Солнечные осколки

Рейн сидел в гостиной за ноутбуком, на экране — сайт приюта, какого-то непопулярного, куда мало кто вкладывался. Если он вложит туда деньги, бездномые получат куда более благоприятные условия. «Фрэнк достоин лучшего, — пронеслось в его голове в который раз. — Они все достойны лучшего». В комнату постучали. — Войдите, — сказал Рейн. Зашел Кесседи. — Чего не спишь так рано? — спросил он. — Неважно, — ответил Рейн. Кесседи хотел было уйти, как вдруг посмотрел в ноутбук сына. На экране с сайтом благотворительного фонда была кнопка «перевести», которую Рейн вот-вот готовился нажать. — Что значит неважно? — он дернул Рейна за плечи и повернул к себе. — Рейн, ты хоть знаешь, что это за приют? — Папа, я же сказал, неважно! — голос Рейна сорвался, он посмотрел на Кесседи. — Этот приют на грани разорения! Тысячи бездомных там живут в чудовищных условиях, а ты... — Рейн! — перебил Кесседи. — Послушай меня. Ты сейчас тратишь деньги, которые мы тебе даем, еще не имея никакой самостоятельности. Ты не знаешь, как они зарабатываются... — Потому что вы сами не хотите тратить их на тех, кому действительно они нужны! — Рейн встал, к горлу подступали слезы. — Билл вкладывает деньги в фонды. — Он вкладывается туда, куда вкладываются тысячи людей! А я вкладываюсь в приют, который никому не нужен! Должен же кто-то позаботиться об этом? — Рейн! — Кесседи крикнул, и тот сразу замолчал. — Теперь послушай. Мне нравится, что ты стремишься помочь тем, кому повезло меньше. Я сам был таким. Но я бы посоветовал тебе не доверять таким организациям, это могут быть мошенники — такие же, как Эндрю Кейн. Они просто забирают все деньги себе, даже не думая о нуждающихся. Рейн замолчал. Он уже не мог сдерживаться, слезы катились из глаз, но злость пересилила. Он развернулся к ноутбуку, демонстративно шагая к нему, и нажал кнопку «перевести». Кесседи замер. Он долго ничего не мог сказать, в конце концов просто опустил глаза и уже пошел к двери. Мужчина хотел уже выйти, как вдруг взглянул на Рейна: он сидел, закрыв лицо руками, из-под рук текли слезы, колени дрожали. — Прости, что перегнул палку, — уже спокойно сказал Кесседи. — Переводи. Но учти, что если это мошенники, ты опять будешь чувствовать вину. Рейн убрал руки от лица, посмотрел на отца. В его глазах сверкнули слезы, он еще немного всхлипывал, но уже не так сильно плакал — это было бесполезно. Он кивнул, показав Кесседи жестом, что пора уходить. Они не разговаривали два дня — все время, пока Билл был в отъезде. Никто не пытался примириться. Персонал, замечая напряжение, ходил тише обычного. Кесседи, сидя в своей комнате, думал над словами Рейна: «Должен же кто-то позаботиться об этом?» Он сам жил в нищете, сам проходил через чувство, что о нем не заботятся. И надеялся, что его ребенок никогда не будет знать таких проблем. Но Рейн настолько сочувствует, что готов пожертвовать осторожностью ради таких, как Кесседи раньше. «Может, я погорячился? Может, я действительно слишком осторожен?» Кесседи отбросил эти мысли. Он решил не рассказывать Биллу — у него есть дела важнее, а это такая мелочь. Рейн не спал в первую ночь их ссоры. А что, если это действительно мошенники, которые используют деньги для того, чтобы совершить что-то ужасное? Он не простит себе этого. И не простит, что накричал на отца. На следующий день в школе он рассказал все Кевину. — Твой старый прав, — сказал Кевин. — Но я бы на твоем месте сделал то же самое: надоело, знаешь ли, что некоторые остаются в тени. — Правда? — Ага, потому что если не рискнуть — всю жизнь будешь переводить в проверенные фонды, в которые и так пихают пачки денег. А толку от этого? Ответ Кевина поставил Рейна в тупик. Он метался между риском и осторожностью, пытался понять, прав он или нет.

***

Рейн не мог сосредоточиться, делая уроки. Он то вспоминал слова Кесседи, который говорил о мошенниках, то слова Кевина — рискованного парня, который поступил бы так же. Рука, пишущая конспект, дрожала. Рейн не выдержал больше писать — открыл ленту ТикТока, чтобы отвлечься. Сначала все было хорошо — обычные видео, танцы, прохождение его любимой игры. И тут... Социальная реклама: «Проверь, куда уходят твои пожертвования»... Палец сам нажал на ссылку, а дальше он увидел статью. «Сегодня стало известно, что приют «***» является мошеннической организацией. Бездомных там избивают, они живут в чудовищных условиях, спят на бетоне, их заставляют есть фекалии. Все деньги уходят на счета подставных фирм. Что еще хуже — реальные приюты недополучили финансирование, один из них в Бангладеш закрылся. Сотни людей, включая детей с фабрик Эндрю Кейна, остались на улице. Подробнее...» В глазах защипало. Это был тот самый приют, в который день назад Рейн перевел крупную сумму. «Я только что... Поддержал не просто мошенническую, а чудовищную организацию, — подумал Рейн. — Папа Кесседи был прав». Парень плюхнулся на кровать, уткнулся лицом в подушку и почувствовал, как она становится мокрой. Он слаб, он не может ничего. Он делает только хуже. Рейн проплакал полчаса, затем начал успокаиваться. Не потому что ему стало лучше, а потому что он не может сидеть вот так, сложа руки. Он должен наказать себя. В его отдельной ванной в шкафу лежало лезвие — то самое, которым он не пользовался с тех пор, как Билл застукал его за этим ранее. Рейн засучил рукава: старые шрамы до сих пор сохранились. Он не любил смотреть на них, потому что они напоминали о прошлом. «Чем я лучше этих бездомных? Кто я такой? Я заслуживаю боли». Рейн взял лезвие. Не думая о том, что родители будут волноваться, что его могут сдать в психбольницу, о том, что не умеет останавливать кровь, он сильно надавил на руку и провел лезвием вдоль. Кровь подступила через одну-две секунды, он провел второй раз, уже в другом месте, но на той же руке. Кожа разошлась. Кровь не останавливалась, а Рейн хотел еще. Он провел третий раз, все так же сильно, крови стало еще больше. Рейн не плакал, ведь понимал, что слезы ничего не поменяют. «Я должен сегодня умереть». Рейн провел и четвертый, и пятый раз лезвием по руке — уже не так сильно. Боль стала привычной, успокаивающей, Рейн ее не чувствовал. Крови стало очень много, она капала на пол. Руки дрожали, лезвие скользило по мокрой коже. Парень почувствовал, как начинает кружиться голова. Через несколько секунд в глазах начало темнеть. Его повалило на пол. Сознание потеряно. Горничная Эмма зашла убраться спустя три минуты. Сына хозяев не было в комнате — удивительно, ведь он должен был делать уроки. Убрав комнату, Эмма решила приступить к ванной, открыла дверь... Рейн лежал без сознания, с растрепанными волосами. На полу — кровь, много крови. Горничная в панике закричала: — Срочно! Вызывайте скорую! Сообщите президенту! Она тут же, не дожидаясь подмоги, достала два жгута из аптечки, лежащей в шкафу, наложила их на плечи и под мышки. Затем она взяла подушку из его комнаты и подложила под ноги, повернув голову парня набок. Оставалось ждать. Пять минут ощущались вечными. Сначала в комнату ворвался взволнованный Кесседи, потом два врача, которые мгновенно подняли Рейна и увезли на скорой.

***

Кесседи сидел в коридоре больницы, закрыв лицо руками. «Это моя вина. Я не остановил его. Я не разговаривал с ним два дня. Я не был рядом». Мысли мешались с беспокойством за Рейна. Телефон в кармане завибрировал — звонил Билл, ему уже доложили обо всем. Что, если он скажет, что Кесседи не уберег сына? Что чувствует Билл сейчас? Кесседи не мог нормально думать. Он взял трубку. — Кесседи. Билл сказал это без приветствия, сухим, ровным голосом, как будто разговаривал с подчиненным на брифинге. — Я уже вылетаю, буду через два часа. Как он? — Еще без сознания, — голос Кесседи дрогнул. — Билл, я... — Не сейчас, — Билл повторил тише. — Я не могу сейчас. Пожалуйста. В трубке что-то щелкнуло. Билл не бросил трубку — он просто замолчал. Кесседи слышал его дыхание — прерывистое, как у человека, который пытается не разрыдаться. — Я люблю его, — сказал он наконец. — Ты знаешь. Кесседи закрыл глаза. — Прилетай, — сказал он. — Мы поговорим потом. — Потом, — эхом отозвался Билл и сбросил. Кесседи молчал, дыхание становилось тяжелее. Ладони были горячими, дрожали. «Потом поговорим». Каким может быть этот разговор? Рейн лежал в палате под капельницей, вокруг суетились врачи. Два часа тянулись медленно — что, если не удастся спасти сына президента? Они не могли этого допустить. Билл прибыл спустя два часа. Его выражение лица было сложным — растерянным, взволнованным, яростным. — Где мой сын?! — он уже задыхался. — В палате номер восемь, господин президент. Кровопотерю остановили, идет переливание. Состояние стабильное, мы ожидаем, что в ближайшие часы он придет в сознание. Билл замер на секунду, потом резко кивнул и пошел по коридору, даже не спросив, где эта палата. Кесседи сидел на том же месте, что и раньше, как прикованный. Он не вставал, не пил воду, которую принесла медсестра. Он не смотрел в телефон, который то и дело вибрировал, потому что поступали звонки — не от Билла, а уже от охраны, помощников, советников. Когда Билл зашел в коридор, Кесседи услышал его шаги за девять метров. Тяжелые, быстрые. Не президентские — разъяренные. — Билл... — Где он? — Билл даже не остановился. Прошел мимо, распахнул дверь в палату. Замер на пороге. Кесседи поднялся. Ноги не слушались. — Он без сознания, но врачи говорят... — Я не у тебя спрашиваю, что они говорят, — Билл резко развернулся. Глаза были красными — то ли от бессонницы, то ли от слез, которые он не мог позволить себе пролить. — Я спрашиваю, как ты допустил это. Кесседи почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Я не знал... — прошептал он. — Он закрылся в ванной. Я не... — Ты не знал?! — голос Билла сорвался на крик, и он тут же прикусил губу, оглянулся на дверь палаты, сбавил тон до шипения. — Ты два дня с ним не разговаривал. Два дня, Кесседи. Мне доложили. — Я думал, он просто злится. Думал, ему нужно время. — Ему нужно было, чтобы отец был рядом! — Билл ударил ладонью по стене. Не сильно, но звук получился глухим, страшным. — А ты... ты... Он не договорил. Отвернулся, провел рукой по лицу. Плечи дрожали. Кесседи смотрел на него и не узнавал. Билл всегда был собранным, всегда контролировал каждое слово, каждый жест... Сейчас он рассыпался на глазах. — Я не справился, — сказал Кесседи. Голос был ровным, но внутри все горело. — Я не уберег его, ты имеешь право злиться. — Я не хочу злиться, — Билл повернулся к нему. — Я хочу, чтобы наш сын не лежал в реанимации с перерезанными венами. Это слишком много? Кесседи молчал, слова застревали в горле. Билл посмотрел на него долгим тяжелым взглядом, потом перевел глаза на дверь палаты. — Я зайду к нему, — сказал он уже тише, — а ты... посиди пока здесь. Кесседи кивнул. Что он еще мог сделать? Билл открыл дверь и вошел в палату, а Кесседи остался в коридоре — один, с чувством, что его только что вычеркнули из жизни собственного сына. Увидев сына, беззащитного, худенького, бледного, лежащего без сознания, Билл смягчился. Сел на край стула, взял холодную, тонкую руку Рейна в свои ладони. Пальцы безвольно свисали, ногти были бледными. — Солнышко, — прошептал он. — Я здесь. Ты ни в чем не виноват. Тишина в палате была почти полной — только мерное пиканье кардиомонитора и резкое шипение аппарата ИВЛ, который уже отключили, оставив только маску с кислородом. Билл не уехал. Он сидел на том же стуле, сжимая руку сына, и смотрел на его лицо — бледное, спокойное, чужое. Пять часов. Пять часов он не отпускал его руку. Пять часов он слушал, как Рейн дышит — ровно, глубоко, как будто просто спит. «Если бы это был просто сон», — подумал Билл. Он осторожно погладил большим пальцем костяшки Рейна. Кожа была холодной, но уже не ледяной — переливание делало свое дело. — Просыпайся, солнышко, — прошептал Билл. — Пожалуйста. Рейн не ответил. Билл закрыл глаза. Он не молился — никогда не молился, — но сейчас хотел верить, что кто-то наверху слышит его. «Дай ему еще один шанс. Я отдам все, что у меня есть. Все, что угодно». И вдруг — движение. Маленькое, почти незаметное. Пальцы Рейна дрогнули в его ладони, всего на секунду — и снова замерли. Билл посмотрел на него. — Рейн? Прошло несколько секунд. Веки Рейна дрогнули. Он сморщился, как от яркого света, хотя в палате горел только ночник. Губы шевельнулись без звука. — Рейн, — Билл наклонился ближе, почти касаясь носом щеки сына. — Ты меня слышишь? Медленно, тяжело, сквозь толстый слой ваты, глаза Рейна открылись. Он не смотрел на что-то конкретное — просто куда-то в потолок. Его взгляд был мутным, отсутствующим. Потом, через несколько ударов сердца, он сфокусировался на Билле. Рейн моргнул несколько раз. — Папа? — голос был хриплым, едва слышным. Билл выдохнул так, что затрещало в груди. — Я здесь, — сказал он. — Я здесь, сынок. Он хотел сказать что-то еще — «ты в безопасности», «все будет хорошо», «я люблю тебя», — но слова застряли в горле. Рейн посмотрел на него. Потом его взгляд упал на собственную руку, на бинты, на капельницу. И он вспомнил, но не все сразу, а кусками. Лезвие, темнота, и мысль, которая была последней: «Я должен сегодня умереть». — Зачем... — прошептал он, глаза наполнились слезами. — Зачем вы меня спасли? Билл сжал его руку крепче. — Потому что ты наш сын. — Я... — голос Рейна сорвался. — Я перевел деньги мошенникам, я поддержал тех, кто издевается над бездомными. Я... я сделал только хуже. Папа Кесседи был прав, а я... — Тише, — Билл погладил его по мягким светлым волосам свободной рукой. — Не сейчас. Никакой вины, никаких разговоров об этом. Только ты и я. Рейн всхлипнул. Слезы потекли большими каплями по щекам, капая на подушку. — Я не хотел, чтобы вы волновались, — прошептал он. — Я просто... я не могу больше. Не могу чувствовать себя таким никчемным. — Ты не никчемный, — Билл сказал твердо, почти строго, — ты ошибся. Все ошибаются, это нормально. Но ты не заслуживаешь боли за это, а тем более смерти. Рейн закрыл глаза, слезы все равно текли. — Папа... — прошептал он. — А где папа Кесседи? Билл замер на секунду, взгляд метнулся к двери. — Он в коридоре, — сказал Билл после паузы. — Он... он ждет. — Позови его, — Рейн открыл глаза. В них была такая надежда, что у Билла защемило сердце. — Пожалуйста. Билл молчал несколько секунд, потом кивнул. — Хорошо. Он встал, отпустил руку Рейна (не охотно, словно не желая терять контакт), и направился к двери. Кесседи сидел на том же месте, ссутулившись, положив голову на сложенные руки. Он даже не поднял взгляда, когда дверь открылась. — Он очнулся, — сказал Билл. Кесседи поднял голову так резко, что хрустнула шея. — Что? — Он очнулся, — повторил Билл, уже не яростным, но еще не теплым голосом. — И хочет тебя видеть. Кесседи вскочил. Ноги затекли, но он не чувствовал боли. — Я... меня? — Тебя. Они посмотрели друг на друга долгим, тяжелым взглядом. — Можно? — спросил Кесседи. Билл отступил в сторону, открывая проход. — Иди, он ждет. Кесседи не помнил, как пересек коридор, как открыл дверь, как оказался у кровати сына. Рейн лежал с закрытыми глазами, бледный, с мокрыми дорожками от слез на щеках. Но когда Кесседи сел на стул — тот самый, на котором только что сидел Билл, — Рейн открыл глаза. — Папа... — прошептал он. И потянулся к нему здоровой рукой — той, на которой не было бинтов. Кесседи взял ее дрожащими пальцами, прижался губами к пальцам сына, чувствуя, как слезы текут по его собственным щекам. — Прости, — Кесседи сказал в полтона. — Прости меня, солнышко. Я должен был быть рядом, я не должен был молчать эти два дня, я... — Ты здесь, — Рейн слабо сжал его пальцы, — этого достаточно. Кесседи не выдержал. Он уткнулся лицом в край кровати и заплакал — тихо, беззвучно, сотрясаясь всем телом. Билл стоял в дверях, посмотрел на сына, на мужа, на их сплетенные руки. И сделал шаг внутрь.