После войны

Прошёл ноябрь. Наступил декабрь. Их ночные бдения стали настолько регулярными, что Гермиона перестала пользоваться своей кроватью. Она спала на диване в гостиной, Невилл — в кресле, и это стало новой нормой. Но физическое расстояние между ними постепенно сокращалось. Сначала Невилл просто пересел из кресла на край дивана. Потом, когда Гермиона засыпала, он осторожно укладывал её ноги себе на колени — чтобы ей было удобнее. Она делала вид, что спит. Потом она начала класть голову ему на плечо, когда он читал ей вслух из учебника по продвинутой зоологии. Он не возражал. Однажды вечером (была уже глубокая ночь) Гермиона замерзала — в гостиной почему-то стало особенно холодно, а домовики забыли подбросить угля в камин. — Иди сюда, — сказал Невилл, распахивая свой плед. — Мы же оба замерзнем, если будем сидеть порознь. Она колебалась секунду — а потом скользнула к нему под бок. Их тела соприкоснулись — плечо к плечу, бедро к бедру. Невилл был тёплым, как печь, от него пахло землёй, мятой и чем-то древесным — наверное, полынью. — Удобно? — спросил он, и голос его дрогнул. — Да, — ответила она, хотя удобно не было вовсе. Её сердце колотилось так, что он наверняка это чувствовал. Они просидели так час. Потом другой. Невилл рассказывал о том, как его бабушка однажды случайно превратила фамильное древко в живую иву, и ива долго гонялась за ней по саду. Гермиона смеялась — настоящим, горловым смехом, и это ощущалось так непривычно, что почти больно. В какой-то момент она подняла голову, чтобы посмотреть на него. Он тоже смотрел на неё. Их лица были в нескольких дюймах друг от друга. — Твои глаза, — прошептал Невилл, — они… очень карие. С золотыми крапинками. — У тебя тоже карие, — так же шёпотом ответила она. — Знаю. Но у тебя красивее. Это было глупо. По-детски. И от этого глупого комплимента у Гермионы закружилась голова. Её взгляд упал на его губы. Она не хотела этого делать — но не могла отвести глаз. Видела трещинку на нижней губе — обветренную, наверное от холода. Видела, как он прикусил её, когда она смотрела. — Мы не должны, — сказал он хрипло. — Почему? — спросила она, и голос её прозвучал как мольба. — Потому что я сломан. Потому что я могу испугаться в любой момент и начать дрожать. И потому что… Его голос сорвался. — Потому что если я тебя поцелую, я уже не смогу вернуться к тому, что было. А я боюсь, что ты проснёшься однажды утром и поймёшь, что тебе нужен кто-то… целый. — Невилл, — сказала Гермиона, беря его лицо в ладони. Его кожа была горячей, щетина кололась. — Посмотри на меня. Он посмотрел. — Я спала с тобой в одной комнате два месяца. Я видела, как ты плачешь от кошмаров. Я слышала твои мольбы во сне и держала тебя за руку, когда ты думал, что умираешь. И знаешь что? — Что? — выдохнул он. — Это единственное место, где я чувствую себя в безопасности. Если бы ты был «целым» — я бы не пришла. Мне нужен тот, кто понимает, что значит просыпаться и проверять, есть ли на руке клеймо. Тот, кто не скажет «будь веселее». Ты никогда не был для меня сломанным, Невилл. Ты выжил. Ты здесь. Ты не ушёл, когда мне было плохо. И теперь, если ты отступишь, я… Она не договорила. Потому что он поцеловал её