Пустота под номером 7

Стерильный воздух пах озоном и чужой кровью. Ким Тэхён потерял счет дням где-то между шестым и седьмым циклом «адаптации». Так это называли люди в белых халатах — адаптация. Будто они готовили его не к роли биологического инструмента, а к переезду в новую страну. Его привезли сюда два года назад. Или три? Время плавилось, как воск, стоило только игле войти в вену. Комната номер 7 значилась в проекте как «Сектор-Омега, этап финальной деформации». Тэхёну нравилось думать о ней как о «Пустоте». Потому что внутри не было ничего, кроме серых стен, койки, привинченной к полу, и камеры в углу под потолком. Красный огонек наблюдал всегда. Тэхён перестал отводивать от него взгляд еще на первом этапе — тогда ему казалось, что если смотреть достаточно долго, то можно увидеть того, кто сидит по ту сторону. Он ошибался. По ту сторону сидел Мин Юнги. Тэхён узнал его голос раньше, чем лицо. Низкий, ровный, без интонаций — не человек говорил, а сама система, натренированная на подавление воли. Первые три месяца Юнги просто задавал вопросы через динамик. — Ты чувствуешь боль, Тэхён-сси? — Да. — Это пройдет. Боль — это просто сигнал. Ты научишься его отключать. Тэхён не научился. Но он научился не кричать, когда электроды на висках начинали петь на ультразвуке. Научился не дергаться, когда препарат «Ингибитор-7» растекался по венам ледяной пустотой, выжигая рецепторы, отвечающие за доверие. За любовь. За желание бороться. Сегодня был особенный день. Дверь открылась не с привычным шипением пневматики, а с глухим стуком — словно её пнули. Внутрь вошли трое. Два санитара в сером и он. Мин Юнги оказался невысоким, бледным, с глазами, в которых не отражалось даже той дежурной жестокости, к которой Тэхён привык у других надзирателей. В глазах Юнги было ничего. Пустота, но не та, что наполняла комнату номер 7, а более глубокая. Бездонная. Тэхён подумал, что утонуть в таких глазах страшнее, чем в любой боли. — Поднимите его, — сказал Юнги. Санитары перехватили Тэхёна за локти, рывком поставили на колени. Поддерживающая терапия последних недель сделала тело чужим — мышцы свело, суставы щелкали. Он уже не помнил, каково это — бежать. Прыгать. Смеяться. Юнги опустился перед ним на корточки, внимательно разглядывая лицо. Тэхён знал, как выглядит: синяки под глазами, потрескавшиеся губы, волосы, которые давно никто не стриг, свисают сальными прядями. Он не был красивым уже очень давно. — Знаешь, почему ты — номер семь? — спросил Юнги. Тэхён молчал. Говорить разрешали только тогда, когда давали препарат «Комплаенс» — белые капсулы, после которых рот открывался сам, а мозг услужливо подставлял любые воспоминания под хирургическое лезвие вопроса. — Шестеро до тебя не прошли, — продолжил Юнги. — Третий сломался на второй неделе, начал биться головой об стену. Пятого пришлось ликвидировать — его тело отвергло нейроблоки. А ты… ты держишься. Я не понимаю, на чем. Тэхён хотел сказать: «Я держусь, потому что обещал себе, что не умру здесь». Но губы не слушались. Юнги вздохнул — почти по-человечески. Затем поднял руку и коснулся пальцами щеки Тэхёна. Прикосновение было прохладным, почти нежным. Это было хуже, чем удар. — Сегодня последний этап, — сказал Юнги. — После него ты станешь пустым. Я хочу, чтобы ты запомнил: это не я тебя ломаю. Это мир. Я просто… провожу процедуру. Он кивнул санитарам. Те вкатили стойку с капельницей, на которой висел флакон с мутной розоватой жидкостью. «Ингибитор-0. Финал». Тэхён смотрел, как игла въезжает в сгиб локтя. Как по прозрачной трубке ползет вверх розовый туман. В тот момент он понял, что страх куда-то исчез. Вместо него пришло странное, почти пьяное спокойствие. Он поймал взгляд Юнги и впервые за долгие месяцы улыбнулся. Криво. Кровью на губах. Но улыбнулся. — Ты тоже чей-то номер, — прошептал Тэхён, прежде чем темнота поглотила сознание. — Я знаю. Юнги замер. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то живое — ужас или узнавание, Тэхён не успел разобрать. А потом всё оборвалось. ...И начался сон. Тэхён никогда не называл это иначе. Сон. Потому что реальность не могла быть такой — отвратительно ясной, болезненно чёткой, с каждым звуком, откалиброванным до частоты, которая резонировала прямо в костях черепа. Сначала пришли звуки. Монотонный гул, похожий на кровоток в утробе. Затем — свет. Молочный, размытый, он просачивался сквозь закрытые веки, заставляя зрачки сокращаться даже в темноте. Тэхён понял, что лежит на спине. Тело не слушалось — не в привычном смысле «онемели конечности», а в каком-то более глубоком, экзистенциальном. Будто кто-то отсоединил его мозг от позвоночника и теперь примерял обратно, перебирая нервные окончания, как провода. — Ты меня слышишь? Голос Юнги. Теперь не из динамика — живой, тёплый, почти интимный. Где-то слева. Тэхён попытался повернуть голову. Шея подчинилась с третьей попытки, и перед глазами поплыли фиолетовые круги. Юнги сидел на табурете — обычном, деревянном, нелепом в этой стерильной белизне. Он был без халата, без бейджа, в чёрной футболке и домашних штанах. Выглядел почти уязвимым. Тэхён подумал: «Маскировка». Или тест. Ещё один тест из тысячи. — Фаза индукции завершена, — сказал Юнги, сверяясь с планшетом. Голос не совпадал с его внешностью — слишком официальный для человека в футболке. — Ингибитор-0 связал остаточные рецепторы дофамина и окситоцина с болевыми центрами. Теперь любая попытка привязаться к кому-либо вызовет у тебя приступ мигрени. Любая попытка получить удовольствие — рвотный рефлекс и судороги. Он закрыл планшет и взглянул на Тэхёна в упор. — Как ты себя чувствуешь? Тэхён открыл рот, чтобы ответить. Из горла вырвался только хрип — гортань пересохла настолько, что язык прилип к нёбу. Юнги кивнул, будто ожидал этого, и протянул стакан с водой. Тэхён не мог поднять руку. Тогда Юнги сам приподнял его голову, приставил стакан к губам. Вода была тёплой, с привкусом железа. — Это остаточный эффект катетера, — пояснил Юнги, заметив, как Тэхён поморщился. — Через три дня пройдёт. Три дня. Значит, он был без сознания три дня. Или Юнги соврал. Или обознался. Или время здесь, в Пустоте номер 7, текло иначе для тех, чья кровь наполовину состояла уже не из крови, а из химии. — Зачем? — прошептал Тэхён. Голос звучал чужим — высоким, детским, почти незнакомым. — Зачем ты мне это говоришь? Ты никогда не объяснял. Юнги помолчал. Взял со столика (откуда взялся столик? Тэхён не помнил, чтобы здесь была мебель) маленький металлический шприц-ручку. Покрутил в пальцах. — Потому что этап «ломки» закончился, — наконец сказал он. — Начинается этап «сборки». Тебе нужно знать правила, чтобы вписаться в них. Если ты не будешь знать, где стены, ты будешь о них биться. А биться больно. Последнюю фразу он произнёс почти с нежностью. Тэхён ненавидел эту нежность больше, чем крики санитаров. Крики были честные. А нежность Юнги пахла мёртвыми детьми — теми шестерыми, кто не прошёл. — Я хочу посмотреть на них, — вдруг сказал Тэхён. — На кого? — На первые шесть номеров. На их файлы. На лица. Юнги медленно положил шприц-ручку на место. Его лицо ничего не выражало — тренированное спокойствие, под которым угадывалась такая же пустота, как в комнате. Тэхён вдруг с ужасающей ясностью понял, что перед ним не палач. Перед ним — результат той же самой программы. Только старшей версии. — Ты хочешь знать, что тебя ждёт, — сказал Юнги. Это был не вопрос. — Я хочу знать, кем ты был до того, как стал смотреть на меня через камеру. Повисла тишина. Такая плотная, что Тэхён услышал собственное сердцебиение — слишком частое, слишком слабое. А потом Юнги сделал то, чего Тэхён не ожидал. Он улыбнулся. Улыбка была кривой, асимметричной, режущей лицо, будто мышцы забыли, как складываться в этот жест. — Я не помню, — сказал Юнги. — И это самое страшное, Тэхён-а. Я искренне не помню. Поэтому спасибо тебе за вопрос. Ты напомнил мне, что ответа не существует. Он встал, взял планшет и направился к двери. Тэхён рванулся вперёд — тело не слушалось, но он всё равно попытался, сорвав голос: — Подожди! Юнги остановился у порога. Не обернулся. — Что ты чувствуешь ко мне? — выдохнул Тэхён. — Ты ненавидишь меня? Жалеешь? Или я для тебя просто… отчёт? Дверь открылась, впуская холодный коридорный свет. Юнги стоял в проёме, половина лица в тени, половина в кварцевой стерильности. — Я завидую тебе, — ответил он едва слышно. — Потому что через три месяца ты меня возненавидишь. А я никогда тебя не возненавижу. Я потерял эту способность на номере три. Дверь закрылась. Замок щёлкнул с тем особенным, хирургическим звуком, который Тэхён научился различать из двух десятков других. В красном глазу камеры зажёгся белый индикатор — кто-то смотрел. Всегда кто-то смотрел. Тэхён повернул голову к потолку, разглядывая трещину, которая росла там уже полтора месяца. Странно. В комнате для пыток не должно быть трещин. Трещины — это дефект, несовершенство, жизнь. А здесь не должно быть ничего живого. Но трещина росла, и Тэхён смотрел на неё, пока розовый туман в венах не начал медленно превращаться в прозрачную, почти эйфоричную пустоту. Ингибитор-0 входил в силу. Тело переставало быть его. Тэхён чувствовал, как память расслаивается — детство, родители, первый поцелуй, запах дождя, всё это отслаивалось не с болью, а с тихим, музыкальным хлопком, будто лопались мыльные пузыри. Он попытался удержать лицо матери — и не смог. Попытался вспомнить своё отражение в зеркале до того, как его привезли сюда, — и вместо этого увидел пустоту. Гладкую, тёплую, уютную пустоту, которая обещала, что больше никогда не будет больно. «Это смерть», — подумал Тэхён. — «Медленная, химическая смерть личности». Но где-то глубоко, на дне черепа, в том углу, куда не добрался препарат, осталась крошечная искра. Она грелась о последнее воспоминание — то, что Юнги назвал бы «аномалией», то, чего не должно было быть. Когда игла вошла в вену, Тэхён успел подумать: «Кем бы я был, если бы мы встретились не здесь?» Искра не погасла. Она спряталась. Затаилась. И стала ждать. Камера в углу моргнула красным. Где-то за стеной, в командном центре, Мин Юнги смотрел на показатели энцефалограммы номера 7 и не понимал, почему одна крошечная точка в височной доле отказывается гаснуть. Он нажал кнопку вызова фармакологов. — Увеличьте дозу на двадцать процентов. — Это превышает безопасный порог, — ответил голос из динамика. — Я не спрашивал, безопасно ли это. Я сказал — сделайте. Юнги откинулся в кресле, потирая переносицу. На соседнем мониторе транслировалось лицо Тэхёна — бледное, безмятежное, почти красивое в своей сломанной отстранённости. «Ты тоже чей-то номер», — вспомнились ему слова. Юнги закрыл глаза и позволил себе то, что он редко позволял — три секунды человеческой слабости. «Я знаю, — подумал он. — Я первый номер». Доза пошла по трубкам. Тэхён дёрнулся на койке, выгибаясь дугой, и снова затих. Энцефалограмма моргнула — искра погасла. Юнги выдохнул. И продолжил смотреть. А внутри Тэхёна что-то наконец погасло. Он почувствовал это как внезапную тянущую пустоту за левым ухом — там, где секунду назад что-то грело, щекотало, напоминало о себе. А теперь не грело. Теперь там была такая же стерильная тишина, как и во всём его теле. Он открыл глаза. Смотрел в потолок. Трещина никуда не делась — она всё так же тянулась от угла к углу, тонкая, как волос, живая, как что-то очень древнее и очень упрямое. «Я должен ненавидеть», — подумал Тэхён. Он перебирал в голове эмоции, как камешки на берегу. Злость? Нет, злости не было. Обида? Тоже не осталось. Страх? Исчез где-то на восьмом часу после инъекции. Осталась только безразличная, вязкая усталость и любопытство. Наверное, это был последний человеческий рефлекс, который не смог убить даже Ингибитор-0 — любопытство. «Что будет дальше?» Дальше пришли санитары. Не те двое из серого — другие, в голубом, с мягкими улыбками, от которых Тэхёну захотелось блевать. Рвотный позыв оказался настолько сильным, что он действительно согнулся пополам, выплёвывая желчь на собственные колени. Санитары не обратили внимания. Один из них — низкий, с бейджем «Ли» — взял Тэхёна за подбородок, заставил посмотреть в глаза. — Тебе больно, номер семь? — Нет, — прошептал Тэхён и понял, что это правда. Было мерзко, унизительно, страшно своей бесстрашностью, но не больно. — Отлично, — санитар улыбнулся шире. — Первый этап пост-индукции прошёл успешно. Теперь мы будем учить тебя быть послушным. Слово «учить» повисло в воздухе, как приговор. Его подняли. Ноги держали — Тэхён не ожидал, что будут держать. Два месяца на койке с капельницами превратили мышцы в желе, но кости работали, суставы гнулись, и он стоял, шатаясь, как новорождённый жеребёнок. Санитары подхватили его под руки и повели по коридору. Тэхён никогда не видел коридор. В «Секторе-Омега» не было коридоров — была только комната номер 7 и камера в углу. Оказывается, за дверью существовал целый мир. Длинный, выбеленный, пахнущий хлоркой и чем-то сладким — возможно, наркозом, возможно, смертью. Лампы дневного света гудели на одной частоте с венами. Тэхён насчитал семнадцать дверей, прежде чем его втолкнули в восемнадцатую. Комната оказалась точной копией его собственной — та же койка, тот же стол, та же камера под потолком. Но посередине стояло кресло. Стоматологическое, с ремнями на руках и ногах, с подголовником, на котором были видны тёмные пятна — засохшая кровь, не одна и не две. «Кресло номер три», — мелькнула непрошеная догадка. Третий номер бился головой об стену. В этом кресле? Его усадили. Ремни затянулись с гидравлическим шипением — плотно, но не больно. Система «заботы» работала идеально. Санитары вышли, и в комнате повисла тишина — та самая, пульсирующая, которую Тэхён научился слышать между ударами сердца. Потом заговорил Юнги. Теперь голос шёл не из динамика — из крошечного наушника, вставленного Тэхёну в ухо, пока он шатался по коридору. Тэхён даже не заметил, когда его вставили. — Сейчас мы начнём упражнение, — ровно произнёс Юнги. — Я буду задавать вопросы. Ты будешь отвечать. Если ответ неверный, система подаст разряд. Если верный — ничего не произойдёт. Всё просто. — Просто, — эхом отозвался Тэхён. Голос его звучал глухо, будто издалека. — Твоё имя. — Ким Тэхён. Ничего не произошло. Батарейка на виске не зажглась. — Твой год рождения. — Девяносто пятый. Снова тишина. Юнги выдержал паузу — слишком долгую, почти издевательскую. — Твоя вторичная классификация. — Омега, — ответил Тэхён, и в этом слове не было ни гордости, ни стыда. Только констатация факта, как «кровь красная» или «небо голубое». — Для чего нужны омеги? Вопрос повис в воздухе, как лезвие. Тэхён знал правильный ответ — его вдалбливали на первом этапе, ещё до ингибиторов, когда он мог кричать и плакать. «Омеги нужны для воспроизводства и обслуживания». Так говорили лекторы с экранов. Так писали в брошюрах, которые ему давали читать между сеансами. Но сейчас, в кресле с ремнями, под взглядом камеры, он вдруг подумал — а зачем? Зачем играть по правилам, если правила придумали те, кто уже выиграл? Юнги, словно прочитав его мысли, добавил: — Подумай, прежде чем ответить. Ты ведь знаешь, что случилось с номером пять? Он сказал: «Ни для чего». Его тело отвергло нейроблоки не случайно. Организм отторгает ложь только тогда, когда врёт сам себе. Номер пять искренне верил в то, что говорил. И это его убило. Тэхён молчал. В голове было пусто — не от препарата, а от тяжести выбора. Сказать правду — значит умереть. Сказать ложь — значит жить. Но жить кем? Пустым сосудом, который кивает, когда надо кивать, и открывается, когда надо открываться? Он вспомнил трещину на потолке. Живую, упрямую трещину, которая росла вопреки стерильности. — Омеги нужны, чтобы… — Тэхён запнулся и вдруг понял, что плачет. Слёзы текли сами, без всхлипов, без спазмов, просто солёная вода из глаз, которым больше ничего не оставалось. — Чтобы их ломали. Чтобы на них тренировали палачей. Чтобы был номер семь после номера шесть. Тишина. Тэхён ждал разряда. Ждал судорог, удара током, рвоты — всего, что обещал Ингибитор-0 за неправильные ответы. Но ничего не произошло. — Свободное ассоциирование, — сказал Юнги в наушнике. Голос его дрогнул — первый раз за всё время. — Я не задавал этот вопрос в рамках теста. Это был… личный интерес. Пауза. Тэхён услышал, как Юнги выдохнул — коротко, с присвистом, будто курильщик, который никак не может бросить. — Ты прав, кстати, — добавил Юнги тише. — Абсолютно прав. Но это не меняет того, что я буду делать с тобой дальше. Ремни на руках разжались. Кресло издало долгий механический стон, и подголовник откинулся назад, открывая вид на всё тот же белый потолок. — Упражнение окончено, — объявил Юнги. — Возвращайся в свою комнату. Завтра начнётся основная программа. Тэхён не мог пошевелиться. Не от ремней — от собственного тела, которое вдруг перестало слушаться. Он лежал в кресле и смотрел на лампы дневного света, пока в комнату не вошли санитары, чтобы отвести его обратно в Пустоту. По дороге он снова считал двери. Семнадцать. Восемнадцатая — комната с креслом. Шестнадцатая — его собственная. Пятнадцатая — заперта. Четырнадцатая — заперта тоже. Только на двенадцатой он заметил табличку: «Архив. Проект №1-6. Допуск только уполномоченных». Он споткнулся. Санитар дёрнул его за локоть. — Имя, — пробормотал Тэхён, глядя на закрытую дверь. — Мне нужно их имя. — Кого? — санитар удивился. Голубые комбинезоны, казалось, не привыкли к вопросам. — Тех, кто был до меня. Их имена. Не номера. Имена. Санитар промолчал, но его пальцы на локте Тэхёна сжались чуть сильнее. Когда они дошли до комнаты номер 7, дверь открылась сама. Тэхён шагнул внутрь и услышал за спиной тихое: — Первого звали Мин. Дверь закрылась. Тэхён стоял посреди Пустоты и смотрел на красный глаз камеры. — Это ты? — прошептал он, обращаясь к пустоте. — Ты был первым номером? Юнги? Камера молчала. Но через минуту динамик в углу ожил, и голос — такой же, как всегда, ровный и безжизненный — произнёс: — Спи, номер семь. Завтра будет трудно. Тэхён не лёг. Он сел на койку, обхватил колени руками (худыми, дрожащими, с венозными дорожками от катетеров) и уставился в одну точку. В голове не было ни одной цельной мысли — только обрывки, клочки, послевкусие химии и одна фраза, которую он услышал в коридоре. «Первого звали Мин». Значит, всё это время палач был такой же жертвой. Значит, система перемалывала не только омег — она перемалывала всех, просто разными способами. Юнги перемололи в надзирателя. Тэхёна перемалывают в… в кого? Он ещё не знал. Но трещина на потолке сегодня казалась длиннее, чем вчера. «Система не знает о трещине», — подумал Тэхён. — «Она видит только свои стены. А я вижу, как они разрушаются». Он лёг на спину, глядя в потолок. Рука сама собой потянулась к стене — туда, где краска чуть-чуть вздулась у самого пола. Сырость. В стерильном бункере, где влажность контролировалась компьютерами, всё равно оказалась сырость. Жизнь просачивалась даже сюда. Красный глаз камеры моргнул. Где-то за стеной Мин Юнги сидел перед монитором, положив подбородок на сложенные ладони, и смотрел на то, как номер семь касается стены. — Что ты там ищешь? — прошептал Юнги, зная, что Тэхён его не услышит. Но Тэхён услышал бы — если бы захотел. Наушник всё ещё сидел в его ухе, забытый санитарами. И в этот самый момент, когда Юнги задал свой беззвучный вопрос, Тэхён улыбнулся в темноту и прошептал в ответ: — Дыру. Прямо под вздувшейся краской, там, где бетон встречался с полом, была тонкая, как лезвие, щель. Сквозь неё тянуло холодом — настоящим, уличным, не вентиляционным. Тэхён сунул палец в щель. Краска осыпалась. Под ней оказался не бетон, а старая, трухлявая древесина — обрезок доски, замурованный в стену много лет назад, когда это здание ещё не было бункером. Он не знал, что будет делать с этой дырой. Не знал, куда она ведёт. Не знал, хватит ли у него сил её расширить. Но знал одно: Ингибитор-0 убил его память, его страхи, его желания. Однако он не убил то, ради чего Тэхён жил последние два года. Упрямство. Трещина на потолке росла. Дыра под стеной ждала. А Мин Юнги, первый номер, смотрел на монитор и не мог понять, отчего на губах у него — горький, почти забытый привкус надежды. Надежда оказалась хуже любой пытки. Тэхён понял это на следующее утро, когда дверь открылась, и на пороге стоял не Юнги и не санитары в голубом. На пороге стоял никто. Точнее, пустота. Дверь просто открылась сама по себе — широко, приглашающе, как пасть зверя, который не сомневается, что добыча войдёт. Тэхён медленно поднялся с койки. Ноги дрожали, но держали. Он сделал шаг к двери, затем второй. В коридоре горел только каждый третий светильник, и промежутки темноты казались жидкими, почти осязаемыми. Запах хлорки смешался с чем-то новым — металлом и горелой изоляцией. — Иди прямо, — раздался голос Юнги из наушника. В этот раз без статики, без помех — так, будто он стоял рядом. — Не сворачивай. И не смотри по сторонам. Тэхён, разумеется, посмотрел. Справа, за дверью с номером 5, стена была забрызгана чем-то тёмным — не краской, нет, краска не въедается в бетон такими глубокими, неровными пятнами. Пятый номер. Тот, чьё тело отвергло нейроблоки. Тот, кто сказал правду и умер. Тэхён провёл пальцами по стене, и подушечки ощутили неровности — царапины, будто кто-то скрёб бетон ногтями. — Я сказал: не смотри, — голос Юнги стал жёстче. — Ты не мой хозяин, — ответил Тэхён, и удивился собственной смелости. Или глупости. Или остаткам того, что раньше называлось характером. Тишина в наушнике длилась ровно три удара сердца. Потом Юнги рассмеялся — сухо, коротко, без веселья. — Пока нет. Идём дальше. Коридор закончился лифтом. Не обычным — с толстыми стальными дверями, с кодовой панелью, на которой горели красные цифры обратного отсчёта. 00:03:47. Три минуты сорок семь секунд. Тэхён вошёл внутрь, двери закрылись, и лифт поехал вниз. Не вверх — вниз. Тэхён знал, что они находятся как минимум на третьем подземном уровне, но лифт ехал долго, слишком долго для стандартного бункера. Счётчик этажей мигал: -4, -5, -7, -12. На -12 лифт остановился. Двери открылись в темноту. — Боишься? — спросил Юнги. — Нет, — соврал Тэхён. — Правильно. Здесь нечего бояться. Здесь ничего нет. Тэхён шагнул в темноту, и пол под ногами оказался не бетонным, а металлическим — рифлёным, холодным, пахнущим машинным маслом. Где-то далеко впереди загорелся тусклый красный свет, и Тэхён понял, что находится в огромном ангаре. Пустом ангаре. Настолько пустом, что шаги возвращались эхом через три секунды. — Это зона полной депривации, — пояснил Юнги. — Ни звуков, ни запахов, ни визуальных стимулов. Через неделю ты будешь жить здесь. Сердце пропустило удар. — Жить? — переспросил Тэхён. — В пустоте? — Ты же хотел узнать, что чувствует пустота под номером семь, — голос Юнги звучал почти ласково. — Теперь у тебя будет возможность стать ею. Включился свет. Яркий, ослепительный, режущий глаза после темноты. Тэхён зажмурился, а когда открыл, увидел. Комната. Но не такая, как его Пустота. Эта была огромной — размером с ангар, как он и думал. Белые стены, белый пол, белый потолок. Ни окон, ни дверей (лифт исчез — гладкая панель на месте створок). И в центре — кровать. Большая, белая, с идеально накрахмаленным бельём. «Как в больнице», — подумал Тэхён. — «Как в морге». — Раздевайся, — сказал Юнги. Тэхён не пошевелился. — Я сказал: раз… — Я слышал, — перебил Тэхён. Голос не дрожал, и это было единственным, что его сейчас держало. — Ты можешь ударить током. Можешь вколоть очередную дозу. Можешь вызвать санитаров, и они сделают это за меня. Но я не буду раздеваться по твоей команде. Не сегодня. Наушник молчал так долго, что Тэхён решил — связь оборвалась. Но потом Юнги произнёс: — Почему не сегодня? — Потому что сегодня я проснулся и вспомнил, что у меня было имя до того, как стало «номер семь». И ты не имеешь права отнимать это воспоминание. Даже если оно единственное. Повисла тягучая, вязкая тишина. А потом случилось то, чего Тэхён не ждал. Часть стены напротив него пошла рябью — как поверхность воды, в которую бросили камень. Рябь успокоилась, и стена стала прозрачной. За ней было помещение — маленькое, тесное, заваленное бумагами, пустыми стаканчиками из-под кофе, погасшими мониторами. И в этом помещении, спиной к стеклу, сидел Мин Юнги. Он не обернулся. Но его плечи напряглись — он знал, что Тэхён его видит. — Теперь ты знаешь, где я, — сказал Юнги. — Доволен? — Почему ты показал себя? — Потому что этап изоляции начнётся завтра. И я хочу, чтобы ты запомнил: когда останешься один в этой белой комнате, когда забудешь, как звучит твой голос, когда начнёшь разговаривать со стеной — я буду рядом. Ты не увидишь меня. Ты не услышишь меня. Но я буду смотреть на тебя. Всегда. Юнги наконец повернулся. Вблизи он выглядел старше — под глазами залегли глубокие тени, губы потрескались, на шее виднелись следы от уколов. Тэхён смотрел на них и не мог отвести взгляд. — Ты тоже принимаешь препараты, — сказал Тэхён. Это был не вопрос. — Я — куратор проекта, — сухо ответил Юнги. — Я обязан проходить те же процедуры, что и объекты. Чтобы понимать их состояние. — Или чтобы не сбежал, — поправил Тэхён. Юнги не ответил. Встал, подошёл к стеклу, прижал ладонь к прозрачной поверхности. Тэхён смотрел на эту ладонь — тонкую, бледную, с длинными пальцами пианиста или хирурга. И вдруг понял, что хочет прикоснуться к ней. Не ударить, не оттолкнуть — просто прикоснуться. Потому что два года в Пустоте номер 7 научили его одному: даже боль лучше, чем ничего. — Юнги-сси, — позвал Тэхён. — Что? — Ты когда-нибудь прикасался к ним? К номерам с первого по шестой? Юнги отдёрнул руку, будто стёкла обожглась. — Это не входит в мои обязанности. — Я не спрашивал про обязанности. Юнги отвернулся, прошёлся по своей тесной комнате, задевая стопки бумаг. Остановился у единственного чистого места на столе — там, где лежал потрёпанный блокнот с вырванными страницами. — К номеру три прикасался, — сказал он наконец. — Он перестал дышать. Я делал искусственное дыхание. Это считается? Тэхён почувствовал, как холодок пробежал по позвоночнику. «Он перестал дышать» — так говорят о сломанных вещах, не о людях. — Считается, — тихо ответил Тэхён. Он стоял напротив стекла, голый (потому что не разделся, но одежды на нём почти не было — больничная рубашка, которая держалась на одной завязке), и смотрел на человека, который был одновременно его тюремщиком, палачом и единственным собеседником. И в этом было что-то до жути интимное — стоять перед зеркалом, за которым прячется тот, кто будет ломать тебя завтра, сегодня, сейчас. — Почему ты не требуешь, чтобы я разделся? — спросил Тэхён. — Ты мог бы настаивать. У тебя есть рычаги. — Есть, — согласился Юнги. — Но я не хочу тратить их на ерунду. Ты разденёшься сам. Когда поймёшь, что одежда не нужна. Что ничего не нужно. Это называется «истощение воли». Не волнуйся, мы к этому придём. Он снова сел за стол, открыл ноутбук и уткнулся в экран. Стекло снова затуманилось — стало матовым, непрозрачным, отражающим только собственную белизну комнаты. Тэхён остался один. Он постоял несколько минут, глядя в своё размытое отражение. Потом медленно, трясущимися пальцами развязал узел на рубашке. Ткань упала на пол. Тэхён перешагнул через неё и пошёл к кровати. Простыни оказались холодными, накрахмаленными — они шуршали при каждом движении, как сухие листья. Тэхён лёг на спину и уставился в потолок. Здесь тоже была трещина, но не такая, как в Пустоте номер 7. Здесь трещина была идеально прямой, аккуратной — не разрушение, а чертёж. Часть системы. «Завтра начнётся», — подумал он. — «Завтра они выключат свет». Он закрыл глаза. И в темноте, между ресницами, увидел лицо Юнги — не через стекло, а таким, каким оно было в Пустоте номер 7, когда тот касался его щеки. Нежным. Почти человеческим. «Ты тоже чей-то номер», — вспомнилось Тэхёну. — Я не номер, — прошептал он в пустоту. — Я Ким Тэхён. Никто не ответил. Но где-то за матовой стеной, в тесной комнате с погасшими мониторами, Мин Юнги сидел, уткнувшись лбом в холодное стекло, и слушал, как номер семь повторяет своё имя снова и снова, пока голос не сорвался в шёпот, а шёпот не превратился в тишину. — Я знаю, — беззвучно ответил Юнги, прижимая ладонь к стеклу. — Я тоже когда-то был Ким Юнги. Но это было давно. В другой жизни. До того, как я стал номером один. Свет в комнате Тэхёна погас. Началась первая ночь в большой белой пустоте. Первая ночь в большой белой пустоте оказалась хуже, чем он ожидал. Тэхён думал, что будет метаться. Плакать. Звать на помощь. В конце концов, это была ночь — самое уязвимое время для человека, чью психику уже полгода вываривали в химии, как старую кость. Но вместо этого он просто лежал на спине, глядя в потолок, и считал свои вдохи. Один вдох — я жив. Два вдоха — я всё ещё здесь. Три вдоха — я помню, как меня зовут. К тридцатому вдоху имена начали путаться. К пятидесятому он забыл, зачем вообще считает. К сотому — уснул. Сон был пустым. Ни образов, ни звуков, ни лиц. Просто чёрная глубокая яма, в которую он провалился, как камень в колодец. Когда он открыл глаза, свет уже горел — ровный, белый, безжалостный, как в операционной. Он не знал, сколько проспал. Часов здесь не было. Окон тоже. Только белые стены, белый потолок, белая кровать и он сам — бледный, исхудавший, с венозными дорожками на руках, похожий на ещё одну деталь этой стерильной картины. — Доброе утро, номер семь. Голос Юнги раздался отовсюду сразу — из стен, из пола, из воздуха. Система объёмного звука работала так безупречно, что Тэхён не мог понять, где источник. Голос окружал его, проникал под кожу, заставлял вибрировать рёбра. — Сегодня первый день сенсорной депривации. Я буду задавать тебе вопросы. Ты будешь отвечать мысленно. Вслух говорить не нужно. — Почему? — спросил Тэхён. Вслух. Назло. — Потому что звук твоего голоса — это стимул, — терпеливо объяснил Юнги. — А мы здесь для того, чтобы убрать все стимулы. Ты должен научиться существовать без внешних опор. — А если я не хочу? — Хотеть — это тоже стимул, — голос Юнги стал мягче, почти отеческим. — Мы избавимся и от него. Со временем. Тэхён закрыл глаза. Не потому, что устал — потому что вдруг отчётливо понял, что всё, что происходит, имеет один-единственный смысл: его превращают в пустоту. Не просто ломают, не просто подчиняют. Вынимают всё, что можно вынуть, а туда, где было сердце, ставят клеймо с номером. — Какой первый вопрос? — мысленно спросил он. Юнги, словно услышав (а он, конечно, услышал — наверняка на Тэхёне были датчики, которые считывали даже микровыражения лица, даже напряжение голосовых связок), ответил: — Представь дверь. Тэхён представил. Деревянную, старую, с выцветшей краской — дверь из дома его бабушки, который снесли, когда Тэхёну было десять. Он не думал, что помнит эту дверь. Но память услужливо вытащила её из глубин, куда не добрались ингибиторы. — Открой её, — сказал Юнги. Тэхён открыл. За дверью был коридор — длинный, тёмный, с запахом пыли и старых фотографий. — Войди. Он вошёл. И сразу понял, что это ловушка. Потому что каждый шаг по этому коридору был шагом в собственное прошлое. Вот стена, на которой он карандашом отметил свой рост в семь лет. Вот щель в полу, куда провалился его игрушечный солдатик. Вот запах бабушкиных пирожков — такой отчётливый, что у Тэхёна заурчало в животе. — Что ты чувствуешь? — спросил Юнги. — Ностальгию, — мысленно ответил Тэхён. — Тепло. Боль. — Хорошо. А теперь закрой дверь. Тэхён замер. — Закрой дверь, — повторил Юнги. — Она тебе больше не нужна. «Но это же моя память, — хотел сказать Тэхён. — Это всё, что у меня осталось». Он не сказал. Он просто стоял посреди воображаемого коридора и смотрел, как стены начинают плавиться. Буквально — краска текла вниз, дерево коробилось, запахи смешивались в один тошнотворный коктейль. Коридор умирал у него на глазах. — Закрой дверь, — в третий раз произнёс Юнги. И в голосе его послышалось нечто, похожее на мольбу. Тэхён закрыл. Визуализация исчезла. Он снова был в белой комнате, на белой кровати, с белым потолком над головой. Но внутри, там, где минуту назад было тепло, теперь зияла дыра. Не физическая — ментальная. Пустота, которую создал он сам, закрыв ту единственную дверь, которую хотел оставить открытой. — Зачем? — прошептал он вслух. Губы дрожали. — Потому что привязанность к прошлому — это якорь, — ответил Юнги. — Ты не можешь стать лёгким, если тащишь за собой целую жизнь. — Я не хочу быть лёгким. Я хочу быть собой. — А это несовместимо, — отрезал Юнги. — В этом мире, Тэхён-сси. В этом мире быть собой — непозволительная роскошь. Мы здесь как раз для того, чтобы отучить тебя от роскоши. Тэхён сел на кровати. Голова закружилась — он слишком резко двинулся, ослабленное тело отреагировало тошнотой. Но он сдержал рвотный позыв, сглотнул и спросил: — Ты тоже закрывал свои двери? Молчание. Такое долгое, что Тэхён решил — Юнги ушёл. Или отключил микрофон. Или просто не хочет отвечать. Но потом голос вернулся — тихий, с хрипотцой, совсем не похожий на тот ровный, отстранённый тон, которым он говорил раньше. — Я их даже не открывал. Сначала. Я думал, что если не открою, то они исчезнут сами. Но они не исчезали. Они стучали изнутри — годы, месяцы, дни. И тогда я… я их замуровал. Бетоном. Арматурой. Всем, что было под рукой. — И что теперь? — спросил Тэхён. — А теперь они не стучат, — ответил Юнги. — Теперь там тишина. Идеальная. Такая, какую требуют от нас кураторы проекта. — И ты счастлив? Вопрос повис в воздухе, как бритва. Тэхён знал, что это жестоко — спрашивать о счастье человека, который добровольно превратил себя в тюремщика других. Но он хотел знать. Ему нужно было знать, ждёт ли его что-то на другом конце этой бесконечной белой пытки. — Я не помню, что это такое, — наконец сказал Юнги. — Счастье. Я помню определение. «Состояние удовлетворённости». Но я не помню, как оно ощущается. Возможно, это и есть счастье — не чувствовать ничего. Возможно, это высшая форма свободы. — Ты врёшь себе, — тихо сказал Тэхён. — Возможно. — Ты врёшь себе каждый день, когда смотришь на меня через камеру. — Возможно. — И ты ненавидишь себя за это. Юнги не ответил. Но Тэхён услышал, как он выдохнул — прерывисто, со свистом, как человек, который пытается не заплакать. — Сеанс окончен, — сухо произнёс Юнги после паузы. — Отдыхай. Через два часа продолжим. — Продолжим закрывать двери? — Продолжим открывать новые. Звук отключился. Тэхён остался один в белой тишине, которая давила на уши, как водная толща. Он лёг обратно, уставился в потолок и попытался представить ту самую дверь из детства. Деревянную, старую, с выцветшей краской. Она не открывалась. Он толкнул её мысленно — раз, другой, третий. Ничего. Дверь заперлась сама собой, с той стороны, где он не мог её открыть. — Это ты сделал, — прошептал Тэхён, обращаясь к потолку, к стенам, к красному глазу камеры, который он не видел, но чувствовал кожей. — Ты забрал её у меня. Теперь она твоя. Красный глаз, если он и был где-то, не ответил. Но за матовым стеклом, в тесной комнате с погасшими мониторами, Мин Юнги сидел, сжав голову руками, и слушал, как внутри него — там, где он замуровал свои двери бетоном и арматурой, — снова начинается стук. Тихий сначала. Робкий. Почти неслышный. Потом громче. Потом невыносимый. Он не знал, сколько просидел так — минуту, час, вечность. Когда поднял голову, на мониторе было лицо Тэхёна. Номер семь лежал с открытыми глазами и смотрел прямо в камеру. Не отводил взгляд. Ждал. «Чего ты ждёшь?» — подумал Юнги. И сам себе ответил: «Он ждёт, что я сломаюсь. И я сломаюсь. Вопрос только — когда». Он нажал кнопку интеркома. — Второй сеанс начинается, — сказал он, удивляясь, как ровно звучит его голос. — Представь зеркало. Тэхён закрыл глаза. На его лице мелькнуло что-то — не страх, не боль, скорее усталое принятие. — Хорошо, — прошептал он. — Зеркало. Что дальше? — Посмотри в него, — сказал Юнги. — И скажи мне, кого ты видишь. Тэхён помолчал. Потом его губы дрогнули в улыбке — той самой, кривой, окровавленной, которую Юнги уже видел однажды. Улыбке, которая не обещала ничего хорошего. Улыбке, которая говорила: «Я ещё не сдался, и ты это знаешь». — Я вижу тебя, — ответил Тэхён. — Ты там, внутри. За моим отражением. Стоишь и смотришь. Юнги почувствовал, как что-то оборвалось у него в груди. Тонкая нить, которую он считал давно перерезанной, вдруг натянулась и запела — высоко, отчаянно, как струна перед тем, как лопнуть. — Не смотри на меня, — сказал он. — Смотри на себя. — Я не могу, — ответил Тэхён, не открывая глаз. — Ты закрыл меня собой. И в этой белой комнате, где не должно было быть ничего, кроме пустоты, впервые за долгие годы что-то сдвинулось. Не стена, не дверь. Что-то внутри. В них обоих. Трещина на потолке стала чуть длиннее. А дыра под стеной — чуть шире. Система не замечала. Но они — замечали. Трещина на потолке росла. Тэхён замечал это каждое утро — белая гладь над головой больше не была идеальной. Тонкая чёрная линия тянулась от одного угла к другому, деля небо его тюрьмы на две половины. Иногда ему казалось, что трещина дышит. С каждым его вдохом она становилась чуть длиннее, с каждым выдохом — чуть глубже. — Это невозможно, — сказал Юнги на пятый день изоляции. — Там армированный бетон трёхслойной заливки. Трещин не может быть. Тэхён лежал на кровати, глядя в потолок, и не ответил. Он уже три дня не разговаривал вслух — не потому, что запрещали, а потому что забыл, зачем нужен голос. Мыслей внутри становилось всё меньше. Они таяли, как лёд на солнце, оставляя после себя только влажную пустоту. — Ты меня слышишь, номер семь? «Номер семь», — подумал Тэхён. — «Это уже почти звучит как имя. Если повторить достаточно много раз, оно прирастает. Как трещина. Как дыра под стеной». — Слышу, — прошептали его губы. Голоса не получилось — только хриплый выдох, больше похожий на стон. — У тебя режим гиповентиляции, — голос Юнги звучал озабоченно. Странно — Юнги не должен звучать озабоченно. Юнги должен звучать ровно, как кардиограмма мёртвого. — Ты слишком медленно дышишь. Углекислота накапливается в крови. Это может привести к необратимым последствиям. «Какая разница?» — подумал Тэхён. — «Всё уже необратимо. Я необратим. Эта комната необратима. Мир снаружи, если он вообще существует, необратим в своей жестокости». Но губы его разжались, и лёгкие сами сделали глубокий вдох — рефлекс, более древний, чем любая химия. Тело ещё помнило, как жить. Тэхён ненавидел своё тело за это упрямство. — Сегодня мы будем работать с прикосновениями, — сказал Юнги. Тэхён почувствовал, как напряглись мышцы. Не от страха — от предвкушения. Пять дней он не чувствовал ничего, кроме простыни под спиной и собственного пульса в висках. Даже боль казалась бы роскошью. — Как? — спросил он одними губами. — Я войду к тебе. Сердце пропустило удар. Тэхён не знал, чего в этом больше — ужаса или надежды. Юнги никогда не входил в его пространство. Юнги всегда был за стеклом, за камерой, за голосом в наушнике. Юнги был везде и нигде одновременно. Юнги был как бог — всевидящий и недосягаемый. — Зачем? — спросил Тэхён. На этот раз вслух. На этот раз почти громко. — Потому что тактильная депривация опаснее сенсорной, — ответил Юнги. — Если ты слишком долго не будешь чувствовать прикосновений, твоя нервная система начнёт генерировать ложные сигналы. Галлюцинации. Парестезии. Фантомные боли. Это исказит результаты эксперимента. — Эксперимента, — эхом повторил Тэхён. — Я — эксперимент. — Ты — номер семь, — поправил Юнги. — Эксперимент — это процесс, в котором ты участвуешь. Я тоже участвую. Мы все участвуем. Стена напротив кровати снова стала прозрачной. Тэхён уже не удивился — он привык, что физика здесь работает иначе, чем в мире за пределами бункера. За стеклом стоял Юнги. В той же чёрной футболке, в тех же домашних штанах, с теми же тенями под глазами. Но сегодня он был без планшета. Без наушника. Без всего, что делало его куратором. Сегодня он был просто человеком. Уставшим, бледным, с дрожащими пальцами. — Я войду, — повторил Юнги. — Ты позволишь? — У меня нет выбора, — ответил Тэхён. — Выбор есть всегда, — Юнги покачал головой. — Даже здесь. Даже сейчас. Ты можешь сказать «нет», и я не войду. Я найду другой способ. Санитаров. Механическую руку. Что угодно, но не себя. — Почему не себя? Юнги опустил глаза. Молчал так долго, что Тэхён успел насчитать сорок семь ударов собственного сердца. — Потому что если я прикоснусь к тебе, — наконец сказал Юнги, — я больше не смогу быть твоим палачом. А мне нужно им быть. Это моя роль. Моя функция. Моё оправдание. — Перед кем оправдание? — спросил Тэхён. — Перед системой? Перед кураторами? Перед теми, кто сделал тебя первым номером? — Перед собой, — едва слышно ответил Юнги. Тэхён закрыл глаза. В темноте под веками он увидел ту самую дверь — деревянную, старую, с выцветшей краской. Она всё ещё была заперта. Но сегодня он почувствовал, что замок начал ржаветь. — Входи, — сказал Тэхён. Стекло затуманилось, потом снова стало матовым. Тэхён услышал, как открывается дверь — не та, которую он представлял, а настоящая, металлическая, где-то справа. Шаги. Тихие, почти неслышные — Юнги ступал босиком по холодному полу. Тэхён не открывал глаза. Он лежал и слушал, как шаги приближаются. Вот они у края кровати. Вот Юнги остановился — Тэхён почувствовал его дыхание, тёплое, с горьковатым запахом кофе и усталости. — Открой глаза, — попросил Юнги. — Не хочу. — Тэхён-а. Сердце снова пропустило удар. Не «номер семь». Не «объект». Тэхён-а. Как к человеку. Как к тому, кого помнят. Он открыл глаза. Юнги стоял так близко, что можно было разглядеть каждую трещинку на его губах, каждую седую нитку в чёрных волосах. Он был красивым. Не той пугающей, стерильной красотой, которой блестят актёры на экранах, а настоящей — изломанной, усталой, почти больной. Красотой человека, который слишком долго смотрел в пустоту и начал сам становиться пустотой. — Садись, — сказал Юнги. Тэхён медленно приподнялся на локтях. Тело затекло от долгого лежания — каждый сустав щёлкал, каждая мышца ныла. Юнги не помогал. Стоял и смотрел, как Тэхён борется с собственной немощью. Только когда Тэхён наконец сел, свесив ноги с кровати, Юнги подвинулся ближе. — Сейчас я буду касаться тебя, — сказал он. — Твоя задача — не реагировать. Ни улыбаться, ни плакать, ни вздрагивать. Просто чувствовать и отпускать. — Это же невозможно, — прошептал Тэхён. — Знаю, — ответил Юнги. — Поэтому мы и тренируемся. Первое прикосновение было к запястью. Не к тому, где стояли венозные катетеры — к другому, чистому, где кожа ещё помнила, каково это — быть нетронутой. Пальцы Юнги оказались горячими — неестественно горячими для человека, чья кровь наверняка была полна ингибиторов. — У тебя температура, — сказал Тэхён. — Не обращай внимания, — ответил Юнги. Он провёл пальцем по внутренней стороне запястья, от сгиба до основания ладони. Медленно. Почти невесомо. Тэхён почувствовал, как по позвоночнику пробежала дрожь — не страх, не удовольствие, нечто среднее. Жизнь. Просто жизнь, которую он уже почти забыл. — Это ничего не значит, — сказал Юнги, словно оправдываясь. — Это просто раздражение механорецепторов. Ничего личного. — Ты врёшь, — выдохнул Тэхён. — Знаю. Юнги взял его ладонь в свои. Переплёл пальцы. Теперь они сидели на краю белой кровати, держась за руки, как дети, которые заблудились в лесу и боятся потерять друг друга в темноте. Тэхён смотрел на их соединённые руки и не мог поверить, что это происходит на самом деле. Что палач держит его за руку. Что в белой комнате, где не должно быть ничего человеческого, появилось тепло. — Тебе больно? — спросил Юнги. — Нет, — честно ответил Тэхён. — А тебе? Юнги не ответил. Но его пальцы дрожали. Они сидели так долго — минуту, десять, час. Тэхён перестал считать время. Он просто чувствовал тепло чужой ладони, слушал дыхание Юнги и смотрел на трещину в потолке, которая за эти минуты стала ещё длиннее. Будто она росла не сама по себе, а в такт их соединённым рукам. — Юнги-сси, — позвал Тэхён. — Ммм? — Если бы ты мог открыть одну дверь — ту, что замуровал бетоном, — что бы ты там нашёл? Юнги замер. Его пальцы сжались так сильно, что Тэхёну стало больно — впервые за долгое время приятно больно. Живая боль, не химическая. — Ничего, — сказал Юнги. — Там ничего нет. Я уничтожил всё, что было за той дверью. Сжёг. Развеял по ветру. — Но ты же не знаешь наверняка, — возразил Тэхён. — Ты же не открывал. — Потому что боюсь, — выдохнул Юнги. И в этом признании было столько горечи, что Тэхён почти пожалел его. Почти. — Боюсь, что если открою, то увижу не пустоту, а себя. Того, кем я был до того, как стал первым номером. И я не знаю, смогу ли с ним встретиться. Тэхён медленно, очень медленно поднял свободную руку и коснулся щеки Юнги. Пальцы скользнули по скуле, по родинке под глазом, по тонкой коже, которая давно не знала ласки. Юнги вздрогнул, но не отстранился. — Тогда не открывай её один, — сказал Тэхён. — Открой, когда я буду рядом. Юнги поднял на него глаза. В них было что-то, чего Тэхён никогда раньше не видел — не пустота, не холод, не отстранённость. В них был страх. Настоящий, живой, человеческий страх перед тем, что он сам же в себе и похоронил. — Ты не будешь рядом, — сказал Юнги. — Через месяц ты меня возненавидишь. Через два — забудешь, как меня зовут. Через три — перестанешь чувствовать вообще. Это программа. Это неизбежно. — Ничего не неизбежно, — ответил Тэхён. — Ты же здесь. Ты должен был перестать чувствовать, но ты боишься. Ты должен был забыть, но ты помнишь. Ты должен был быть пустотой, но ты пришёл сюда, чтобы держать меня за руку. Он убрал руку с лица Юнги и посмотрел на свои пальцы — на них осталась влага. Юнги плакал. Молча. Без звука. Без всхлипов. Просто слёзы текли по его щекам, падали на чёрную футболку, исчезали в ткани, как тают первые снежинки на ещё тёплой земле. — Уходи, — прошептал Тэхён. — Уходи, пока я не попросил тебя остаться. Юнги покачал головой. — Не могу, — сказал он. — Я уже остался. Он отпустил руку Тэхёна, поднялся с кровати и отошёл к стене. Прислонился лбом к холодной белой поверхности и замер. Тэхён смотрел на его спину — узкую, напряжённую, с позвонками, которые проступали сквозь тонкую ткань. Так выглядят люди, которые слишком долго не ели. Или слишком долго не жили. — Юнги-щи, — позвал Тэхён. — Что? — Трещина на потолке. Ты видишь её? Юнги поднял голову. Посмотрел на белый потолок, на тонкую чёрную линию, которая делила его пополам. — Вижу, — сказал он после долгой паузы. — Но её не может быть. — Она есть, — сказал Тэхён. — Как и я. Как и ты. Как и всё, что мы чувствуем, хотя не должны. Он лёг обратно на кровать, уставился в потолок и улыбнулся — светло, почти счастливо. Впервые за много месяцев. — Система ошибается, — прошептал он. — Она думает, что мы пустоты. Но пустоты не трескаются. Юнги медленно сполз по стене на пол, сел, обхватив колени руками, и уставился в одну точку. Где-то в его сознании, там, где бетонные стены окружали замурованные двери, послышался треск. Сначала тихий. Едва различимый. Потом громче. Потом невыносимый. Бетон пошёл трещинами. Арматура застонала. А за одной из дверей — той, самой старой, которую он замуровал первой, — что-то зашевелилось. Что-то живое. Что-то, что он похоронил много лет назад и клялся никогда не откапывать. — Что это? — спросил Юнги вслух, хотя рядом никого не было. Тэхён не ответил. Он уже спал — глубоко, по-настоящему, без снов и без страхов. Его лицо в свете белых ламп казалось почти мирным. Почти живым. Юнги смотрел на него и знал: завтра он вернётся в свою комнату за стеклом. Завтра он снова наденет маску куратора. Завтра он будет давать Тэхёну задания, которые ломают волю. Но сегодня он просто сидел на полу белой комнаты и смотрел, как дышит номер семь. И трещина на потолке росла. Она росла, пока не достигла стены. А когда достигла, стена тоже пошла трещинами — тонкими, едва заметными, но неумолимыми. Система не замечала. Система никогда не замечала того, что не вписывалось в её алгоритмы. А они — замечали. И это было началом чего-то, что ни один из них не умел назвать. Тэхён проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Не санитар. Не механическая рука. Живое дыхание — тёплое, с горьковатым привкусом кофе и лекарств, которые Юнги принимал, чтобы держать себя в том странном, подвешенном состоянии между палачом и жертвой. — Ты ещё здесь, — прошептал Тэхён, не открывая глаз. — Я никуда не уходил, — ответил Юнги. Голос его звучал хрипло, будто он провёл всю ночь на холодном полу, прислонившись спиной к стене. — Заснул. Не заметил. — Кураторы не спят в камерах объектов. — Кураторы много чего не делают, — Юнги помолчал, и Тэхён услышал, как он пошевелился — кости хрустнули, затекшие мышцы дали о себе знать. — Но я уже давно не куратор. Или никогда им не был. Я не знаю. Тэхён открыл глаза. Свет в комнате горел ровно — без намёка на ночь или день. В этом аду время измерялось не солнцем, а сеансами. Сеанс — перерыв — сеанс — перерыв. Бесконечная лента одинаковых дней, которые отличались только степенью пустоты внутри. Юнги сидел на полу, вытянув ноги, и смотрел на свои ладони. На них были свежие следы — красные полумесяцы от ногтей. Он сжимал кулаки всю ночь, пока Тэхён спал. — Ты вредишь себе, — заметил Тэхён. — Это единственное, что я умею хорошо, — ответил Юнги. Он поднялся. Движения были скованными — онемевшие мышцы не слушались, и Тэхён увидел, как дрогнуло его колено, когда Юнги сделал первый шаг к выходу. Но он не ушёл. Остановился у стены, провёл пальцами по белой поверхности и нащупал то, что Тэхён уже знал — микроскопическую неровность, начало той самой дыры, которую он нашёл в Пустоте номер 7. — Здесь была сырость, — сказал Юнги. — Ещё до твоего заселения. Я докладывал. Мне сказали, что это невозможно. — Ты веришь в невозможное? — спросил Тэхён. — Я верю в то, что вижу, — ответил Юнги. — А я вижу, что стены здесь тоньше, чем должны быть. Что бетон не трёхслойный, а однослойный с декоративной панелью. Что где-то за этой стеной — грунт. Обычная земля. И если копать… Он замолчал, словно испугавшись собственной мысли. — Если копать, — продолжил за него Тэхён, — можно выйти наружу. Юнги резко обернулся. В его глазах мелькнул страх — не тот, дежурный, который он демонстрировал Тэхёну в первые месяцы, а настоящий, животный, от которого расширяются зрачки и пересыхает во рту. — Не говори так, — прошептал он. — Даже шёпотом. Даже мысленно. Даже в бреду. Они слушают. Они всегда слушают. — Кто — они? — спросил Тэхён. — Кураторы? Система? Люди в белых халатах, которые вводят нам иглы в вены? — Все, — ответил Юнги. — И никто. Это не важно. Важно то, что если ты попытаешься сбежать, они не убьют тебя. Они сделают хуже. Они сотрут тебя. Полностью. Не останется даже номера. Только пустота. Настоящая. Та, которая не трескается. Тэхён сел на кровати. Голова закружилась — резкий подъём, слишком быстрый для тела, которое отвыкло от вертикали. Но он удержался. Вцепился пальцами в край матраса и удержался. — Ты говоришь так, будто знаешь, — сказал он. — Я видел, — ответил Юнги тихо. — На номере два. Он был… сильным. Упрямым. Как ты. Может быть, даже сильнее. Он копал. Не здесь, в другой комнате, на нижнем уровне. Копал стену три месяца. Ногтями. Обломком пластика. Голыми руками. А когда прорылся, оказалось, что за стеной — ещё одна стена. А за ней — ещё. Бесконечные стены, Тэхён-а. Туннель, который никуда не ведёт. А когда они его нашли, он уже не мог говорить. Потому что разговаривал только со стеной. Только с ней. Юнги замолчал. Его пальцы всё ещё гладили неровность в стене — ту самую, которую Тэхён нашёл и назвал дырой. Но теперь в этом жесте было не надежда, а прощание. — Что с ним стало? — спросил Тэхён. — Его перевели в другую программу, — сказал Юнги. — «Вечный сон». Я не знаю подробностей. Мне сказали, что это гуманно. — Это ложь, — сказал Тэхён. — Всё ложь, — согласился Юнги. — Вопрос в том, какую ложь мы выбираем. Ту, которая помогает жить. Или ту, которая помогает умереть. Он отошёл от стены, подошёл к кровати и сел на край — совсем близко, почти вплотную к Тэхёну. Тэхён чувствовал тепло его бедра через тонкую ткань больничных штанов. В комнате было холодно — вентиляция работала на полную мощность, высасывая из воздуха последние молекулы тепла, но рядом с Юнги становилось почти уютно. Это было опасно. Тэхён знал, что опасно. Но он больше не мог заставлять себя отодвигаться. — Сегодня будет третий сеанс, — сказал Юнги. — Самый тяжёлый. — Ты будешь во мне? — спросил Тэхён. Юнги вздрогнул, и Тэхён понял, как двусмысленно прозвучал его вопрос. Он не стал уточнять. Пусть остаётся таким — висящим в воздухе, открытым для толкования, опасным. — Нет, — ответил Юнги после долгой паузы. — Но я буду с тобой. За стеклом. Смотреть. — Это не одно и то же, — сказал Тэхён. — Знаю. Юнги встал, подошёл к стене, которая минуту назад была прозрачной, а теперь снова стала матовой, и коснулся её ладонью. Стекло замерцало — на мгновение Тэхён увидел отражение: не своё, а Юнги. То, что за стеклом. То, что по ту сторону. — Если я попрошу тебя остаться, — сказал Тэхён, — ты останешься? Юнги не обернулся. — Если ты попросишь, я не смогу уйти, — ответил он. — Но если я не уйду, они придут сами. И тогда мы оба станем номерами. Ты — семь. Я — один. И нас разделит не стекло, а то, что хуже стекла. — Что может быть хуже? — Ничего, — сказал Юнги. — Именно ничего. Пустота, которая не трескается. Та, для которой мы тебя готовим. Он шагнул сквозь стену — или стена расступилась перед ним, Тэхён не разобрал. Стекло замерцало, пошло рябью, и Юнги исчез. Тэхён остался один на белой кровати, в белой комнате, под белым потолком с чёрной трещиной. Он сжал пальцы в кулаки — так же, как ночью сжимал их Юнги. Впился ногтями в ладони, чувствуя, как боль прорезает застывшую пустоту внутри. «Я ещё жив, — думал он. — Пока я чувствую боль, я жив. Пока я могу сделать себе больно, я существую». Он разжал кулаки. На ладонях остались красные полумесяцы — точь-в-точь как у Юнги. — Мы одинаковые, — прошептал Тэхён. — Ты думаешь, что ты палач, а я жертва. Но мы оба просто дырявые сосуды. Твои стены трескаются. Моя дыра растёт. И в конце концов мы оба утечём. В динамике, вмонтированном в потолок, раздался щелчок — включался интерком. Тэхён замер, ожидая голоса. Но вместо голоса услышал тихое, едва различимое шипение. Запись. Чей-то вздох. И слова: — Третий номер. Ким Сокджин. Двадцать три года. Причина ликвидации: полное разрушение личности. Объект перестал реагировать на внешние раздражители. Не ел, не пил, не дышал без стимуляции. Вывод: необратимо. — Зачем ты это включил? — спросил Тэхён в пустоту. Шипение прекратилось. Наступила тишина, такая плотная, что она давила на барабанные перепонки. А потом голос Юнги — совсем близко, будто он стоял за спиной: — Чтобы ты знал цену своему упрямству. Номер три был художником. Он рисовал пальцами на стенах, пока ему не сломали кисти. Он пел, пока ему не вкололи препарат, парализующий голосовые связки. Он держался дольше всех — почти год. И чем это кончилось? Ничем. Абсолютным ничем. — Почему ты рассказываешь мне это? — спросил Тэхён. — Чтобы я сдался? — Нет, — ответил Юнги. — Чтобы ты понял: сдаваться тоже не выход. Третий номер не сдавался. Он просто перестал быть. Он не выбрал смерть и не выбрал жизнь. Он выбрал исчезновение. Это единственное, чего система не может у тебя отнять — способ исчезнуть по-своему. Тэхён лёг на спину, глядя в трещину на потолке. Она сегодня была шире. И длиннее. И глубже. И в ней, в этой трещине, ему почудился чей-то силуэт — то ли человека, то ли тени, то ли воспоминания о том, кого больше нет. — Сокджин-сси, — прошептал Тэхён. — Я запомнил твоё имя. Трещина дрогнула. Или ему показалось. — Бесполезно, — сказал Юнги из динамика. — Мёртвым не нужны имена. — А живым нужны, — ответил Тэхён. — Я запомню всех. Первого. Второго. Шестого. Я запомню их имена, даже если вы сожжёте все архивы. Потому что это единственное, что вы не можете контролировать. Мою память. Моё упрямство. Мою способность помнить. Юнги долго молчал. Когда он заговорил снова, голос его дрожал. — Тогда запомни и моё, — сказал он. — Настоящее. Не то, что в архивах. Меня зовут Мин Юнги. Я родился в марте. Я любил музыку. У меня была собака, когда я был ребёнком. Я не знаю, жива ли она до сих пор. — Зачем ты мне это говоришь? — спросил Тэхён. — Чтобы ты знал, кого потеряешь, — ответил Юнги. — Когда программа закончится. Когда ты меня забудешь. Когда от меня останется только голос в динамике и номер на двери. — Я не забуду, — сказал Тэхён. — Все так говорят, — ответил Юнги. — Все шестеро до тебя. Наушник пискнул и отключился. Тэхён лежал на кровати и смотрел в трещину, а трещина смотрела на него. И в этой тихой, молчаливой встрече двух пустот — одной в потолке, другой в груди — рождалось что-то, чему ещё не было названия. Не любовь. Не дружба. Не ненависть. Понимание. Они оба были дырами в системе, которую считали идеальной. И чем больше система пыталась их залатать, тем шире становились эти дыры. За стеклом, в своей тесной комнате, Мин Юнги сидел, прижав ладонь к холодной поверхности, и чувствовал, как стена под его пальцами становится тоньше. Тоньше, чем была вчера. Тоньше, чем должна быть. «Мы пробьём её», — подумал он. — «Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь». Он не знал, что по ту сторону стены. Может быть, ещё одна стена. Может быть, пустота. Может быть, та самая дыра, которую копал номер два, пока не перестал говорить. Но он знал одно: он больше не может стоять и смотреть. Красный глаз камеры моргнул. Система зафиксировала аномалию — двое объектов демонстрируют синхронное повышение активности в височных долях. Система не поняла, что это значит. Система никогда не понимала главного. А они — понимали. Они не разговаривали трое суток. Тэхён не знал, почему Юнги замолчал. Может быть, наказание за ту ночь на полу белой комнаты. Может быть, сам Юнги решил, что слишком много позволил себе — тепло, прикосновения, слёзы. Может быть, система перехватила управление и выключила его микрофон, как выключают ненужный прибор. Трое суток тишины. Трое суток белого света. Трое суток, за которые Тэхён разучился моргать. Он лежал на кровати и смотрел в потолок. Трещина разрослась — теперь она тянулась от угла до угла, пересекая комнату по диагонали, как шрам на теле, которое пыталось зажить, но не могло. Иногда Тэхёну казалось, что трещина дышит — расширяется на вдохе, сужается на выдохе. Что комната — живая. Что она, как и он, задыхается в этой стерильной белизне. На четвёртые сутки дверь открылась. Тэхён не повернул голову. Он уже не ждал. Он уже почти никого не ждал — ни санитаров, ни еды, ни новой дозы. Тело перешло в режим экономии: сердце билось реже, дыхание замедлилось, мысли текли вязко, как смола. Он превращался в пустоту. Ту самую, которую обещал Юнги. Но за дверью был не санитар. И не робот. — Вставай, — сказал Юнги. Тэхён медленно повернул голову. Юнги стоял на пороге — в чёрной футболке, с планшетом в руке, с тёмными кругами под глазами, которые стали ещё глубже за эти три дня. Он выглядел так, будто не спал всё это время. Или спал, но плохо. Или не спал, а просто сидел и смотрел на монитор, на котором Тэхён лежал неподвижно, как труп. — Зачем? — спросил Тэхён. Голос сел — три дня молчания сделали своё дело. Он звучал как скрип несмазанной двери. — Хватит, — сказал Юнги. — Режим изоляции закончен. Ты прошёл. — Куда прошёл? Юнги не ответил. Он подошёл к кровати, протянул руку. Тэхён смотрел на эту руку — бледную, с длинными пальцами, на которых он запоминал каждую линию. Он не взял её. Он просто сел сам — медленно, тяжело, как старик. Голова закружилась, и мир на мгновение стал чёрно-белым, а потом снова цветным. — Что дальше? — спросил Тэхён. — Дальше — второй этап, — ответил Юнги. — Адаптация. Тебя переведут в новую комнату. У тебя будет расписание. Будут задания. Будет… контакт. — С кем? — Со мной, — сказал Юнги. Он убрал руку и сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию. — Теперь я буду не голосом в динамике. Я буду здесь. Рядом. Каждый день. До конца. Тэхён усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти болезненной — мышцы лица отвыкли от этого движения. — А ты спросил у них разрешения? — он кивнул на камеру в углу. — У системы? У кураторов? Они позволят своему первому номеру сидеть рядом с седьмым? Юнги опустил глаза. Пальцы его сжали планшет так сильно, что пластик захрустел. — Я договорился, — сказал он. — Ценой. — Какой ценой? Юнги не ответил. Вместо этого он протянул планшет Тэхёну. На экране был текст — короткий, всего несколько строк, напечатанных красным шрифтом: «Субъект №1 (Мин Юнги) переводится в режим очного кураторства субъекта №7 (Ким Тэхён) на период финальной фазы проекта. Условие: по завершении фазы субъект №1 подлежит деактивации. Причина: исчерпание ресурса». — Деактивации, — прочитал Тэхён вслух. Голос не дрожал. Он не мог дрожать — внутри не осталось ничего, что могло бы дрожать. — Они убьют тебя. После того, как я стану пустотой. Ты это знал? — Знал, — сказал Юнги. — С самого начала. — И ты согласился? Юнги забрал планшет, выключил экран и сунул его в карман штанов. Его лицо ничего не выражало — та самая пустота, которую он носил в себе годами. Но Тэхён научился видеть сквозь неё. За пустотой была усталость. За усталостью — страх. А за страхом — что-то, на что у Тэхёна не было названия. Может быть, надежда. Может быть, отчаяние. Может быть, любовь, которую изуродовали до неузнаваемости. — Я согласился, потому что хотел быть рядом с тобой, — сказал Юнги. — Хотя бы до конца. — Это не любовь, — сказал Тэхён. — Это созависимость. Мы оба больны. Ты — системой. Я — тобой. — Может быть, — согласился Юнги. — Но это всё, что у нас есть. Он снова протянул руку. И на этот раз Тэхён взял её. Пальцы переплелись — холодные и горячие, живые и почти мёртвые. Тэхён сжал ладонь Юнги и почувствовал, как что-то внутри него — там, где ингибиторы выжгли всё дотла — слабо, едва заметно, но отозвалось. Не щелчком. Не вспышкой. Просто тихим, долгим звуком, похожим на вибрацию струны. — Вставай, — повторил Юнги. — Пойдём. Я покажу тебе, где мы будем жить. — Жить, — эхом отозвался Тэхён. — Хорошее слово. Я думал, мы здесь только умираем. — Мы делаем и то, и другое, — сказал Юнги. — Просто очень медленно. Тэхён поднялся. Ноги дрожали, но Юнги держал его за руку, и это помогало — не физически, а как-то иначе. Глубоко внутри, там, где кончалась химия и начиналось то, что нельзя было назвать. Они вышли в коридор. Тэхён ожидал увидеть белые стены, лампы дневного света, двери с номерами. Но коридор изменился. Стены стали серыми — не стерильно-белыми, а именно серыми, как бетон после дождя. Лампы горели не все — некоторые перегорели, и в углах сгущались тени. Воздух пах не хлоркой, а пылью и чем-то сладковатым — возможно, старыми обоями, возможно, гнилью. — Что случилось? — спросил Тэхён. — Система стареет, — ответил Юнги. — Как и всё в этом мире. Её чинили столько раз, что она перестала быть вечной. Трещины появляются не только у тебя в комнате. Они прошли мимо двери с номером 1. Тэхён остановился. — Это была твоя? — Была, — сказал Юнги. — Теперь там склад. Или пустота. Я не заглядывал. — Загляни, — попросил Тэхён. Юнги помедлил. Потом кивнул, отпустил руку Тэхёна и толкнул дверь. Она открылась с протяжным скрипом — петли не смазывали годами. Внутри было темно. Тэхён шагнул следом за Юнги, и его глаза привыкли к полумраку. Комната оказалась маленькой — вдвое меньше его Пустоты номер 7. На стенах — надписи. Тысячи надписей. Имена, даты, обрывки фраз, стихи, рисунки, и всё это — выцарапанное ногтями, выведенное кровью, написанное пальцем в пыли. «Мин Юнги был здесь». «Я не сломался». «Они не заберут моё имя». «Я люблю...» — дальше неразборчиво, словно рука дрогнула в последний момент. — Это ты написал? — спросил Тэхён. — Это всё, что от меня осталось, — ответил Юнги. — Когда меня перевели в кураторы, комнату не зачистили. Система забыла. Или не посчитала нужным. Ошибка в протоколе. Такая же, как трещина у тебя на потолке. Тэхён провёл пальцами по стене, читая надписи. Некоторые были едва видны — их писали почти прозрачной слюной, когда чернил уже не оставалось. Другие — глубокие, впившиеся в бетон, как шрамы. Он нашёл одно имя, повторявшееся снова и снова. «Тэхён». Не Ким Тэхён. Не номер семь. Просто Тэхён. Без фамилии, без звания, без номера. — Ты знал, что я приду? — спросил Тэхён, не оборачиваясь. — Я надеялся, — ответил Юнги. — Глупая надежда. Как трещина. Как дыра. Как всё, что не вписывается в алгоритмы. Тэхён обернулся. Юнги стоял в дверях, подсвеченный тусклым коридорным светом, и выглядел так, будто боялся войти внутрь. В собственную бывшую комнату. В собственную память. В собственное прошлое, которое он замуровал бетоном и арматурой, но которое всё равно просочилось сквозь стены — в виде надписей, имён и одного повторяющегося слова. — Ты писал моё имя, — сказал Тэхён. — До того, как я родился. До того, как меня привезли сюда. Ты писал его, потому что знал, что я буду седьмым? — Я писал его, потому что верил, что седьмой будет последним, — сказал Юнги. — Что после него программа закроется. Что меня деактивируют. Что всё кончится. Я не знал, кем будешь ты. Я знал только, что ты — мой шанс. — Шанс на что? — На то, чтобы перестать быть номером, — сказал Юнги. — И стать просто человеком. Хотя бы на минуту. Хотя бы перед смертью. Тэхён подошёл к нему. Встал вплотную — так, что они дышали одним воздухом. Так, что Тэхён мог коснуться губами его щеки, если бы захотел. Он не захотел. Он просто стоял и смотрел в глаза, в которых больше не было пустоты. В которых теперь были слёзы. И страх. И что-то ещё, слишком хрупкое, чтобы называть его по имени. — Мы не умрём, — сказал Тэхён. — Не здесь. Не сейчас. Система трескается. Стены становятся тоньше. Дыра под стеной растёт. Мы найдём выход. — Нет выхода, — прошептал Юнги. — Тогда мы его сделаем, — ответил Тэхён. — Вдвоём. Как дыру. Как трещину. Как всё, чего здесь не должно быть. Он взял Юнги за руку и повёл его из комнаты номер 1. Они шли по серому коридору мимо закрытых дверей, мимо перегоревших ламп, мимо пятен сырости на стенах. Система смотрела на них красными глазами камер, но не вмешивалась. Система не знала, что делать с двумя пустотами, которые шли, держась за руки. В конце коридора была дверь. Не такая, как остальные — без номера, без таблички, без кодового замка. Обычная деревянная дверь, старая, рассохшаяся, с выцветшей краской. — Ты её знаешь? — спросил Юнги. Тэхён молчал. Он смотрел на эту дверь и чувствовал, как внутри — там, где ингибиторы выжгли всё дотла — что-то щёлкает. Встаёт на место. Оживает. — Это моя дверь, — сказал он. — Из детства. Та самая, которую я закрыл по твоей команде. Ты сказал, что она не откроется. — Я ошибался, — ответил Юнги. — Многие двери открываются, если их долго не трогать. Ржавеют замки. Гниют петли. Время делает своё дело. — Ты сделал это, — сказал Тэхён. — Ты привёл меня сюда. Юнги покачал головой. — Это ты привёл меня, — сказал он. — С того самого дня, как сказал: «Ты тоже чей-то номер». Ты открыл дверь, о существовании которой я забыл. А теперь открой свою. Тэхён протянул руку. Пальцы коснулись шершавого дерева. Краска осыпалась под его прикосновением, как сухая кожа. Он толкнул дверь. Она открылась. За ней была темнота. Но не та, пугающая, которой пугают детей. Другая — тёплая, пахнущая землёй и травой, и чем-то ещё, давно забытым, но всё ещё живущим где-то на дне памяти. — Что там? — спросил Юнги. — Не знаю, — ответил Тэхён. — Но я хочу это узнать. Он шагнул в темноту, не отпуская руки Юнги. Сделал один шаг. Второй. Третий. — Система не позволит, — сказал Юнги. — Система не всесильна, — ответил Тэхён. — Посмотри наверх. Юнги поднял голову. В темноте, высоко-высоко, там, где должен был быть потолок бункера, он увидел небо. Настоящее, чёрное, с россыпью звёзд, которые не горели в подземельях. — Этого не может быть, — прошептал Юнги. — Это есть, — ответил Тэхён. — Было всегда. Просто мы забыли, как поднимать голову. Они стояли на пороге — между белой комнатой и звёздным небом, между номером семь и именем, которое никто не мог у них отнять. И в этот момент, когда система зафиксировала критическую аномалию и запустила протокол ликвидации, когда красные лампы замигали и завыли сирены, они сделали последний шаг. Вместе.