Ему было тихо

      Только сейчас он мог наконец-то вдохнуть полной грудью, не чувствуя накатывающей усталости, облепливающей все тело неприятным коконом. Сезон выдался сложным, если так можно было сказать. Скорее диким.       Начиная с контрольных прокатов и квалификации, что стала важнее даже чемпионата России, и заканчивая туром по городам, с непотребной частотой перелетов, и тех редких моментов отдыха, в перерывах между выступлениями.       Ну и Олимпиада, конечно. Она определенно стала венцом его сезона, да и не одного, а целых четырех. Мог ли он подумать в самом начале минувшего олимпийского цикла, что поедет в Милан через далекие четыре года? Нет. Но случилось, как случилось.       Сейчас отчего-то Олимпиада казалась далекой, подарившей не совсем нужную ему славу, что преследовала по пятам, куда бы он не пошел. Будь то магазин, или просто прогулка по району, его все равно узнавали, фотографировали, снимали на видео. И тихо не было вообще.       А тишина стала главным желанием, после громкости аплодисментов с трибун болельщиков на каждом старте и выступлении, после гулких звуков лезвия о лед, что были его ежедневным спутником. Но сейчас он мог отдохнуть от этого, хоть и на жалкие полторы недели.       Последнее шоу отгремело пару дней назад, завершив резвый трип по городам великой и необъятной. И сон в самолете до Петербурга казался не мимолетной дремой, а долгой, полноценной, и несомненно восстанавливающей негой. Просто потому что он ехал домой.       В свою квартиру неподалеку от Невского, купленную на первые крупные заработанные в спорте деньги, обставленную уж слишком аскетично, как через несколько дней заявит его мама, иронизируя над тем, что гостей Петр вообще не ждет. Однако не все было правдой, вернее истина все же была сказана, но без уточнения исключений. А они были.       Он всегда ждал одного человека. Того, у кого имелись и ключи от этой самой квартиры, и своя кружка на полке, и даже зубная щетка в стаканчике в ванной. На наличие обилия чужих вещей в своем шкафу Петя уже не злился, особенно когда понял, что чужие кофты могут разбавить его не совсем стандартный гардероб.       Влад был тем, кому разрешалось все и всегда. Тем, кого всегда были рады видеть, будь то семь утра в единственный выходной, редко выдававшийся Петру, или глубокая ночь после насыщенного тренировками дня.       И Петя иногда задумывался о природе собственных чувств, о природе их дружбы и природе того, что может входить в это емкое понятие, а что выбивается из него. Но он бы не сказал, что это то, что волнует его. Скорее просто праздное любопытство.       Пока с Владом было хорошо — его все устраивало. А хорошо ему было почти всегда. И сейчас, когда они, развалившись на диване, рубились в мортал комбат под забавные и громкие комментарии Влада, Петя вдруг понял, что сейчас ему тихо.       И собственный смех не разрушал этой тишины, и чужие ругательства при проигрыше, и неприятное прихлебывание какой-то сладкой дряни из жестяной банки. Все это было лишь фоном, весьма занятным, легким. По которому Петя скучал почти весь сезон.       А тишина наконец была внутри, поселилась, легла мягким слоем, подавив извечные приступы самокопания и критики. Не было больше падений на стартах и шестого места на Олимпиаде. Не было нужды ехать завтра на тренировку или в аэропорт, торопясь на самолет в новый город тура.       Была тишина, был тусклый свет торшера, был глубокий вечер за окном. И Влад был, довольно улыбающийся победе.       — Фаталити, Петь, — ехидно тянет тот, отворачиваясь от телевизора.       — Вижу, — он качает головой, пряча собственную улыбку за прядями распущенных волос.       Джойстик откладывается на стол, а руки вытягиваются вверх, разминая затекшие мышцы. Они и не заметили, как пролетели часы. Петя поднялся с насиженного места, направляясь в сторону кухни.       Включать там свет показалось лишним, лишенным смысла. Как и откуда-то взявшаяся уверенность в том, что Влад пойдет следом. Наверное, просто привычка быть рядом, уже не казавшаяся странной.       Петя наполняет стакан, во рту липкая сладость газировки, так что обычная вода кажется чуть ли не животворящей. Из комнаты слышится возня, Влад ойкает, задевая по пути комод, но все же появляется в проеме.       Взъерошенный, с новой стрижкой, которая породила кучу подколок в его сторону, исключительно добрых. Глаза горели каким-то мягким светом или это отражались в них фонарные лучи, падающие из окна?       К своему удивлению, Петя понял, что первый вариант кажется ему предпочтительнее, куда более желанным, чем привычная рациональность.       Вообще, рациональность и Влад — еще тот оксюморон. Наверное поэтому всегда логичный разум тянулся к нему, ведь как известно, противоположности притягиваются. А может и потому, что это просто Влад, со всей его придурковатостью и какой-то особой харизмой.       А он тем временем подошел к окну, огибая на пути Петю, задевая его плечом и хитро улыбаясь при этом. Теперь уже точно фонарный свет падал на его лицо, придавая карим глазам редкую прозрачность.       — Какие планы на твой отпуск? — он все же отвернулся от окна, облокотившись спиной на подоконник.       Уголки его губ на миг поднялись вверх, а Петя поймал себя на мысли, что хочется встать рядом. Противится он не стал, да и ноги уже сами несли его к окну, по пути вновь наполняя стакан водой, почувствовав странную сухость в горле.       — Никаких. Я скучал по безделию целую вечность, — голос звучит приглушенно, а плечи их соприкасаются.       Петя небольшими глотками пьет воду, краем глаза наблюдая за Владом, который накидывает идеи для времяпрепровождения, одну за одной. Но каждая из них блекнет в сравнении с простой игрой в мортал комбат или во что-нибудь еще. Главное с ним.       Наверное, эта мысль должна была шокировать Петю, однако он находит ее просто одной из. Из тех, что появляются рядом с Владом и попадают под эгиду особой части его мозга, занимаемую редкими важными глупостями.       — Может в Дубай рванем на недельку? Или можно на сноубордах покататься где-нибудь в Европе? Или можем устроить дикий трип по... — Влад все еще накидывает варианты, задумчиво приставив палец к лицу, но договорить не успевает.       — А может просто побездельничаем? — Петя звучит с надеждой на простое ничегонеделание.       Он ловит чужую ладонь своей, просто чтобы остановить поток идей. Ну и потому что это кажется самым приятным способом. Пальцы Влада теплее на пол градуса и это ощущается как что-то приятное, родное.       — Давай.       Влад улыбнулся той нечастой улыбкой, что заставляет воспарить, и он снова замечает в голове дрейфующую мысль о том, что ради подобных улыбок он может и в Дубай, и в Европу, и вообще куда угодно. Главное с ним. Снова.       Он не спешит отпускать чужую руку, ощущая то, как Влад наоборот переплетает пальцы, сжимая крепче.       Внутри было спокойно, на редкость тихо. И Петя понял, что его голова была полна им. Его дурацкими шутками, засевшими на подкорке. Его амбициями и прыжками, что каждый раз заставляли задержать очередной вдох. Его красотой, в конце концов. Петя чувствовал себя на краю пропасти.       Очередная мысль разбавляла тишину, как и плавное дыхание рядом, что было все ближе и ближе. Он бы мог полюбить Влада.       Хотя наверное, он уже любил его, в тайных биениях сердца, украденных прикосновениях и долгих взглядах. Дружба? Конечно да. Любовь? Она тоже.       Петя ощущал непривычный для него когнитивный диссонанс, который был приятной болью, когда разум осознавал то, что уже знало сердце. Он уже любил, и наверное Влад тоже.       Это не удивило, вовсе нет. Скорее подтвердило далекие мысли, подкрепило все предположения. Стало решением задачи, слишком притягательной для того, чтобы разобраться и забыть.       Пульс отчего-то подскочил, и Петя думал молча, сохраняя тишину. Влад чувствовал нежность чужой кожи, видел взгляд, привычно затуманенный раздумьями. И внутри поднималась щемящая привязанность. Наверное, для них это нормально.       Он молча прижался немного ближе, не находя оправданий своим действиям. Однако Пете и не были они нужны. Лицо его застыло совсем рядом с собственным, и это не пугало.       — Это... это может быть глупо, — шепот Пети растворился. Только лишь уголки чужих губ лениво поднялись вверх.       — Давай немного побудем глупыми.       А потом случилось то, что оба будут еще долго вспоминать с неловкими улыбками. Влад целовал медленно, почти мучительно, еще только пробуя на вкус. Но он уже понимал — ему нравится, до тумана в голове и пальцев, цепляющихся за чужие пряди.       Влад чувствовал, как губы растянулись в улыбке, все еще сладкие от газировки. И похоже, это была любовь.       Во всем было столько очарования. В его рваных вздохах, что мешались с чужими. В том, как его губы двигались в такт медленных поцелуев. В том, как правильно казалось держать Влада в объятиях. Восторг, чистый и ничем не замутненный.       Он любил его, и вцеловывал это знание в шею, мягко касаясь губами, сминая горячую кожу. У Пети кружилась голова, и он ощущал небывалый подъем, которого не было даже после чистой произвольной на Олимпиаде, а его разум словно дрейфовал по волнам, даже после того, как Влад отдалился, переводя дыхание.       После всех этих глупостей, великолепных, ярких, сияющих, но все же глупостей, мозг Пети, все еще разомлевший, вдруг обнаружил, что во всем, что он делает, есть любовь.       В том, как он передал свой же стакан Владу, соприкоснувшись пальцами на секунду дольше, чем нужно. В том, как он притянул его к себе, на выходе из кухни, помогая избежать нового столкновения с комодом. В том, как он провел ладонью по его волосам, позволяя себе новую улыбку.       Это была любовь. Отчаянная, когда Влад потянулся к нему, взъерошивая уже Петины пряди, слегка стягивая их на затылке. Нежная, когда вместо того, чтобы отдалиться, Влад прижался своим лбом к чужому. Мучительная, когда он снова по-доброму смеялся над тем, что Петя вновь неумело проиграл. Всеобъемлющая, когда Влад заправил ему за ухо одну из прядей, пригрозив отрастить такие же. Все было сокрушено любовью.       Влад дразнил его за проигрыши, потому что любил. Он угрожал украсть последний кусок пиццы с его тарелки, лишь потому что любил. Вот почему он следовал по пятам за ним, почему смотрел каждый прокат не отрываясь. Почему просмотр трансляции Олимпиады сопровождался бешено колотящимся сердцем и легким тремором.       И эта тяга, сила притяжения, если угодно. Или же зов бездны. Не важно. Ведь он превращался в любовь снова и снова.       Он любил его. Любовь была в каждом мимолетном объятии в раздевалках арены и у него дома. В каждом элементе на льду. В их шутливых спорах и параллельных прыжках. В передаче стакана на кухне и бутылки с водой на тренировке. В почти случайных касаниях, которых всегда можно было избежать. В очень редких вылазках в клуб или музей, для созерцания пьяной толпы или шедевров Эрмитажа.       Для этого не нужны были особые обстоятельства или громкие оды. Не нужны были шумные разъяснения о чувствах. Все было понятно и без слов. С Владом ему было всегда спокойно, всегда тихо. И наверное поэтому он и любил его.       Он помог понять это чувство во всех его гранях. Любовь была во всех смыслах, вложенная в каждую букву этого слова. В каждое мгновение тишины.