Последний раз

      — Элвин. Если завтра я умру, то…       На языке крутится противная оговорка. Он знает, что умрет. Это неоспоримый факт, точно такой же, как смена сезонов и неизбежность смерти любого живого существа.       Казалось, что Винсери весь цвел жизнью, своими больными наклонностями и намерениями. Но настойчивый голос в голове неумолимо вклинивался между совсем обычными мыслями. Жажда крови, а точнее, необходимость его Бога в ней стала главной проблемой, мурчавшей его так долго и упорно. Ему перестало хватать животных, убитых игроков, самого Винсери.       Они все умрут.       Элвин вряд ли что-то мог заметить. Хотелось в это верить, слепо игнорируя все более и более обеспокоенные взгляды. Как объяснить тот факт, что чаши наполнялись неизвестно откуда взявшейся кровью. Сервер молчал, Винсери никого не убивал.       Затишье перед бурей.       — Почему ты должен умереть именно завтра?       Этот вопрос ставит в тупик.       Действительно, почему завтра? А, Элвин? Может если бы ты тоже убивал, если бы ты помог ему, то твой друг остался жив?       Он никогда не поймет этих настойчивых шепотков, не испытает это ужасное чувство голода. Не своего - чужого. Так идеально оседающего на дне желудка, пока собственные руки чуть подрагивают, дыхание сбивается, а сердце дико стучит в ушах.       Лезвие в руках отражается в свете луны, обрамленной каменной кладкой церкви. Кроваво-красная жидкость стекает по руке, одна единственная капля капает на пол с тихим глухим стуком, но сознание уже недовольно ревет, сетуя на такую бесполезную трату.       — Завтра будет большая бойня. У меня есть все шансы потерять последнюю жизнь.       Это просто отговорка, пусть и правдивая по своей сути. Винсери правда мог умереть от рук любого игрока, особенно, когда их планы были настолько грандиозны и велики в масштабах. Любое неверное действие летально.       — Винсери, я умру с тобой в один день.       Звучит слишком драматично. Сейчас было одновременно и лучшее и худшее время для душевных разговоров, каких-либо признаний. Они хорошо понимают это, поэтому Винсери лишь усмехается, криво улыбаясь.       Это не тот привычный звук, не та усмешка, полная издевательств или, наоборот, почти искреннего смеха. Что-то между принятием и отчаянием.       Кубик осекается. Не может решится продолжить сказанное ранее, меняя суть. Превращает гулко стучащее сердце и кипящие мысли в холодный расчет.       — Никто не трогает меня только из-за тебя. После твоей смерти им будет плевать.       Конечно, было удобно стоять за его спиной, оставаясь неприкасаемым. Любой лишний взгляд со стороны другого игрока мог послужить началом серии кровавых убийств, что уж говорить о причинении вреда так тщательно оберегаемого партнера.       - Элвин, помнишь, ты говорил, что тебе будет плевать на мою смерть?       Воспоминания об этом разговоре действуют, словно горсть соли, случайно попавшая на рванную рану. Все внутренности горят, а резкое желание закончить собственные страдания горит в голове спасительным финалом.       Но это просто фантазия, просто красивая и одновременно мерзкая метафора для его чувств.       - Помню.       Винсери не смотрит на него. То ли не решается встретить холодный взгляд чужих глаз, то ли просто не находит в себе сил сделать лишнее движение головой.       - Ты до сих пор так думаешь?       Элвин застывает на месте, облизывая пересохшие от напряжения губы. Пытается нащупать нужный ответ в глубине сознания, а может и души.       - Да.       Легче соврать. Какой прок в правде, если завтра все они умрут? И плевать на бешено стучащее сердце в грудной клетке.       - Это хорошо, Элвин, очень хорошо.       - Винсери, я…       - Пойдем домой, друг.       Почему-то кажется, что это последний раз, когда он слышит эти слова.