Приказ №0428

      1923–1933 годы. Тамбовская губерния — Сибирь — Москва. Село Осино-Гай Кирсановского уезда Тамбовской губернии. Одна улица, крестьянские избы по сторонам. Название от осиновой рощи, выросшей на месте сведённого леса. До города Кирсанова тридцать семь вёрст. 8 сентября 1923 года в семье Анатолия Петровича Космодемьянского и Любови Тимофеевны родилась девочка. Роды принимала местная повитуха — женщина, без медицинского образования принимавшая роды в деревнях.       Официальной датой рождения стало 13 сентября — день, когда запись о рождении внесли в книгу ЗАГС Осино-Гаевского волостного исполкома. В свидетельстве указано имя: Зоя. Анатолий Петрович был потомственным священнослужителем. Его отец, Пётр Иоаннович (Иванович), по клировой ведомости за 1917 год служит настоятелем Знаменской церкви в том же селе. Сам Анатолий Петрович учился в духовной семинарии, не окончил. Женился на сельской учительнице. По документам значится заведующим избой-читальней. На фотографиях тех лет — не в рясе, без знаков отличия.       В июле 1925 года родился брат Александр. Семья живёт в доме, где прежде квартировал священник. В комнатах есть книги, иконы в красном углу. В августе 1918 года, за несколько лет до рождения Зои, к дому Петра Иоанновича приходят вооружённые люди. Священника находят на чердаке. Обвинение: контрреволюционное выступление в защиту церкви, укрытие контрреволюционеров. В ночь на 27 августа его избивают, и, по некоторым сведениям, на глазах у жены и детей, после чего топят в Сосулинском пруду. Тело обнаруживают только весной 1919 года, когда полая вода выбрасывает его на берег. 31 мая 1919 года его хоронят за алтарём Знаменской церкви. По свидетельству очевидцев, тело священника оставалось неиспорченным и имело восковой цвет.       В сводке ЧК от 25 ноября 1918 года значится фамилия Космодемьянского среди расстрелянных. Имени и отчества нет. В церковных документах за 1917 год священник с этой фамилией один — Пётр Иоаннович (в некоторых источниках также Пётр Иванович). В семье о событии не говорят при посторонних. Но в комнате, в красном углу, висит его фотография в жёсткой рамке. Маленькая Зоя смотрит на неё и не понимает, почему дедушка смотрит на неё оттуда, из другого, давно исчезнувшего мира.       В 1929 году, после высылки отца из Москвы, Анатолий Петрович продаёт дом и перевозит семью в Сибирь. Космодемьянские поселяются в селе Шиткино Иркутской области. Живут в тесной комнате. Через год, в 1930-м, при содействии родственников получают разрешение на переезд в Москву. Поселяются на окраине, у станции Подмосковная, в деревянном доме без удобств.       Зоя поступает в школу № 201. Учится на «хорошо» и «отлично». Увлекается историей и литературой. В 1933 году Анатолий Петрович умирает после операции на кишечнике. Зое десять лет, брату — восемь. Мать работает учительницей. Семья живёт на её зарплату и помощь родственников.       В дневнике, который Зоя ведёт с 1 мая по 24 августа 1936 года (ещё до поездки в санаторий под Москвой), записи безличны: «Мыла полы. Работала в огороде. Готовила. Ходила на речку полоскать бельё». Ни эмоций, ни оценок и только перечисление. Однако, 12 мая 1936 года она записала:       «Я свой огород вспахала, и моя мечта: мама купит разных семян».

***

      1938–1940 годы. Москва. Школа № 201 на станции Подмосковная.       В двухэтажном здании школы, построенном в 1918 году для детей железнодорожников, пахло мелом и серым мылом, которым мыли полы. В классах стояли парты из некрашеного дерева с чернильными пятнами и вырезанными инициалами на крышках. За окнами читального зала на первом этаже виднелись пустыри и огороды.       Зоя пришла сюда в 1933 году, или, по другим сведениям, в 1931 году. Официально она значится ученицей школы с 5 сентября 1933 года. Училась она без троек. В ведомостях отмечали: русский язык и литература — «отлично», история — «отлично», арифметика ближе к удовлетворительному, но твердая четверка. Почти всё свободное время после уроков она проводила в библиотеке. Дома, в красном углу, по-прежнему висела в жесткой рамке фотография деда Петра Иоанновича, утопленного в 1918 году в пруду. Зоя проходила мимо, иногда останавливалась и долго молча смотрела на нее.       В октябре 1938 года Зоя подала заявление в комсомол и была принята в ВЛКСМ. Приёмная комиссия задавала вопросы, она отвечала сразу и смотрела в лицо. Билет выдали в кожаной обложке, которая не сгибалась, и Зоя носила его в сумке, потому что в карман куртки он не влезал.       В 1939 году одноклассники избрали её комсомольским групоргом. Должность обязывала отмечать явку на собрания и записывать, кто пришёл, а кто нет. Зоя сразу предложила взять шефство над малограмотными крестьянскими детьми из ближних деревень, чтобы учить их читать и писать после уроков. На собрании все согласились. Но через месяц почти никто не ходил, то некогда, то заболел, то забыл. Она воспринимала это не просто как нежелание, а как предательство общего дела и на общем собрании встала и прямо в лицо спросила у одноклассников, почему они перестали помогать.       Мать Зои, Любовь Тимофеевна Космодемьянская, потом на допросе расскажет следователям: «Зоя заболела нервным заболеванием, когда переходила из восьмого в девятый класс. У неё было нервное заболевание по той причине, что её ребята не понимали». Одноклассник В. И. Белокунь вспоминал иначе: «Слишком загадочными были для нас её молчание, всегда задумчивые глаза, а порою некоторая рассеянность. И непонятная Зоя становилась ещё непонятней». К концу года большинство бывших друзей стали её сторониться, и Зоя, по свидетельству брата, заболела. На следующий год история повторилась: на перевыборах её не переизбрали. В это же время, по некоторым данным, она лежала в больнице имени Кащенко. По официальным же документам, врачи впоследствии не нашли у неё шизофрении, а отмечали лишь последствия перенесённого впоследствии острого менингита в конце 1940 года. Температура под сорок, рвота и сильная боль в глазах от света. Интенсивная терапия, выздоровление далось с трудом, организм был сильно ослаблен, её направили на реабилитацию в санаторий по нервным болезням в Сокольниках.       В январе 1941 года в этом же санатории она познакомилась с известным детским писателем Аркадием Гайдаром. Писатель в тапочках и помятой рубашке то писал на клочках, то играл с соседями в шашки, а иногда, к удивлению пациентов, строил из снега бабы или атаковал снежную крепость. Он дал Зое свои рассказы, она прочла их и возвратила с пометками на полях. Гайдар смеялся, называл её «профессором». Они подружились. Разговаривали о литературе, о войне, о человеческой выдержке. «Счастье каждый понимает по-своему», — сказал он однажды. На прощание Гайдар подарил Зое свою книгу «Чук и Гек».       На обороте книги Зоя написала: «В чёрном выцветшем пиджаке, с усталыми и грустными глазами». Фотография, сделанная тогда, сохранилась: на ней Гайдар сидит на лавке, Зоя стоит рядом, её рука лежит на спинке скамьи, лицо серьёзное и без улыбки.       В санатории Зоя гуляла одна. Дорожки парка, пруды и снег. Дело было зимой. Она подолгу молчала, рассматривала деревья, изредка видела прохожих. Даже на людях она часто держалась обособленно. Другие отдыхающие не запомнили её голоса. В те дни единственным человеком, с кем она откровенно говорила, был Гайдар.       Выписали её в начале 1941 года. Зоя вернулась в школу №201 и за два месяца догнала программу десятого класса. Учителя хвалили её за литературу и русский, одноклассники замечали отстранённость. С братом Александром она сидела за одной партой, вечерами они вместе делали уроки. На вопросы о прошлом годе Зоя отвечала односложно: «Болела».

***

      21 июня — июль 1941 года. Москва.       В школе № 201 — выпускной вечер. Десятый класс. В актовом зале до полуночи играет патефон. Выпускники кружатся в вальсе под бумажными гирляндами, не зная, что это последний мирный танец. Зоя стоит у стены и молча наблюдала. В кармане платья оставалась последняя записная книжка. На одной из страниц рукой Зои: «Курсы кройки и шитья. Таганская ул., д. 58». Туда она собиралась поступать после Литературного института. Всю ночь лил дождь. Утром 22 июня из репродуктора звучал голос Молотова. Зоя слушает стоя в коридоре коммуналки, лицо неподвижно. Мать плачет, брат молчит. Зоя выходит на крыльцо деревянного дома. Воскресное солнце, тишина. Москва ещё не знает массовой эвакуации и бомбёжек. Зоя знает одно: школа кончилась — война началась. Дни после 22 июня. Зоя с матерью шьют на дому вещмешки для фронта. Иглы, серое сукно. Женские пальцы сводит судорогой, но они не останавливаются. На стенах домов появились плакаты: «Родина-мать зовёт!»       В конце июля брат говорит: «Я знаю, что мы с тобой сделаем. Пойдём на «Борец» учениками-токарями». Эти слова, по воспоминаниям матери, стали точкой перелома: книги и тетради заменились станками. Вдвоём они идут на компрессорный завод «Борец» на Складочной улице. Теперь там вместо компрессоров делают мины и снаряды для «катюш». Зоя работает в ОТК контролёром (по другим сведениям — учеником токаря и штамповщицей-учетчицей). Гудки сирены звучат всё чаще. Вернувшись с ночной смены, они не ложатся спать, пока не приберутся в комнате. Никогда не жаловались на усталость. Только огрызок карандаша в записной книжке да чёрный кофе в кружке.       Немецкие самолёты гуляют над Москвой. Семья перебирается в подвал при бомбёжках. Зоя берёт с собой книгу, а соседи видят, как она читает при свете коптилки.

***

      31 октября — ноябрь 1941 года. Москва. Кинотеатр «Колизей» — Кунцево.       Сухой, колючий воздух осени. Двери кинотеатра «Колизей» на Чистопрудном бульваре распахнуты. Когда‑то здесь гас свет и шуршали ленты кинопроекторов; теперь внутри стоит гул голосов около двух тысяч комсомольцев-добровольцев заполнили фойе и зрительный зал. Пахнет шинельным сукном, махоркой и напряжением.       В разноголосой толпе в штатском выделяется девушка в тяжелом пальто, с сумкой через плечо. С виду слишком юная, слишком хрупкая для того, что ей предстоит. На стенах афиши сменили военные плакаты, но воздух пропитан книжной пылью. Еще недавно здесь показывали фильмы о мирной жизни.       Организаторы проверяют документы, изучают лица. В тот день штаб Западного фронта отбирал бойцов в особое подразделение, которое официально носило название партизанской части № 9903 штаба Западного фронта. Среди пришедших была и ученица десятого класса школы № 201 Зоя. Следом за ней, через месяц, в ту же часть придет и ее брат Александр, но пока восемнадцатилетняя девушка стоит перед суровой комиссией.       Взгляд военных скользит по строчкам анкеты. Причина отказа, которую объяснял сам командир части майор Артур Спрогис, проста: «Зоя была слишком юной, хрупкой… и красивой». Разведчица, отправляющаяся в тыл врага, не должна привлекать внимания. Но Зоя остается. Она просидела у кабинета комиссии до рассвета; очевидцы запомнили: «Всю ночь просидела девушка у кабинета комиссии». Наутро, когда майор вновь увидел ее, она заявила: «Хочу воевать за Родину». Спрогис оценил настойчивость и девушку зачислили в диверсионную школу.       В Кунцево, где размещался секретный учебный пункт, новобранцев доставляют в крытых грузовиках. Трехдневное обучение проходило в жесточайшем темпе: их учили ориентированию на местности, выживанию в снегу, обращению с оружием, минированию дорог и поджогу зданий. Курсантов сразу предупредили, что по сути своей они смертники, слишком высок риск попасть в плен и быть подвергнутыми пыткам и казням. Среди курсантов Зоя выделяется особой сосредоточенностью. Но лицо девушки остается неподвижным.

***

      4 ноября — середина ноября 1941 года. Москва — Кунцево — Волоколамск.       Первое знакомство состоялось в коридоре ЦК ВЛКСМ в Колпачном переулке. Клавдия Милорадова, студентка пединститута, рассматривала тех, кто пришёл на комиссию. Среди десятков лиц она заметила одну девушку. «Высокая, смуглая, коричневое пальто, шерстяная вязаная шапочка. Короткие волосы. Выразительные темно-серые глаза с длинными ресницами» — запомнит она. Вглядевшись, Клавдия подумала: «Такой бы в кино сниматься, а она — на фронт». Звали девушку Зоя Космодемьянская.       В расположение части в Кунцево, где размещалась партизанская часть № 9903, новобранцев доставили на полуторке. Местом дислокации было здание бывшего детского сада. Подъём в шесть утра, завтрак, а в половине восьмого начинались занятия. На вводной лекции командир Михаил Соколов, по воспоминаниям Милорадовой, скупо объяснил суровую реальность:       — Кому повезёт уцелеть — пойдут на второе. Если опять повезёт — на третье. До четвёртого вы вряд ли доживёте.       И все, не сговариваясь, подписались под приказом.       В учебной комнате Зоя сразу выделилась. Держалась особняком и не особо общалась. Другие девушки переглядывались: как идти в разведку с тем, кто молчит? Но за этим молчанием скрывалась предельная сосредоточенность. Однажды Милорадова зашла в комнату, где отдыхали девушки. Зоя лежала на лавке и крепко спала.       — Такое спокойное, красивое лицо — позже вспоминала Клавдия. Она смотрела на неё и не могла отвести взгляд.       Прошли дни. Тренировки сменяли одна другую: ориентирование на местности, выживание в снегах, обращение с оружием. В начале ноября группе зачитали боевой приказ. Задача — заминировать дорогу у станции Шаховская и, по возможности, добыть оперативные документы.       Выдвинулись ночью. Группа переправлялась через реку по перекинутому дереву. Зоя оступилась, промочила ноги, но в госпиталь идти отказалась. Ночью, в прифронтовой тишине, диверсанты закладывали мины на Волоколамском шоссе, рассыпали стальные колючки, чтобы пробить шины немецких машин. С задачей молодые разведчики успешно справились, и группа без потерь вернулась в часть.       Однако именно это задание стало для неё боевым крещением. Следующим станет приказ № 0428 — сжигать дома в тылу врага. И оно окажется последним.       Вернувшись, Зоя продолжала тренироваться с закрытыми глазами: разбирала и собирала револьвер. Милорадова вспоминала, что обычно Зоя была сдержана, но однажды, когда речь зашла о пытках, она сказала: если тебя поймают, нужно молчать. И как бы ни было больно, нельзя называть своих.       Ночевали в одной комнате. Спали не раздеваясь, в шинелях, боясь, что подъём по тревоге застанет врасплох. Рядом с Клавдией Зоя постепенно оттаивала — задавала вопросы, иногда улыбалась краешком губ. Они успели подружиться. Их боевое товарищество продлилось чуть больше месяца.

***

      17–27 ноября 1941 года. Кунцево — прифронтовая полоса — деревня Петрищево.       В середине ноября в расположение части пришёл документ. Секретно. Приказ Ставки Верховного Главнокомандования № 0428 и подписями Сталина и Шапошникова.       Опыт месяца войны показал: германская армия плохо приспособлена к зиме, не имеет тёплого одеяния, ютится в прифронтовых деревнях. Задача на словах проста — лишить её убежищ. Сухая формулировка сводилась к одному жесткому правилу: выгнать немцев на мороз. Диверсионным группам предписывалось сжигать населённые пункты в тылу врага на глубину до шестидесяти километров.       22 ноября две группы, двадцать человек, перешли линию фронта. Мороз около двадцать пять. Уходили в ночь. Среди них Зоя и её недавняя знакомая Вера Волошина. Им приказано сжечь десять деревень за неделю. Самому младшему бойцу всего пятнадцать лет.       У Головково, в десяти километрах от Петрищева, нарвались на засаду, где немцы уже ждали. Ударили из пулемётов. Вспышки, крики, падающие тела. Снег, перемешанный с землёй и кровью. Вера Волошина упала, сражённая пулей, и осталась лежать на дороге. Немцы взяли её в плен. Оставшиеся разбежались, теряя друг друга в темноте. Из двадцать бойцов всего трое, кто сумел найти друг друга на следующий день в лесу. Остались командир Борис Крайнов, Василий Клубков и Зоя. Остатки двух групп, потрёпанные, почти без оружия. Приказ оставался в силе. Цель оставалась в Петрищево, там штаб немецкого гарнизона, узел связи и конюшни.       В ночь на 27 ноября снег светился от луны. Фонарей в деревне не горело. Трое разошлись по своим участкам: Крайнов — в центр, к штабу; Клубков — на северную околицу; Зоя — на южную часть, где крайние избы примыкали к лесу.       В два часа ночи, в прифронтовой тишине, окраина Петрищева вспыхнула. Зоя подбиралась к домам бесшумно. Короткий размах, звон разбитого стекла, и язык пламени уже захватывал стену. Один за другим, дом, где немцы устроили узел связи: изба, где спали солдаты, сарай, откуда слышалось конское ржание. В том сарае сгорело двадцать немецких лошадей. Пламя металось, отражаясь в её зрачках. Пора уже было уходить к месту сбора, восточнее деревни, где они должны были встретиться.       Крайнов пришёл первым, и он решил не ждать ни Зои ни Клубкова. Рассвет занялся над лесом и тогда он поднялся и ушёл в чащу один. Клубков к тому времени блуждал в потёмках, пытаясь найти дорогу, и наткнулся на немецкий патруль. Его схватили.       Зоя вернулась на место встречи. Лес молчал, и деревня затихла. Она осталась одна, прислушалась к шорохам, а тишина на позициях врага не означала покоя. Решила закончить начатое сама.

***

      28 ноября — 29 ноября 1941 года. Деревня Петрищево.       Темнота стала сгущаться. Зоя бесшумно пробирается к сараю Семёна Свиридова — старосты, в доме которого квартируют немецкие солдаты. На рукаве его тулупа виднеется самодельная белая повязка, это знак, выданный оккупантами членам организованной ими «самообороны» для предотвращения поджогов.       Свиридов замечает её первым, и на его крик из дома выбегают солдаты. Около семи часов вечера немцы хватают девушку за плечи и выкручивают руки. Дело не осталось без награждения, и за поимку старосте вручили бутылку шнапса. Внутри сумки Зои остались бутылки с зажигательной смесью и винтовочные патроны. Солдаты вытряхивают содержимое на стол.       На допрос и пытки уйдет больше двенадцати часов — до самого рассвета 29 ноября. Приводят в избу Марии Ворониной (по другим документам — Седровой). Здесь немцы устроили штаб. В углу комнаты, за деревянным столом, сидит сам подполковник Людвиг Рюдерер — командир 332-го пехотного полка 197-й дивизии вермахта. Он отлично говорит по-русски. В комнате жарко натоплено, воздух спертый, смешанный с запахом пота и дешевого табака. Хозяева жмутся к стенке ближе к порогу, боясь поднять глаза. Космодемьянскую ставят прямо у печи. Рюдерер приступил к допросу:       — Кто вы?       — Не скажу.       — Это вы подожгли конюшню?       — Да, я.       — Ваша цель?       — Уничтожить вас.       Без тени сомнения, голос не дрожал, а на требование выдать имя, отряд и расположение товарищей в ответ только тишина.       Рюдерер приказывает избивать. Четверо немецких солдат, тяжело дыша, снимают ремни. Удары сыплются градом. Ремни со свистом рассекают воздух и врезаются в тело. Солдаты сменяют друг друга, когда устают руки. Её голос не повышается. Только глухие вздохи вырываются из груди, когда очередной удар приходится особенно сильно. За стеной плачет ребенок. Хозяйка дома потом покажет: по звукам насчитала двести ударов.       Допрос перенесли в соседнюю избу Василия и Прасковьи Кулик. Здесь воздух пахнет махоркой и кислой капустой, а внутри чисто и натоплено. За столом сидят трое офицеров, рядом переводчик.       Солдаты грубо срывают с девушки одежду. Палачи действуют методично и без спешки: выкручивают руки, вдавливают иглы под ногти. Ногти ломаются, с них капает кровь. Слабый, ровный стук вырванных ногтей, которые падали на деревянный стол. Один из вырванных ногтей водружают на стол, офицер смотрит и откидывает его в сторону. Кто-то достает керосиновую лампу и неспешно подносит её к лицу. В избиениях принимают участие и несколько местных женщин, чьи дома сгорели минувшей ночью. Они орут, размахивают руками, бьют чем попало. Немцы не мешают.       Затем девушку выволакивают на холод. Ночь трещала от двадцатиградусного мороза. Часовой, вооруженный автоматом, хватает её за локоть. Мерзлая земля под ногами обжигает ступни, пока она сама раздета догола. Часовой водит её по двору кругами, тыкая в спину штыком, чтобы не останавливалась. Его сменяют каждые полчаса. Сам он заходит в тепло погреться, а изможденную девушку выгоняют снова и снова. С каждым выходом волдыри на ногах становятся больше, кожа темнеет. Если она оступается и падает, её поднимают и тащат дальше по скользкой корке.       На рассвете девушку вносят обратно в дом. Измученные, распухшие пальцы перебирают ворот рубахи. Она силится натянуть на себя чужую одежду, но тело не слушается, а пальцы соскальзывают. Немцы помогают через ругань и торопят её. На ноги так ничего и не надевают.

***

      28 ноября 1941 года, поздний вечер. Деревня Петрищево. Изба Прасковьи и Василия Кулик.       В комнате трое немецких офицеров. Один из них, немецкий подполковник, сидит за столом, на котором лежит полевая сумка и пистолет. Двое других стоят у стен. Переводчик в штатском сидит на лавке у окна. На печи, забившись в угол, хозяйка дома. В комнате натоплено, но пахнет кислой капустой, махоркой и сыростью.       Девушка сидит на табурете посередине комнаты. На ней только нижняя рубашка, разорванная у ворота. Босые ноги от щиколоток до кончиков пальцев чёрные и опухшие, кожа неестественно блестит. На предплечьях следы от ремней, красные полосы с синеватым отливом. На указательном и среднем пальцах левой руки ногти вырваны. Лицо в ссадинах и губа разбита, нижняя распухла так, что почти не видно зубов. Она дышит прерывисто, со свистом. Пальцы ног никак не шевелятся. Она пытается пошевелить ими, но словно и нет. Остаётся лишь глухая боль, которая поднимается от ступней к коленям. Глаза открыты, но взгляд остановился на половице перед собой.       За стеной слышно, как ветер бьёт в ставни. Иногда слышится лай собак с дальнего конца деревни. Дверь открывается и вводят его. В красноармейской гимнастерке без пояса, руки связаны за спиной верёвкой. Его лицо белое, на лбу испарина, глаза быстро двигаются по комнате и полу, разглядывая лица немцев. Взгляд не задерживался ни на чем. Его подводят к стене, оставляют стоять.       Подполковник смотрит на него и медленно берёт со стола пистолет, потом кладет перед собой. Не угрожает и не целится. Потом переводит взгляд на переводчика и молча кивает. Переводчик встаёт и делает шаг к нему. Он произносит громко и отрывисто:       — Ты знаешь эту женщину?       Молчание. Тишина позволяет услышать, как потрескивают дрова в печи. Он отвечает тихо, почти шепотом:       — …нет. Я её не знаю. Не знаю, кто это.       Переводчик поворачивается к подполковнику и говорит по-немецки. Тот слушает, не отрывая взгляда от его лица и выдерживает паузу. Затем поднимает пистолет и направляет пленнику в грудь. Медленно и без лишних движений. Он коротко бросает офицеру у стены на немецком:       — Fragen Sie ihn noch einmal.       Переводчик подходит ближе и наклоняется ближе к уху:       — Офицер спрашивает в последний раз. Ты знаешь эту женщину?       Он смотрит на пистолет. Дуло темное и круглое, смотрит прямо в него. Он нервно сглатывает. Губы дрожат и голос ломается:       — …да… знаю… это… это из нашей части. Разведчица. Космодемьянская.       Девушка поднимает голову. Смотрит на его затылок, на спину. Её лицо неподвижно. Она не плачет и не кричит. Только губы шевелятся беззвучно. Подполковник убирает пистолет и кладет на стол. Потом он берёт лист бумаги и произносит по-немецки медленно, чеканя:       — Wir wissen bereits von dem Dorfältesten, dass sie die Häuser angezündet hat. Die Bestätigung durch einen Kameraden ist wertvoller.       Переводчик поворачивается к нему:       — Мы знаем про поджоги. Староста сказал. Ты подтверждаешь, что это она?       Он не поднимает головы. Тишина длилась пару секунд. Слышно только его частое, поверхностное дыхание. Наконец, едва слышно:       — …подтверждаю. Это она.       Девушка закрывает глаза. Её плечи опускаются. Подполковник кивает. Офицер подходит к нему, хватает за плечо, разворачивает и ведёт к выходу. У двери он оборачивается всего один раз. Смотрит на девушку, пока её глаза закрыты. Он выдыхает и отворачивается, пока пленника выводят.       В комнате остаются офицеры, переводчик, хозяйка на печи и девушка. Она открывает глаза и смотрит на закрытую дверь, потом медленно переводит взгляд на окно. За окном темно и ветрено, редкие снежинки бьются в стекло. Никто не произносит ни слова. Только тикают ходики на стене. Маятник качается мерно, гиря тихо позвякивает цепочкой. Что-то щелкнуло внутри, пока гонг коротко отбил половину двенадцатого.

***

      29 ноября 1941 года, утро, около 10 часов 30 минут. Деревня Петрищево.       Холодный, ветреный день, дороги утрамбованы снегом. На перекрестке немцы соорудили виселицу: два врытых в землю столба с перекладиной, под ними перевернутый деревянный ящик. Немцы согнали к месту казни всех жителей, включая детей.       Из дома Кулик выводят девушку. На ней синие солдатские штаны и рубаха. Её вели босой по снегу. Ноги от щиколоток до кончиков пальцев чёрные, опухшие, кожа неестественно блестит. За несколько минут до выхода, когда ей принесли сырые брюки с улицы, она не могла встать. От побоев и обморожения ноги не держали. Она одевалась сидя, тихо охая от боли, солдаты помогали ей натянуть штаны, торопили и ругались. Сапог не дали. Двое солдат выводят её, поддерживая под руки.       У дома Кулик стоит около сотни немецких солдат, конные и пешие. Всего их очень много. На грудь девушке вешают табличку с надписью на русском и немецком: «Поджигатель домов». Космодемьянскую подвели к старику Ивану Солнцеву, чья изба тоже сгорела при поджогах. Переводчик приказал:       — Бей! Она твой дом сожгла.       Старик не шелохнулся, только ниже опустил голову, даже не подняв руки. Немцы вытолкнули вперёд Аграфену Смирнову. Смирнова замахнулась палкой и ударила девушку по ногам, крикнув:       — Кому ты навредила? Мой дом сожгла, а немцам ничего не сделала.       Вслед за ней Федосья Солина тоже ударила палкой по ногам и облила помоями. Из толпы выбежала Прасковья и встала между ними. Она своим телом заслонила мученицу от ударов и ругани.       У виселицы офицер командует расширить круг. Немецкие солдаты достали фотокамеры. Её фотографируют многие с разных сторон, поворачивают лицом, боком и со спины. На поясе у неё висит сумка с бутылками. Девушка не смотрела в камеру. В момент фотосъёмки она произносит:       — Граждане! Вы не стойте, не смотрите, а надо помогать воевать. Эта моя смерть — это моё достижение.       Немецкий офицер, торопивший фотографов, крикнул:       — Ruhe! (Молчать!)       Девушка продолжает:       — Товарищи, победа будет за нами. Немецкие солдаты, пока не поздно, сдавайтесь в плен. Советский Союз непобедим и не будет побеждён.       Её подводили к виселице, пока она без всякой команды сама встала на ящик. Немец накидывает петлю и затягивает узел на шее. Веревка сдавливает горло, мешая дышать. Девушка, обращаясь уже к солдатам, продолжила уже через крик:       — Сколько нас ни вешайте, всех не перевешаете. Нас сто семьдесят миллионов. Но за меня вам наши товарищи отомстят.       Офицер коротко командует. Солдат выбивает ящик из-под её ног. Она падает вниз. Верёвка натягивается, петля пережимает трахею. В первые секунды сознание ещё сохраняется. Её руки судорожно тянутся к верёвке, пальцы с треснувшей распухшей кожей пытаются разжать хватку на горле. Лицо темнеет от прилива венозной крови, наполняясь синюшным оттенком. Солдат бьёт по рукам, заставляя опустить их. Ноги последними движениями слабо дёргаются, судороги проходят по телу. Затем агония затихла, и тело замирает.

***

      С 29 ноября 1941 года по 1 января 1942 года. Деревня Петрищево. Центральная улица.       После казни возле виселицы остаются два часовых. Они стоят трое суток. Тело девушки провисело в петле тридцать четыре дня. К концу первой недели его перестали охранять. Первые дни тело сохраняло почти жилой вид, мороз законсервировал ткани. С наступлением оттепели температура поднималась выше нуля, плоть постепенно теряла плотность, черты лица искажались. Появился запах, который зимой был почти неуловим, но ощущался при приближении к виселице.       Через деревню проходили немецкие подразделения. Солдаты останавливались у виселицы. Некоторые смотрели молча, другие смеялись и что-то выкрикивали на немецком. Несколько человек достали штыки и начали колоть тело. Лезвия оставляли тёмные следы на задубевшей от холода коже. Удары наносили в живот, бока и ноги. Один из солдат выстрелил из карабина.       По ночам ветер раскачивал тело. Оно билось о перекладину с глухим стуком. В канун нового, 1942 года, под вечер, из соседней деревни пришли солдаты, среди которых были пьяные. Остановились у виселицы, закурили. Один снял с девушки остатки рубахи. Другой достал нож и, схватив тело за плечо, вторым движением отсёк левую грудь. Остальные смотрели, докуривали. Кто-то засмеялся.       Тело после этого уже не прикрывали. На снегу под ним темнели пятна. На следующее утро немецкое командование отдало приказ снять тело. Местным жителям велели похоронить его. Кто именно приказал никто не знает. В показаниях жителей указывается, что распоряжение поступило от коменданта. К виселице подошли несколько крестьян. Тело срезали, опустили на землю. Оно почти не сгибалось в суставах — долгое пребывание на холоде сделало его окаменевшим. Захоронили за околицей деревни, в неглубокой могиле. Отпевания не было.       27 января 1942 года в газете «Правда» выходит очерк «Таня» военного корреспондента Петра Лидова. Рядом снимок: изуродованное тело девушки с верёвкой на шее, искореженное ножами. Статью перепечатывают другие газеты, передают по радио. Страна замирает. Родные Зои — мать Любовь Тимофеевна и шестнадцатилетний брат Саша — читают её по газетной вырезке. Замолкают, присматриваются к снимку. Узнают.       4 февраля 1942 года в Петрищеве проводят эксгумацию. Среди опознавших — измученная мать, потрясённый брат. Осмотр фиксирует чудовищное: труп в состоянии разложения, лицо неузнаваемо (опознание по деталям одежды и тела), отсутствие левой молочной железы, многочисленные раны от ножа и штыка. 16 февраля 1942 года Зое Космодемьянской посмертно присваивают звание Героя Советского Союза. Она становится первой женщиной, удостоенной этой награды в годы войны. Брат уходит на фронт добровольцем и погибнет в бою под Кёнигсбергом 13 апреля 1945 года. Его тоже посмертно наградят. На башне его танка гвардии лейтенанта Космодемьянского мелом было выведено: «За Зою».       В мае 1942 года прах Зои переносят на Новодевичье кладбище. Позже на месте её казни в Петрищеве установят памятник. На постаменте высекут: «Зое, бессмертной героине советского народа».

***

      1919–1938 годы. Кемерово — Москва.       Тридцатого сентября 1919 года в поселке Щегловск Томской губернии родилась девочка. Назвали Верой. Отец работал шахтером и погиб в Гражданскую войну. Мать, Клавдия Лукьяновна, служила медсестрой в детской поликлинике. Вторым браком вышла за Владимира Николаевича Волошина. Он удочерил Веру и дал ей свою фамилию. Начальная школа в поселке, за неуютной партой и стертой доской. Вера росла стеснительной, чуждалась чужих. Мать отдала ее в детский сад, чтоб учиться среди людей.       Училась хорошо, даже подтягивала отстающих. В 1927 году поступила в поселковую школу №12, которую окончила в 1937. Одноклассники запомнили ее приветливой и доброжелательной. В четвертом классе к новенькой подошла белокурая, голубоглазая девочка:       — Ты новенькая? Садись за мою парту, будем дружить.       Это была Вера. И она не просто предлагала дружить, так ещё всегда первой спешила на помощь. «В школе Вера была заводилой», — вспоминали её друзья.       Сильнее всего увлеклась спортом. Гимнастика, легкая атлетика, лыжи, плавание, баскетбол, волейбол. В старших классах выиграла чемпионат города по прыжкам в высоту. В 1936 году, участвуя в городских школьных соревнованиях, заняла первое место и установила рекорд на стадионе «Химик». Не только прыгала и бегала — всерьез занималась стрельбой, рисованием и поэзией, много читала, сама сочиняла стихи. Преподаватель литературы Аркадий Васильевич Мироненко, руководивший школьным кружком, позволял Вере читать их вслух. Одно стихотворение посвятила родному городу. Оно не сохранилось. Одноклассники вспоминали: Вера мечтала, что Кемерово станет «второй Москвой» с набережными, театрами и дворцами. В том же 1936 году она написала заявление о желании принять участие в гражданской войне в Испании, но получила отказ. В 1935 году вступила в комсомол. В 1937-м с серебряной медалью окончила среднюю школу № 12.       После школы получила направление в Московский институт физической культуры и спорта. В столице училась в аэроклубе: летала на истребителе И-153 («Чайка»), выполняла прыжки с парашютом. В Кемерово, в гости, приезжала уже студенткой. Отчим часто катал её на мотоцикле, воспитывая смелость. Но продолжать учебу в институте физкультуры помешала болезнь. Осложнения после тяжелого гриппа сказались на суставах. В августе 1938 года подала заявление о переводе в Московский институт советской кооперативной торговли. Характеризуя себя, написала: «Отец неродной. Мать — медицинская сестра. В 1936 году я была удочерена».       В заявлении, поданном на имя ректора торгового института, она написала: «…сейчас по состоянию здоровья заниматься в нём (в институте физкультуры) не могу».       К новому учебному году Вера Волошина стала студенткой-заочницей. Училась и работала в библиотеке. Друзья называли дом Волошиных на берегу Томи гостеприимным, открытым, щедрым на добро. Сама Вера, уже в разведшколе, признавалась: не выносит антисанитарии и лени. Привыкла быть рядом, не бояться темноты. Жизнь в Москве, вдали от родного Кемерова, не сломала её. Она оставалась Верой — какой была всегда.

***

      Октябрь–ноябрь 1941 года. Кунцево. Разведшкола.       К концу октября фронт приблизился к Москве на расстояние тридцать километров. В городе военное положение. Заводы эвакуируются, но к станкам встают женщины и подростки.       На Партизанской улице в Кунцево, в здании бывшего детского сада, разместилась войсковая часть № 9903. Официально — разведывательно-диверсионный отдел штаба Западного фронта. На задание отсюда уходили в бессмертие.       Осенью сорок первого сюда по призыву ЦК ВЛКСМ пришли добровольцы: студенты, вчерашние школьники, рабочие. Среди них те, кому суждено будет погибнуть в первые недели на задании. Всего за несколько месяцев подготовят сотни бойцов.       Здание школы засекречено. Посторонних не пускают. Внутри топчаны, наспех сколоченные столы, запах махорки и машинного масла. Подъём в шесть утра, спят в шинелях, не раздеваясь, ждут подъёма по тревоге. Готовят наскоро: ориентирование на местности, выживание зимой, стрельба, минное дело, метание бутылок с зажигательной смесью. Учат главному — молчать, если схватят.       Вера Волошина прибыла в отряд раньше других. К тому времени у неё уже были за плечами семь успешных засылок в тыл врага, первая из них была в район станции Завидово 21 октября. Среди новобранцев она выделялась спокойствием и опытом. Среди новоприбывших в середине октября — Зоя Космодемьянская. Обращает на себя внимание своим молчанием. Она держится в стороне, а на вопросы отвечает коротко. Вера замечает её. Однажды в холодном коридоре казармы она подсаживается к Зое. Волошина старше на четыре года, опытнее, с мягким сибирским говором, умеет расположить к себе. Спрашивает о доме, о планах, о том, почему пришла. Та отвечает не сразу. Потом стала тихо и отрывисто рассказывать о себе.       Они начинают ходить вместе. Зоя слушает рассказы Веры о выходах на задания. Вера присматривается к той, кто внешне кажется хрупкой, но внутри собрана в кулак. На занятиях сидят рядом.       «Зоя неотступно следовала за Волошиной», — запомнят очевидцы. Вера не до конца понимает её молчание, но чувствует — за ним сила. «Космодемьянская, не отставать! — оборачивается она. — Нам ещё шагать и шагать, задание серьёзное».       Зоя тянется к ней. Вера отвечает заботой, которую не выставляет напоказ. Подруги почти не расстаются. Обсуждают оружие, карты, способы поджога домов. По вечерам собираются с другими новобранцами. Кто-то пишет письма домой, кто-то просто глядит на огонь коптилки. Их боевое товарищество продлится чуть больше месяца.

***

      21–22 ноября 1941 года. Кунцево — прифронтовая полоса — деревня Головково       В середине ноября в расположение части пришёл приказ № 0428. Диверсионным группам предписывалось сжигать населённые пункты в тылу врага, выгоняя немцев на мороз.       22 ноября две группы, двадцать человек, перешли линию фронта. Мороз под двадцать пять. Уходили в ночь. Среди них Зоя и её недавняя знакомая Вера Волошина. Им приказано сжечь десять деревень за неделю.       Группы шли вместе. Вера в отряде Павла Проворова, Зоя в отряде Бориса Крайнова. Держались рядом, пока не достигли леса у деревни Головково. Но засада ждала обеих. Немцы ударили из пулемётов внезапно, из темноты. Очереди рвали снег, вспарывая землю у ног. Вера упала, пуля вошла в плечо и пробила ключицу, застряла в лопатке. Она попыталась приподняться, но рука не слушалась.       Зоя метнулась в сторону в кусты. Группа Крайнова отходила, отстреливаясь. Кто-то крикнул: «Вера!», но ответа не дождался. Немцы окружили раненую. Её подняли, сорвали сумку и обыскали. Вера не сопротивлялась — сил не было. Только смотрела в ту сторону, куда ушли свои. Лицо белое, губы сжаты. Оставшиеся разбежались, теряя друг друга в темноте. Снег, перемешанный с землёй и кровью, хрустел под сапогами. Из двадцати бойцов наутро в лесу найдут друг друга только трое. Вера осталась у немцев.

***

      27–29 ноября 1941 года. Деревня Головково. Плен.       27 ноября 1941 года раненую девушку доставили в совхоз Головково, где размещался штаб 19-го пехотного полка 7-й пехотной дивизии вермахта. Пуля пробила плечо и застряла в лопатке. Правая рука не двигалась. Голова была разбита прикладом, по лицу текла кровь, из раны торчал осколок кости. В ходе обыска изъяли компас, револьвер и патроны.       Обнаруженные десятилетия спустя в Национальном архиве США документы 7-й пехотной дивизии вермахта зафиксируют: «Одетая в солдатскую шинель «неизвестная» заявила, что является артисткой массовки на съёмках фильма о советских женщинах, уроженка города Кемерово под Новосибирском, 21 года. Род занятий: студентка в Москве». Это была Вера Волошина.       В кабинет командира полка Германа Пюркхауэра ввели раненую девушку. На вопросы отвечала сбивчиво и часто путалась, но в главном держалась стойко. Командир через переводчика допытывался информации, откуда и что делает в прифронтовой полосе. Сведения требовались для фронтовой разведки.       На допросе Вера царапала стол, потом отошла в угол, села на пол. Назвалась Верой Горой и придумала легенду: Назвала себя артисткой массовки, снимавшейся в фильме о советских женщинах на фронте и в тылу, а летом сорок первого работала на съёмках киносборника и была занята в массовке. В тыл якобы отправилась по распределению после съёмок, заблудилась, наткнулась на патруль и была задержана.       Не назвала ни части, ни задания, ни фамилию, ни комсостава. На всё, что выходило за рамки легенды, повторяла: «не знаю» и «не помню». В протоколе, который спустя десятилетия найдут в архивах США, командир полка зафиксирует: «…на допросе ничего не сообщила». Показаний, важных для вермахта, она не дала.       «После пыток пленница призналась, что она не актриса, но ни одной фамилии и ни одной детали так и не назвала», — констатировал ещё один документ дивизии, подводя итог. Показаний, важных для вермахта, она не дала.       Из допроса следовало: пленница «выдавала себя за гражданскую артистку», но доказательств этому найдено не было. Палачи выкручивали ей руки, добиваясь признания. Ей пробили штыком голову, у неё была полностью парализована рука. Лиловые следы от ударов и кровавая корка на лбу. Несмотря на пытки, Вера не назвала ни одной детали о расположении отряда. В протоколе, который спустя десятилетия найдут в архивах США, командир полка зафиксирует:       «…на допросе ничего не сообщила <…> После пыток пленница призналась, что она не актриса, но информации так и не дала», — констатировал ещё один документ дивизии.       28 ноября Пюркхауэр подписал рапорт, в котором указал, что дальнейшие мероприятия с задержанной считает излишними. Из штаба дивизии поступил приказ — уничтожить. По законам военного времени на оккупированных территориях, гражданских, уличенных в пособничестве партизанам, расстреливали или вешали.       «Поскольку эту женщину следует квалифицировать как партизанку, она будет расстреляна, а затем, в целях предостережения населения, повешена», — записал командир полка.       Вечером того же дня пленную отвели на край деревни к старинной въездной арке Головково. Там уже висела петля. Место казни выбрали неслучайно: проезжая часть, на виду у конвоя и немногочисленных свидетелей.

***

      29 ноября 1941 года. Деревня Головково.       Пленную вывезли из штаба вечером. Правая рука не двигалась. Голова замотана грязными бинтами, сквозь ткань проступали пятна крови. Босая, полураздетая — на ней только нижняя рубашка. Мороз под двадцать пять.       К месту казни привезли в кузове грузовика. На въездных воротах немцы повесили петлю, а под нее подогнали грузовик, в кузове которого лежала измученная Волошина. Она лежала на дне, без сил, раненая рука не слушалась. Доски кузова в запёкшейся крови.       Вокруг стояли немецкие солдаты и шеренга красноармейцев, захваченных в плен. Немцы заставляли их смотреть. Солдат протянул руку, помогая подняться. Вера оттолкнула его. Ухватилась здоровой рукой за кабину и встала сама, шатаясь, будучи вся в крови и в синяках. Водитель остановился у въездной арки совхоза Головково. (И по другим сведениям — у придорожной ивы.)       Офицер подал знак. Ей накинули на шею петлю из грубой верёвки. Позже тело перевесят с ворот на растущую неподалёку иву. Но тогда, в последние минуты, она ещё стояла одна, на виду у конвоя, пленных и нескольких жителей, которых немцы согнали смотреть. Солдат протянул руку, чтобы помочь подняться. Вера оттолкнула его. Ухватилась здоровой рукой за кабину и встала сама. Она выпрямилась, насколько позволяли раны. Сказала громко, перекрывая ветер:       — Я не боюсь смерти. За меня отомстят мои товарищи. Наши всё равно победят. Замолкла на мгновение. Потом добавила:       — Прощайте, товарищи!       Затем начала петь «Интернационал». Стояла с петлёй, одна рука висела плетью, другая сжимала борт. Слова гимна вырывались из горла, срываясь на кашель, но продолжались. Кузов грузовика служил ей помостом. Она продолжала петь, когда офицер, командовавший казнью, подбежал к шофёру.       Тот сидел, не трогаясь с места, побелевший, не в силах пошевелиться. Офицер выхватил револьвер и, наставив его прямо на водителя, закричал. Шофёр дёрнулся и дал газ. Грузовик тронулся с места. Кузов уехал из-под ног, верёвка натянулась, резко дёрнув тело вверх.       Вера повисла в петле. Шея не сломалась, грузовик не дал нужного перелома, но в первые секунды сознание ещё сохранялось. Её тело дёрнулось, здоровая рука судорожно потянулась к верёвке, пытаясь ослабить хватку. Пальцы соскользнули, ноги начали бить воздух в агонии, тело раскачивалось и дёргалось, затем движения стихли. Судороги прошли по телу и замерли. Обездвиженная, перебитая рука безвольно болталась. Солдаты расступились. Пленные красноармейцы молчали.

***

      1942–1994 годы. Деревня Крюково — Кемерово — Москва.       Весной 1942 года в дом Волошиных в Кемерове пришло казённое извещение. Пропала без вести 25 ноября 1941 года. Мать — Клавдия Лукьяновна, перечитала бумагу несколько раз и молча убрала в шкатулку с фотографиями.       И продолжала ждать. Каждый вечер садилась у калитки деревянного дома на берегу Томи и смотрела на дорогу и в дождь, и в первые метели. Соседи видели, шептались, но вслух ничего не говорили. Никто не знал, что по ночам она плачет в подушку или часами сидит у окна, глядя на неживую улицу. Год шёл за годом. Зоя Космодемьянская стала Героем, а Вера всё ещё числилась пропавшей без вести шестнадцать лет и восемь месяцев.       В 1957 году московский журналист и писатель Георгий Фролов, разыскивая следы разведчицы, приехал в Головково. Деревня жила своей тихой, послевоенной жизнью, но нашлись старухи, которые помнили. Рассказывали шёпотом, со слезами, отворачиваясь к стене.       Фролов собрал свидетельства о девушке с перебитой рукой, снял нужные показания. Проехал все окрестные деревни, добираясь до самых дальних свидетелей, восстанавливая приметы. В очерке, опубликованном в «Правде», назвал её не пропавшей без вести, а повешенной. Упрятал статью под бойкую шапку: «Дочь».       Похоронили Веру дважды. В первый раз тайком в декабре 1941-го, когда советские войска отогнали немцев. Тело сняли с ивы, завернули в холстину и закопали у обочины. Потом, уже навсегда, перезахоронили в братской могиле в соседней деревне Крюково — среди других бойцов, погибших за Москву.       На могиле не сразу поставили памятник. Лишь в 1966 году, когда к двадцатипятилетию битвы под Москвой, Веру наградили орденом Отечественной войны I степени посмертно. Орден в Кремле, у стен древней цитадели, вручили её матери. Клавдия Лукьяновна — единственная из матерей награждённых, удостоилась этой чести лично, прошла по красной дорожке, зажав в руках конверт с документами.       С тех пор прошло ещё почти тридцать лет, пока спустя десятилетия, в 1994 году, президент России подписал Указ о присвоении Вере Волошиной звания Героя Российской Федерации посмертно. Приказ № 0428 Источник: ЦАМО. Ф. 148а. Оп. 3763. Д. 111. Л. 21, 22. Заверенная копия. Опыт последнего месяца войны показал, что германская армия плохо приспособлена к войне в зимних условиях, не имеет теплого одеяния и, испытывая огромные трудности от наступивших морозов, ютится в прифронтовой полосе в населенных пунктах. Самонадеянный до наглости противник собирался зимовать в теплых домах Москвы и Ленинграда, но этому воспрепятствовали действия наших войск. Лишить германскую армию возможности располагаться в селах и городах, выгнать немецких захватчиков из всех населенных пунктов на холод в поле, выкурить их из всех помещений и теплых убежищ и заставить мерзнуть под открытым небом — такова неотложная задача, от решения которой во многом зависит ускорение разгрома врага и разложение его армии. Ставка Верховного Главнокомандования приказывает: 1. Разрушать и сжигать дотла все населенные пункты в тылу немецких войск на расстоянии 40—60 км в глубину от переднего края и на 20—30 км вправо и влево от дорог. Для уничтожения населенных пунктов в указанном радиусе действия бросить немедленно авиацию, широко использовать артиллерийский и минометный огонь, команды разведчиков, лыжников и партизанские диверсионные группы, снабженные бутылками с зажигательной смесью, гранатами и подрывными средствами. 2. В каждом полку создать команды охотников по 20—30 человек каждая для взрыва и сжигания населенных пунктов, в которых располагаются войска противника. В команды охотников подбирать наиболее отважных и крепких в политико-моральном отношении бойцов, командиров и политработников, тщательно разъясняя им задачи и значение этого мероприятия для разгрома германской армии. Выдающихся смельчаков за отважные действия по уничтожению населенных пунктов, в которых расположены немецкие войска, представлять к правительственной награде. 3. При вынужденном отходе наших частей на том или другом участке уводить с собой советское население и обязательно уничтожать все без исключения населенные пункты, чтобы противник не мог их использовать. В первую очередь для этой цели использовать выделенные в полках команды охотников. 4. Военным Советам фронтов и отдельных армий систематически проверять как выполняются задания по уничтожению населенных пунктов в указанном выше радиусе от линии фронта. Ставке через каждые 3 дня отдельной сводкой доносить сколько и какие населенные пункты уничтожены за прошедшие дни и какими средствами достигнуты эти результаты. Список использованных источников: 1. Акт осмотра и опознания тела Зои Космодемьянской. 4 февраля 1942 г. // ЦАОПИМ. Ф. 3. Оп. 52. Д. 145. Л. 13-15. Заверенная машинописная копия с автографом Шелепина; там же. Ф. 8682. Оп.1. Д. 561. Л. 31-33. Незаверенная машинописная копия с заверенной машинописной копии. РГАЛИ. Ф.1865. Оп. 1. Д. 110. Л. 13-15. Незаверенная машинописная копия. 2. Запись разговора с жителями деревни Петрищево Верейского района Московской области — очевидцами зверской расправы с девушкой-партизанкой. 3 февраля 1942 г. // Электронная библиотека исторических документов (ЭБИД). 3. Показание немецкого военнопленного унтер-офицера 10 роты 332 пехотного полка 197 дивизии Карла Бейерлейна о казни в ноябре 1941 г. в деревне Петрищево «девушки-партизанки». 1942 г. // Электронная библиотека исторических документов (ЭБИД). 4. Дневник Зои Космодемьянской. 1 мая — 24 августа 1936 г. // Электронная библиотека исторических документов (ЭБИД). 5. Приказ Ставки Верховного Главного Командования № 0428 от 17 ноября 1941 г. о создании специальных команд по разрушению и сжиганию населенных пунктов в тылу немецко-фашистских войск. г. Москва, 17 ноября 1941 г. // Электронная библиотека исторических документов (ЭБИД). 6. Сообщение командира воинской части № 9903 подполковника А.К. Спрогиса секретарю МК и МГК ВЛКСМ А.М. Пегову о казни З.А. Космодемьянской. 5 февраля 1942 г. // Электронная библиотека исторических документов (ЭБИД). 7. Лидов П. Таня // Правда. 1942. 27 янв. 8. Лидов П. Кто была Таня // Правда. 1942. 18 февр. 9. Приговор Военного трибунала Западного фронта № 389 Василию Клубкову. 3 апр. 1942 г. // Уголовное дело № Н-16440. [Рассекречено в 2002 г.] 10. Приговор Военного трибунала войск НКВД Московского округа Семёну Свиридову. 4 июля 1942 г. 11. Приговор Аграфене Смирновой. 17 июня 1942 г. 12. Приговор Федосье Солиной. 4 сент. 1942 г. 13. Рапорт командира 19-го пехотного полка 7-й пехотной дивизии Германа Пюркхауэра по итогам допроса задержанной (Веры Волошиной). 28 нояб. 1941 г. // Национальное управление архивов и документации США (NARA). --- Указано в самом тексте, так как не позволяет лимит в комментариях перед/после текста ---