Жизнь метеора

Покои советницы Медарды. Необъятные, богато украшенные… И по ним бежал Джейс с эхом наперегонки. Он проверил все комнаты, кроме так называемой “мастерской”. Постучался. Сообразил, что можно без этого. Приоткрыл дверь. — Джейс? Заходи. Слова ошпарили лицо. Он, конечно, зашел, но задал не тот вопрос, который хотел. — Как ты поняла, что это я? Она снова писала картину. Виднелись только смутные очертания. Но он догадался. — Ммм… У тебя очень характерный ритм шагов. Обычному человеку трудно такой воспроизвести. — Это можно считать за комплимент? — Джейс хихикнул. — Если совесть позволит. Ты чего-то хотел? — она обернулась, откладывая краски. — Виктор… — Хуже? Джейс поспешил выставить руки вперед, когда Мэл подошла ближе. Потом убрал. Она оказалась прямо перед его лицом. Манящая. — С ним нормально все. То есть ненормально, ну в смысле…. А-а, — болезненно протянул он, путаясь в словах, как рыба в сетях. Мэл кивнула, ожидая когда он соберется. Секунды капали словно гелий. Очень быстро. Впопыхах. Капали, не зная целей и стремлений. Беспокойств и смятений. — Что сказали врачи? — Мэл подсказала. Тихонько. — Лечение есть. Но… — Дорогостоящее? — Не особо. Две мои зарплаты. Или как стотысячная часть твоей. — Дело в самом Викторе? — осторожный маневр: руки на плечах. — Да. Легкий массаж. — Дальше. В чем именно проблема? — Состояние Виктора. Эмоциональное. — Эмоциональное? — Эмоциональное. Ему плохо в больнице, а вывезти мне его не разрешают. Говорят, у него есть законный представитель, — он ловит вопрошающий взгляд Мэл, — представителя я не знаю. А если ты про само “представительство”, то Виктору не позволяют принимать собственные решения, потому что его решение – вернуться в лабораторию. — Тебе это не нравится? То, что у него есть представитель? — Честно? — Джейс хватает ее за запястье. Нежно опускает их. Нервно смеется. Мэл выглядит обеспокоенной. Джейс решает не вилять. — Нет. — Почему? — она наклоняет голову, моргая. — Мне… Мне завидно. Я понимаю, что у Виктора своя жизнь и возможно представитель у него правда хороший человек. Но я… Я захожу в больницу и все восторгаются, мол, “Человек Прогресса пришел навестить бедных больных,какой он все-таки хороший”. А я по итогу захожу в палату к одному-единственному человеку. И вроде стыдно, а вроде и не моя вина. Я… Джейс смаргивает слезы. Мэл оглядывается. Два кресла. Отлично. Она тянет его за руки к ним, усаживает и себя, и его. Она гладит его по плечу, методично выводя известные только ей узоры. Сосредоточенная сила и мощь, рожденная созидать – вот о чем руки Талиса. Он успокаивается. Съезжает вниз по креслу. Почти засыпает. Но Мэл его окликает. — Тебе это не понравится, Джейс, сразу говорю. — М? — Подожди. Она уходит за холст. Шуршит бумагой. Долго и мучительно, она что-то выискивает, перебирая раз за разом. Джейс напрягается. Вытирает потные ладони о штаны. Она выходит с маленькой вырезкой из пилтоверского журнала. Талис узна́ет эту обложку из тысяч. Мэл присаживается. Показывает. — За определенную сумму можно все. Даже не за сумму, — она улыбается особенно очаровательно, поправляя волосы. Джейс сонно моргает. — Виктор любит что-нибудь из еды? — Ты никому не скажешь? — Посмотрю. — Я узнал это совершенно случайно. Он меня убьет, если поймет, что я владею такой… Информацией. — Какой? О вкусовых предпочтениях своего партнера? — Он любит сладкое. Настолько сильно, насколько это скрывает. — А, понятно. Латентный. Можно поконкретнее теперь? — В смысле? — Сладкий перец, сладкие мальчики, сладкие поророжки? Это Пилтовер, здесь что угодно может быть сладким. — А-а, — удивленно протянул он. — Сладкое молоко, печенье и ананасы. — Ананасы? — она поднимает бровь. — Ну это лишь догадки. Основанные на личном опыте. Так, просто. — Ну хорошо. Слушай, вот как мы поступим. *** Виктора будят посреди ночи. Думает, что из-за лекарств. Заставляет себя сесть, чтобы не затягивать. Открывает глаза. — Джейс? Тот тут же закрывает ему рот рукой. Виктор думает ее укусить, но не решается. — Виктор, я сейчас выведу тебя из больницы на час-два. Разрешение есть, только тихо. Кусает. Джейс стоически держит в себе звук,а после убирает ладонь. — Почему ночью? Джейс, слушай, я устал, я… — Эй, парни, бегом, — вкрадчивый шепот. Тонкий силуэт. Виктор решает больше не задавать вопросов. Себе дороже. Джейс хватает его за руку, закидывает себе на плечо и они вдвоем выходят из палаты, следуя за бедрами, что качаются из стороны в сторону, словно пресловутый маятник. Виктор фыркает и решает не затягивать свое внимание на чужой пятой точке. В больнице темно, хоть глаз выколи, а из звуков только стук каблуков, сапогов и… О, Виктор еще и босой вышел. И его несчастные попытки ходьбы, и все это под симфонию гудящих аппаратов. Шедевр пилтоверского оркестра. Советница Медарда открывает им дверь, пропуская и добавляет: — Джейс, попридержи в себе джентльмена. Виктор жмется к Джейсу, выходя на задний двор больницы, который все грозятся переделать, потому что “полное несоответствие с нашим городом. Это место отдыха влиятельных людей, людей которые привыкли обладать. А вот это вот недоразумение интерпретирует наш город как регрессирующий”. Чем Сейло не угодили аккуратные кусты и открытое небо, в которое не упираются пару сотен высоток – непонятно. Непонятно и то, зачем Виктора, больного и мучающегося – он в этом не признается, зато признается зеркало – привели сюда. Чтобы оставить здесь и сжечь? Или с нервами его поиграться лишний раз? А может чтобы первый и последний раз с ним отужинать молоком и печеньем? Виктор не понимает. — Началось, Мэл. Быстрее, — Джейс устремляет глаза вверх, Мэл выходит и спускается, тоже смотря вверх. — Что? — Виктор поднимает голову, ожидая увидеть там фейерверк или типо того. И встречает бесконечные миллионы звезд, что неимоверно падают, оставляя за собой лучистые полупрозрачные хвосты. Они летели в разные стороны, маленькие, но сияющие, они раскрашивали необъятный в своем просторе небосвод, что разложился темно-синим полотном. — Звездопад, серьезно? — Виктор смотрел на это скептично, так, как может только он. — Этот звездопад… — Джейс, помолчи. Садитесь. Они присаживаются за маленький столик, без излишеств с царапинами – это что-то из подсобных помещений больницы. На столе – бисквитное печенье. То самое, которое Виктор ел украдкой, доставая из закрытого шкафчика для “личных вещей”. Молоко. С запахом. Сладким-сладким запахом. Звездочки аниса плавали в нем. Джейс и Мэл смотрели на него, куда-то вглубь, изредка оглядываясь на метеорный поток, что горел красным, оранжевым, фиолетовым… Виктор мокнул печенье в молоко, а потом этим же молоком его запил. Скрыть улыбку не получилось. Эти двое лишь терпеливо отвернулись, словно не видели радостных искринок. Метеоры летели с разной скоростью, создавая волны на небе. Сладкий вкус мешался с эффектным зрелищем. Те метеоры, что были помедленней, оставляли впечатление целого процесса, будто высшие силы – в кои Виктор не верил – старательно зарисовывали яркий хвост, раскрашивали огненный болид, что отражался в глазах Виктора одним большим лучом света. Эти полосы стремительно пересекали небосвод, падая куда-то за его грань, край, словно свечи, что рано или поздно догорят, оставив лишь яркое воспоминание о их свете, под который писался отчет, потому что все лампочки в лаборатории лопнули. Они летели, точно зная – Виктор не верит в эту чушь, конечно – что дальше из ничего не ждет, но для них это не было поводом не гореть, не позволять себе быть яркими. Наоборот. У них был путь, и завершение этого пути – это не провал, это итог работы, итог того, что они дали, как дали. Словно выступление без права действовать вне сценария. Как тело Виктора – бесконтрольное, корявое, но с мозгами оно обретало функцию, обретало возможности, желание трудиться на поприще искреннего блага людям. Те метеоры, что были пошустрее-побыстрее, ощущались дождем света: они били. Били по той грани, за которую падали другие метеоры, и били они с силой, с упорством, словно высекая из стали, да так, что еще чуть прибавив силы, могли начать отскакивать искры тонкими линиями обводя горизонт, словно пунктиром. Эти метеоры не рисовались, а создавались наживую, с риском на ошибку, но без страха, со страстью и любовью, с непреодолимой убежденностью не в успехе, а в том, что это что-то позволит, что-то из этого не то что выйдет, а что-то из этого потенциально можно использовать. Возможно, это будем не прям прорыв, но это будет что-то и этим что-то можно будет гордиться, восхвалять, зная, какая работа проделана, с какой кропотливостью и любовью это было сделано, вырезано из гранита всеобъемлющего сущего. И этого было достаточно: эффектно вбить в горизонт свою часть и скрыться, уйти, будто тебя и не было, будто и не должно было, оставив длинный след в чужих сердцах. Как Виктор. Как Виктор. — Как, Виктор? — Хескт-ориды. Вообще-то, это два звездопада. Недавно выяснили, а у меня это в заметках 20-летней выдержки. — Два? Поэтому одни так, а другие быстрее? — Да, Советница. Джейс хохотнул. Мэл засмотрелась на них обоих: янтарь глаз отражал звездопад намного насыщенней, пусть и в мелком масштабе. — Я назвал хекстек в честь них, на самом деле. Просто буквы поменял. Не знаю почему. Мэл посмотрела на их лица по очереди, перестав фокусироваться исключительно на глазах и задумчиво изъявила: — Вероятно, ты в душе предсказатель.