USA

Ефросинья кажется здесь по-необыкновенному своей. Знай они её имя, серебристый крест под тёплой шерстяной кофтой в чёрно-бордовую поперечную полоску, косынку в выцветший, бледный цветочек в кармане спортивок — выпнули бы с гулкими криками и хохотом. А может и оставили бы даже, так, чтобы она стояла в уголочке, и рядом с ней они казались бы иконами — хах — моды и современности. Половина из них, к сожалению, себя такими ни за что не сочтут, потому что даже телефонов себе прикупить не могут, вот, только на водку денег хватило, поэтому они и здесь, все вместе, бухие до белочки, в сталинской квартире с разодранныи обоями и обоссаными углами, танцуют кто лениво, кто бодро под какие-то объезженные уже всеми возможными радиостанциями хитами, звучащие через сеточку новёхенького музыкального центра. Раз в минут пятнадцать-двадцать попадалось что-то нормальное, на любительницу, андерграунд. Но Ефросинья всё равно только моргнёт так, словно ничего не понимает и вообще не вслушивается в текст, и шевельнёт лишь слегка энергично плечами под волны мелодии. Сладко-горькое пиво в уже прогретой теплом рук стеклянной затемнённой бутылке настольгией ударяет куда-то выше нёба, но в мозг не попадает, Ефросинье никогда не попадало, даже когда очень хотелось: до дрожи в израненных жестянкой крышечкой пальцах, до психованных слёз и соплей. Лучше бы ударило, когда надо было, — думает иногда Ефросинья, иногда, когда пустая квартира, впитавшая в кирпичные серые стены, в хлиплый деревянный пол, ночами её будивший, запах таблеток, инъекционных растворов и сиропов от кашля и бог знает чего ещё, давит на неё так, что распирает изнутри, заставляет завыть и чуть ли руками не начать выскребать внутренности. Песни бесят своей несуразностью: ты уж выбери, либо мы сегодня верим в светлое будущее, либо жалеем себя и, желательно, свою страну, потому что бабушка любила жалеть именно её, родной Союз, родные знакомства и руководства. Ефросинья сглатывает. Нет. Её нет. Ни бабушки, ни Союза, никого из них нет. Потому она и здесь. Одной уже невыносимо. Знакомые лица заполняют неравномерными частями комнату: покачиваются у входа на кухню, киряют, перекинутые наполовину с балкона, заходят-выходят-заходят в туалет, трутся в подъезде и у входа, потому что изношенные кеды ставить уже не куда (Ефросинья хмыкает, когда взгляд цепляется за обувь без подошвы, нечаянно перевёрнутую ею набок). Кто из школы (некоторые ушли в десятый-одиннадцатый, те, кто знают и не знают), кто просто с одной улицы, а кто ближе: с качалки, с площадки и из одного окружения. Они её узнают ажно по изменившейся походке, ленивой, но такой же сильной и невыносимо терпящей, словно тетева лука, по светлым волосам, по уже слишком знакомой большой, неподходящей ей по размеру куртке, что в подсознание вбивается своей клишированностью. Они смотрят. Не здороваются. Одна пялится, подругая улыбается явно приветливо, но как взгляд приковывется к ней — отворачивается. Ефросинья чувствует, что вписывается по всем параметрам, кроме одного: они её знают. Знают бабушку, лежащую в гробу, на который еле хватило денег, что они тоже, несомненно, знают, что Ефросинья ходит молиться каждый день, что после этой тусы упадёт на колени и будет извиняться прямо на улице, перед сделанной саморучно кем-то лавочкой, они знают, всё знают. И что Ефросинья не улыбается этой своей проказной улыбкой, когда у неё сводит одну скулу, уже как два года, они тоже знают. Про Василису, наверное, тоже в курсе. Но это уже с сомнением. Василису трогают нечасто, особенно по личным темам, Василиса злая, та в зубы даст, если услышит, как её обсуждают за спиной хоть кто-то. Ефросинья когда смотрит на Васину маме, представляет, как та уклоняется от Василисиного хука справа. Иногда от этого смешно, иногда совсем грустно, аж в грудине звенит. Разговоры ходят разные, скорее пьяные, скорее в беспамятстве, чтобы отвлечься, когда музыка слишком нудная, тупейший медлячок с тупейшими наискучнейшим темпом. Им один разъёб подавай, бомбардировки, хард, хип-хоп. Тиктоник, ёпта. У кого-то папаша сдох (у Лены, Ленку все знают, Ленка тупая до жути, но это когда надо, когда не надо, та сразу умная настолько, что одну из её схем до сих пор разгадывают), и пытаются его имущество у сводного брата украсть, у кого кошка родила, кто жалуется на духоту, у кого зайки на коляске, а кто бубнит и ноет так, что чёртиха чё услышит, ничё не разберёшь. В спину дышат, хотят подойти, Ефросинья чувствует, она всегда ощущает, ровно с того момента, когда её начала вся школы в седьмом классе обсуждать, вот они так же, говорят, но молчат, смотрят-смотрят-смотрят, до жжения под ложечкой, до сводящих лопаток, но она смысла смотреть на них уже не видит: они вокруг, стоят впритык, дышат в спину, прикрытую красно-чёрной кофтой, даже в глаза с ней чуть ли не долбятся, но им хоть бы хны: насрать и всё. — Я всё ещё не понимаю, чё она в подвал-то не ходит. — Стыдно, хули. Времени нет, молиться и свечки в храме ставит, — читает как слышит Ефросинья. Ей не стыдно. Когда она пришла сюда, когда два дня назад ей предложили уехать в Америку, когда бабушка в гробу будто бы смотрела ей в душу, — тогда стыд и пропал. Появилась пугающая пустота. Если бы не смысл, а смысла в этом нет, она бы хоть голой по улицам ходила, настолько ей уже насрать. Насрать на Иисуса, на Заветы, на бабушкины иконы в углу команты, стоящие на специальной полочке, ночами глядящие прямо на Ефросинью с жалким, то ли сочувствующим, то ли злым взглядом. Ей не стыдно. Песня наконец-то перематывается на что-то нормальное, что-то весёлое, громкое, настолько, что уши закладывает, и Ефросинья прыгает вместе со всеми под бит, что стены в её глазах начинаются косить, а потолок обваливаться. По факту они все просто сдавливают подруга подруге стопы и руками касаются единственной дорогущей вещи в этой хате: люстры. "...Евро...". Ефросинье хочется хмыкнуть. Никаких евро, цены — говно, но она всё же оборачивается вбок, к балкону, к окну, на заглушённый колонками крик. Вася. Собственной персоной. Ефросинья не удивлена, она сюда за тем и пришла: к Василисе, потому что Америка, горки и синие ковбойские джинсы, которые не согнёшь, но Василиса смотрит на неё так по-родному, с неверящим лицом, с нахмуренными бровями и банкой водки в сильной ладони. Сзади неё Слава, прислонившись к балконной ржавой перегородке, выдыхает сизый дым и хмурится ещё недовольнее Васи. Зелёными — яркими-преяркими, изумрудными, вот по-настоящему изумрудными, за которые убить охота, — глазами прожигает дырку прямо в Ефросиньином лице, нет, образине. Не получается, её скукоженная рожа только сильнее примагничивает Ефросинью к ним обеим, и Ефросинья протискивается через толпу, заходит на балкон и таки захлопывает хлиплую, но обновлённую дверцу, тоже дорогую, но не как люстра, — пластмассовую. "Ты ебланка," — шепчет Слава одними губами то ли Василисе, то ли Ефросинье, качает неодобрительно головой и отворачивается, всё же подслушивая, о чём будут переговариваться. Интересно, падла. Но сигарету жалко, последняя, надо докурить, хорошенечко прям затянуться и оттянуться. Ефросинья её игнорирует. Она сейчас вообще всех игнорирует. Ну как, года полтора уже, потому что не по Божьему замыслу и вся эта херня, которую она себе в голову вбила, потому что живо разлагающаяся бабушка ломает сильнее жима штанги под неподготовленными руками. — Евро, — повторяет её кликуху Вася. Пробуая на вкус, то ли не веря, то ли наоборот, с радостью, что угадала, поверила, что вот, она здесь, её Евро, целая и невредимая. С цепочкой на шее и платком в кармане, но она об этом не знает, как не знает о юбке, втиснутую в пространство штанов. Ефросинья моргает, облизывает мгновение губы и кивает еле заметно. Да. Да... Да. Переступила себя — неприятно, вернулась после "тебе меня совсем не жалко?", брошенного в лицо, да. Да. Да, блять, да. Вася кивает в ответ, но сильнее, волнами, по нарастающей, пока уголки губ слабо ползут вверх, несильно, сдержанно, но на самом деле нет. Резкая вонь сразу же выветриваются дальше по улице, но Ефросинью и Славу пробирает от неё одновременно. Слава сильнее втягивается, а у Евро слезятся глаза, она промаргивается, но смотрит теперь ещё прямее, чем раньше, хотя, казалось бы, куда дальше? — Хочешь? — Вася протягивает банку вперёд. Ефросинья ровно забирает горячую (замечает она) жестянку, пальцами касаясь Василисиной кожи. Смотрит на алкоголь, не опуская головы. Воняет. Краем глаза и звуками видно и слышно, как Слава выкидывает окурок вниз, поворчивается и спиной опирается на острый, неудобный угол парапета. Тупой момент. Ничего не значащий. Они ни о чём не думают и особенного ничего не видят. Ефросинья тоже. Она запрокидывает в себя сразу всю банку, морщится, кривится всего на пару секунд и безразлично выкидывает банку туда же, куда и Слава: вниз, прямо через голову Васи, просто так, чтобы выпендриться. Вася следит за движением банки, а Слава закатывает глаза, перекладывает сложенные руки на грудь. Им плевать. Приготовление этой партии бухла стоило больше деревьев, чем этот их акт несоблюдения экологических норм, которых нет. В Америке будут. В Америке им дадут штраф, наорут, повяжут и изобью эко-активистки. Поэтому там хорошо. Должно быть хорошо. — У меня нет билета. Тишина. Слава прикусывает нижнюю губу, пытается не отвести взгляд. Вася как обычно. Как обычно. Как обычно. Ефросинья не моргает. Она одним движением глаз касается Славы, замечает, как напрягается её кадык, как учащается дыхание; второе — Вася, молчит и не двигается, она как обычно, её действительно нечем ещё описать, потому что Васе открыто похуй. Ефросинья закрывает глаза. Быстро, мимолётно, на пару мгновений, и открывает снова. Вася смотрит нахмуренно в пол. Хорошо, Васе не похуй. Но где сраные билеты? Где билет на Ефросинью? Где Америка, тёткин бизнес, которым Вася так клянчилась, где ебучее будущее и дорогие рестораны?! В ушах звенит громче фена в ванной, когда мама сушила волосы после душа. — Я уезжаю завтра утром. Евро чувствует, как она горит. Как горят ладони, прям чешутся, изнутри, внезапно, до красных дорожек из плоти. Глаза горят обидой, злостью и надеждой, закопанной вместе с бабушкой. В захудалой квартирке, где каждую ночь звучат женские-мужские крики то с одной стороны, то со второй, то вообще с третьей. У неё ничего нет и никого. У неё долг на триста тыщ за коммуналку, шептания за спиной, выдресированный горб на поклонению дохлому дядюшке. Слова придавливаются на месте. Наливают ноги свинцом, сдавливают грудную клетку. Руки дрожат от напряжения в кулаках. Сгибает, разгибает. Чтобы прийти в себы, чтобы понять: это не дурной сон, не кошмар, вот она, жизнь, размазывает тебя по холодному кафелю ещё гуще, уже окончательно, намазывает на оставшийся кусок хлеба, ведь остальные уже съедены, осталась только она. В России. В захудалой квартирке на окраине города, название которого даже в новостях не проговаривают. — А Америка? Евро звучит необыкновенно плаксиво. Такой она не было даже пять лет назад, когда мама ещё была жива, ни даже три, когда Василиса тёмными ледяными ночами гладила её по широкой спине на спиженном у кого-то матраце в спортзале. Вася поднимает на неё сочувствующие глаза. Такие, которым ни один консилер не подойдёт, им подойдёт только фингал, большой, фиолетовый, наливной, как слива. — Америка где? Где Америка?! — Ефросинья хватает её за грудки, тянет вперёд, путаясь в ногах, перекидывается через перила, но держит крепко, не отпускает, только скалится в лицо, жалобно-вымотанно жужжа, плюясь и краснея вместе с задыхющейся от давления Васей. Василиса впивается в её руки, почему-то слишком сильные для неё, для Василисы. Слава сбоку подрывается оттащить их обеих, но Ефросинья стоит как сраный Эверест — не сдвинешь, поэтому она только вырывается из балкона к остальным. Вася хмурит брови, выпячивает испуганно желваки. Вдалеке шум скорой помощи-милиции-пожарных, ветра нет. — Пожалуйста, — шепчет Ефросинья, — Америка, Вася. Я же умру здесь в нищете. Сдохну, как собака. Как моя собственная собака! Вася качает головой, щурится от высоты и накатывающих слёз. Потому что та знает, как все знают! Даже больше, потому что с кем она сосалась в пустой квартире, прижимаемая в гневе к стене? С Ефросиньей!! — Нету. Только на меня. Евро открывает бесполезно рот. Всхлипывает. Хватается за Василису сильнее, руки, падла, пробивает тремором таким сильным, что Ефросинья удерживает их чисто на рефлексах организма. Осознание бьёт под дых лопатой по голове. Не будет Америки. Ничего уже не будет. Сзади резко отворяется плассмасовая дверь, Евро тянет множество рук, знакомых до боли, вытягивают внутрь квартиры, вылят на пол, пытаются оторвать Ефросинью от Василисы, но ни одна, ни вторая не отпускают своей хватки. Василиса сдерживается, смотря на безудержный, полный разочарования, плач Евро. Некогда её Евро. Некогда счастливой, с собакой, мамой, бабушкой, трёхкомнатной квартирой и пятёрками в дневнике за девятый класс. — Америка, Вася-я-я... — пронывает она еле слышно, но так громко. — Вася-я, пожалуйста-а... — шепчет, виском катаясь по холодному полу. Только уже не спортазала. И даже не родной улицы.