опешил. — Кто ты? — спросил он, сжимая в руке меч - запачканный, с зазубриной на лезвии, но всё ещё острый. — Я тот, кто покажет тебе дорогу. Ты ведь всё искал его... Всю жизнь. По углам, по тёмным избам, по ночным кошмарам. Теперь, будет тебе встреча. Только не бойся, Сашка. Чему быть - того не миновать. Старец положил руку на плечо Сашке: сухую, горячую, с длинными подвижными пальцами (и силой в них оказалось намного больше, чем можно было предположить, глядя на его согбенную спину)... И мир вокруг словно замер. Крики стихли, гарь исчезла, а смрад поля боя сменился тонким, летучим ароматом ладана - тем самым, который наполняет деревенские церквушки на утренней службе, когда в открытые окна залетают пчёлы и солнечные блики. — Идём. Времени у тебя мало, сынок. Они шли через странное пространство - одновременно и похожее на поле брани, и непохожее вовсе. Сашка видел под ногами траву, примятую, мокрую от росы, но шагов своих не слышал, словно земля под ним была не настоящей, а сотканной из утреннего тумана. — Куда мы идём? — спросил он, когда они миновали уже, наверное, седьмую или восьмую сопку, поросшую редким кустарником. — В старую баню, — ответил незнакомец, не оборачиваясь. — Там он и ждёт тебя... Сердце молодца тут же пропустило странный, но больной удар, а потом и другой, более лёгкий, но всё ещё такой же волнующий. Он хотел спросить - кого, и даже открыл рот, но воздух в груди кончился, и вместо слов получился какой-то дикий, нечеловеческий хрип. — А ты не бойся. Он не сердится. Он никогда на тебя не сердился. Они шли долго. Как долго - Саша не знал. Может, час. Может, целую вечность... Время, как и шаги, потеряло смысл. Была только лёгкая усталость в ногах и странное ощущение, что он знает эту дорогу - знал всегда, с детства, просто забыл, а теперь вспоминает. Вот она, извилистая тропка между соснами, вот полянка, где когда-то, в другой жизни, в другом веке, они с Фёдором собирали землянику... А вот и баня. Та самая! На толстых брёвнах сруба ещё виднелись вырезанные когда-то знаки - полустёртые, непонятные, похожие на буквы неведомого алфавита. Оконце было тёмным, и кажется, затянутым изнутри чем-то плотным, непроницаемым... До боли знакомо. — Заходи. — сказал старец в спину, и Саша почувствовал, как легко смотрел он на него своими добрыми, но немного уже выцвевшими глазами. — Он внутри. — А ты? — обернулся вояк, но старика уже не было. Только белый, почти прозрачный луч падал из-за облаков на сосны, разгоняя сумрак. Внутри пахло не баней, как можно было предположить - смолой и горячим камнем. Пахло осенью, лесом и почему-то... Мёдом. И там, в самом углу, на лавке, укрытый рваным полушубком, сидел... Фёдор. Тот самый Фёдор: маленький, худенький, с сияющими глазами. Только не в привычным для Сашкиных глаз подряснике, а в белой-белой рубахе, чистый, как исповедь, когда священник только что связал тебя с небом неразрывными словами отпускаю и прощаю. — Здравствуй, Саш. — Федька! Ты!... — молодец рухнул на колени, переведясь на шёпот. — Федька... Прости, это я виноват, это я отправил тебя туда, я не пошёл с тобой, я... — Ты ни в чём не виноват. — перебил святой. Он встал, приблизился к Сашке, и на удивление, шагов его тоже не было слышно, только легкое дуновение ветерка, которое коснулось щеки сироты, словно ладонью. — Всё в жизни так, как надо. — Ты умер! — выдохнул Сашка, поднимая лицо. Слёзы уже текли по щекам, горячие, и нестерпимые. Как долго он держался... — Ты умер у меня на руках, а я ничего не мог сделать... — Тише, — мальчик присел рядом. — тише, Саш. Это было давно... И там, где я теперь, нет ни боли, ни умирания. Есть только покой. — А я без тебя... — слова кончались, разбивались о спазмы в горле. — Я без тебя жил и не знал, зачем мне эта жизнь... — Но ты жил. Помогал людям, защищал Москву, спасал других... Разве это не важно? Сашка лишь помотал головой, прижимаясь лбом к коленям друга. Он чувствовал тепло - такое же, как в тот день, когда до смерти Фёдора они сидели на крыше и смотрели на звёзды. Как в тот вечер, когда будущий попёнок вдруг обнял его и сбивчиво попросил не умирать... А теперь он, живой, сидит перед мёртвым, и мёртвый оказывается куда более настоящим, чем большая половина живых, которых Саша встречал после Смоленска. — Федь, — сказал парниша, наконец поднимая заплаканное до ужаса лицо. — а ты... Ты счастлив там? Фёдор задумался на мгновение, совсем по-человечески, с лёгким наморщиванием лба и поджатыми губами... — Да, — наконец ответил он, переведя спокойный взгляд на товарища. — только мне тебя не хватало... Очень. — Я приду к тебе! Я скоро... — Нет. — мальчонка покачал головой. — Не скоро. У тебя ещё много дел на земле... Но когда придёт твой час, я встречу тебя. У той самой бани, помнишь? — Помню... — саша подался вперёд, и обнял друга - сначала робко, а потом сильно, до жуткой боли в собственных плечах, а потом ощутил, как худые Фёдоровы руки обхватывают его в ответ. Объятие товарищей было совсем-совсем невесомым, словно Сашка обнимает воздух, ей богу. Но... С каждым ударом сердца, парень чувствовал, как пустота, зиявшая в нём все тридцать лет, заполняется: светом, теплом, тихой, всепрощающей любовью, которую он не сумел уберечь в том страшном 1609 году. — Прощай, Саш. — совсем нежно сказал мальчик, наконец отстраняясь от друга. — Федька, Федька, подожди! Федя, я...!

***

Вокруг догорали телеги, стонали раненые, где-то надрывно ржала без седока лошадь... Сашка очнулся на поле боя, судя по всему. Старый дед с белыми волосами, который вывел его через странную тропу, сидел рядом на обломке лафета и молча смотрел. — Ты... — начал Сашка, ошарашенно глядя на старца. — Не благодари, — перебил дед, поднимаясь. — Платить за это тебе всё равно придётся. Сам знаешь чем. — А он... — у парня снова перехватило горло. — Он был настоящим? — Настоящим. Только ты ты сам решай теперь: ангел он или твоя совесть, что личину добрую надела, чтобы тебя не мучить. А мне пора. И дед исчез - так же быстро, как появился: растаял в воздухе, оставив после себя запах ладана, мёда и чего-то ещё, давно забытого, чего именно, Сашка не мог припомнить. — Живой, — сказал один из ратников, прибежавших чтобы поднять товарищу подняться, и глядел на него с каким-то недоверчивым облегчением. — Как тебя угораздило под тот обвал? Мы уж думали, всё - костей не соберём. — Обвал? — повторил Сашка машинально. Он оглядел себя: изодранный кафтан, ссадины на руках, грязь под ногтями - но ни одной новой раны, ни капли свежей крови... — Сам не пойму, как выжил.

***

Всю обратную дорогу от Молодей к Москве, Сашка молчал. Товарищи списывали это на контузию (удар то был страшный - целая стена сырой земли обрушилась на него), спрашивали про голову, предлагали пить. Он отвечал односложно: да, нет, нормально, и вновь уходил в себя. Перед глазами всё стоял образ Фёдора - чистый, сияющий, в белой рубахе... И эти слова его: "У тебя ещё много дел на земле". Какие у него дела, у седого рубца, чья жизнь измеряется не годами, а войнами, потерями и тупой усталостью, которая поселяется в костях задолго до старости? Но Фёдор сказал, значит, надо жить. Значит, надо терпеть! Значит, надо просыпаться по утрам, жевать сухой сухарь, затягивать потуже ремень, брать в руки меч и делать что должно. Когда ночевали в монастырском подворье под Звенигородом, Сашка под вечер впервые за много лет зашёл в церковь - не так, чтобы поставить свечку за упокой, отстоять общую молитву, а просто чтобы посидеть в тишине, глядя на тёплый, золотой свет лампад перед тёмными, усталыми за века ликами святых. В храме никого не было, кроме древнего, шамкающего ключаря, который пристроился на клиросе читать псалмы. Голос у него был совсем ветхий, тихий, словно вода капала из прохудившейся кадки... Но Сашке этот голос почему-то напомнил Фёдора - его манеру говорить чуть нараспев, когда он пересказывал батюшкины проповеди. Случайно ли? Наверное, нет. Он опустился на колени перед иконой Богородицы - той, что висела у самого амвона, и прошептал молитву, которую не помнил. Просто слова родились сами собой, сложились в тугое, неловкое прошение: " Господи, если я нужен ещё, сохрани меня, а если нет - забери, но встречу с ним даруй... Пожалуйста. Пожалуйста, Господи ". В ответ - тишина. Только ключарь всё читал. Но Сашке показалось, или иконный свет стал чуточку теплее, чуточку добрее, чем за миг до его молитвы. Однако, несмотря на все чужие предсказания, Сашка выжил. Выжил в той кровавой мясорубке, когда полегли многие, а он - не очень умелый, не слишком опытный, но упрямый, как сотни таких же, как он, снова был обойдён смертью стороной. Потом были другие бои, другие походы, другие потери... И каждый раз, возвращаясь в Москву живым и почти невредимым, Сашка спрашивал себя: почему? Зачем? Кому это нужно? И однажды, может быть, через год после странной встречи с дедом в подмосковных лесах, может быть, гораздо позже, он вдруг понял: нужно это всё ему самому. Потому что смерть - это конец делам, а у него ещё оставались дела. Дела, за которые просил остаться Фёдор, когда они прощались у старой бани в том странном, сотканном из света и ладана месте. Главное дело теперь было одно: дожить. Не просто прозябать, перебиваться, тянуть лямку от приказа до приказа, а жить - полной, осознанной, молитвенной жизнью. С того дня, как Сашка в туманном Звенигороде опустился на колени перед тёмным, лампадным ликом, у него завелась привычка. Каждое воскресенье, а иногда и в будни, если служба совпадала с его редкими отлучками из полка, он ходил к обедне. Становился в самый тёмный угол, чтобы никто не видел его лица, сложившегося в напряжённую, страдальческую маску. Молился он неумело: крестился размашисто, невпопад, часто путал последование молитв, не знал наизусть ни «Отче наш», ни Символа веры, хотя в детстве попёнок Фёдор заставлял его учить, и Сашка ворчал, и отлынивал, и теперь горько жалел о каждом пропущенном тогда уроке. Но Господь, видимо, понимал его, и принимал такое косноязычное, нестройное прошение, потому что после каждой молитвы в душе у Сашки становилось тише. И в этой тишине иногда раздавался голос: совсем тихий голос, который говорил не словами даже, а просто знанием, которое падало в сердце.

Ты не один. Я всегда буду рядом, пока не придет твой час, Сашка.

Сначала Сашка думал, что это ему чудится. Последствия контузии, горячечный бред, полуночное наваждение - чем только не объяснял он себе эти странные минуты, когда, закрыв глаза в церкви или дома перед сном, он слышал Фёдора... А потом понял, что не чудится. Не бред! Не сон! Вот чего он не ожидал - что когда мёртвые заговорят с живыми, это окажется так страшно. Не языческой чертовщиной, нет, ничего демонического в том голосе не было... Он был светлым, ласковым, он нёс утешение и прощение. И от этого становилось ещё страшнее, потому что Сашка не мог найти этому разумного объяснения. Однако, постепенно страх ушёл. Или, проще говоря, притупился. Саша привык к этим мгновениям: к внезапной ясности в голове, когда он знал, что нужно делать на поле боя, к невесомому теплу на груди, когда он засыпал, к чувству невидимой ладони, которая ложилась на его плечо в самые горькие, самые тёмные часы. Он не понимал этого дара, и даже не пытался искать его... И тем более не заслуживал, по его собственному мнению - потому что он не спас Фёдора тогда, не уберёг, не пошёл с ним вместо того, чтобы прятаться в подвале Авраамиевой башни. Но Фёдор, или тот ангел, который принял его облик, вовсе не упрекал, а только лишь прощал эти Сашкинские грехи, которые грехами и не были вовсе.