Скорость побега (Escape velocity)

Мейсон Сентябрь — самый запутанный месяц в году. Солнце печёт ему в спину. Пот стекает с его шеи вниз по спине, пока он быстрым шагом пересекает главную площадь университета Монтгомери. Сентябрь знаменует начало осени. В это время погода должна становиться прохладнее. В это время полагается носить уютные свитера и пить тёплые напитки. По идее, должно быть прохладнее, чем под палящим летним солнцем. Но ощущается всё так же, как летом. Мейсон пыхтит, перекидывая рюкзак повыше на плечи, пытаясь дать своей вспотевшей шее передышку от палящего солнца. Первая неделя учёбы в колледже позади. Вместо того, чтобы расслабиться и заводить друзей, он уже сломя голову мчится делать уроки. Он рад, что никто из преподавателей не стал ходить с ними на цыпочках по программе. Он ненавидит, когда учителя только и делают, что проходят по плану занятий и ничего не объясняют. Он хочет сразу окунуться в материал. В его случае — окунуться в домашнее задание по современной физике, чтобы обрести хоть какой-то контроль. Он до сих пор не может поверить, что идёт по брусчатке главной площади Монтгомери. Это захватывающе красиво. Плющ обвивает кирпичные стены каждого здания, и архитектура каждого строения создаёт ощущение, будто он в какой-то школе-пансионе XIX века. Но — в хорошем смысле. *** Он уже влюблён в кампус, словно тот звал его по имени долгие годы, и он наконец вернулся домой, и стены приветствовали его, как старого друга. Словно он всегда принадлежал этому месту. Это было единственное место, о котором он мечтал с детства. Бордовые, винные, золотистые и горчично-жёлтые плакаты, постеры и другая атрибутика Монтгомери украшают пробковую доску в его спальне. Напоминание о том, где он окажется. Его университет мечты. Ну, университет мечты его родителей. Это альма-матер Фаннингов. Он происходит из длинной череды Фаннингов, которые учились в Монтгомери за десятилетия до него, но он действительно хотел поступить в Монтгомери не из-за наследия своей семьи. Просто такое чувство, что это место создано для него. И когда он идёт от площади к тренировочному полю футбольной команды, жизнь кажется такой, будто всё идёт хорошо впервые за долгое время, даже несмотря на жару, от которой хочется запустить свой айс-мейпл-латте в солнце. Несмотря на его неприязнь к футболу как к виду спорта, их тренировочные поля — его любимые места для учёбы. Это напоминает ему о школе. О его родном Нортвуде, о том, как он сидел на металлических трибунах на самом верху в старшей школе, глядя на поле, укрытый от солнца кронами деревьев — идеальное место, чтобы отвлечься. Чтобы заниматься. Читать. Думать. В старшей школе Нортвуда футбол был главной болью в его существовании. Это было самое прославленное явление, как и в любой школе, где, кажется, это — коронационная драгоценность, на которую уходит весь бюджет. Он знает, что футбол так же важен и в Монтгомери. Двадцатифутовые постеры с игроками висят на многих стенах квартала. От одного из них он намеренно отводит взгляд. В любом случае, неприязнь к футболу не помешает ему использовать трибуны для учёбы и отдыха. Ему нужно скоротать время, пока его лучшая подруга, Дженна, не освободится от занятий. Кроссовки издают металлический визг, когда он взбирается по намного более высоким и многочисленным ступеням. Трибуны гораздо больше по сравнению с теми, что на домашних играх в школе. Это поистине профессиональный футбол. Здесь даже на тренировочном поле трибуны больше, чем на школьных играх. *** Глупо с его стороны думать, что Монтгомери может быть другим; он славится своей способностью отправлять игроков в высшую лигу. Но он никогда не следил за этим и не понимал всего ажиотажа. Он медленно поднимается на самый верх, проходя мимо студента постарше, читающего, скорее всего, старый выпуск «Голдберга» — университетской газеты Монтгомери. Он плюхает свою сумку на сиденье и ставит айс-латте на самую верхнюю ступеньку. Он садится верхом на скамейку и начинает рыться в сумке, доставая тетрадь и учебник по современной физике. Открывает их на первом разделе с задачами. Ветерок проносится сквозь деревья над ним. Блики и полосы света пляшут по его учебнику. Мейсон поднимает голову к дереву. Улыбается и вдыхает. Ветерок — желанная передышка от палящего солнца. Он смотрит на свои записи на скамейке, и его сердце переполняется. Он поступил в Монтгомери на физику. Он действительно здесь, преследует свою мечту. Ветер дует сильнее, проникая в его волосы. Это свежее напоминание о том, что приближается осень. Ему просто хочется, чтобы она уже наступила. Его телефон жужжит. Он закатывает глаза и достаёт его из кармана, чтобы узнать, кто его беспокоит, прежде чем он сможет погрузиться в учёбу. **МАМА** Ты уже попал в газету? Он швыряет телефон на другую сторону скамейки. Ему это сейчас совсем не нужно. Не нужно, чтобы ему напоминали, что он врёт своим родителям. Если бы они только знали, что он решает задачи по физике, а не пишет статьи. Он пытается отложить мамино сообщение, нацепляет наушники, висящие у него на шее, и надевает их на уши; пение птиц, болтовня других студентов и, будем надеяться, мамины придирки заглушаются. Ему больше нравится так. Внутриканальные наушники не блокируют достаточно шума. Пронзительный смех или гулкая болтовня футболистов всё равно умудряются пробраться в барабанные перепонки. Сейчас ему нужна полная и абсолютная тишина, и его громоздкие наушники отлично справляются. Он приступает к работе, быстро переписывая задачи в тетрадь, высунув язык и постукивая ручкой по бумаге. *** Он думает, как решить каждую задачу. Движение привлекает его внимание на другом конце поля. Мейсон поднимает голову от бумаги и видит, что футбольная команда выходит на поле в бордовых шортах и футболках. Он поправляет очки, сползшие на переносицу, чтобы лучше их разглядеть. Он не знает, почему он смотрит. Он ищет кого-то, кого не хочет находить. У него скручивает живот от мысли о том, кто может быть в этой толпе игроков, но он, скорее всего, слишком далеко, чтобы его заметили. У футбольной команды есть дела поважнее, чем замечать какого-то парня, решающего задачи на трибунах. Металлический лязг вибрирует по скамейкам. Он снова поднимает голову и замечает нескольких девушек, которые усаживаются пониже, хихикая и перешёптываясь, поглядывая на поле. Их волосы собраны в высокие хвосты, кожа сияет на солнце. Некоторые из игроков машут им. Мейсон клянётся, что девушки чуть не падают в обморок от восторга. Он сдерживает желание закатить глаза и покачать головой, сосредотачиваясь на задачах. Он уже прорешал большую часть задач по относительности быстрее, чем ожидал. Его айс-латте превратился в водянисто-коричневую жижу к тому времени, как он закончил. Он уже собирается закругляться, как раз к тому моменту, когда у Дженны закончатся занятия и начнётся футбольная тренировка. Он снимает наушники, вешает их обратно на шею и начинает собирать вещи. — Эй! — зовёт глубокий голос с поля. Мейсон не отрывает глаз от своих бумаг. Скорее всего, один из игроков пытается привлечь внимание девчонок, будто те и без того не были ими очарованы. — Эй! — тот же голос зовёт громче. Мейсон наконец отрывает взгляд от своих вещей и смотрит на поле. Перед ним один из игроков смотрит на него прямо сквозь шлем. Игрок поднимает руку и машет ему. Мейсон тычет пальцем в себя и оглядывается, чтобы проверить, не кому-то ещё он машет. Девчонки снизу чуть шеи не сворачивают, глядя на него, и кривятся, будто он спятил. Игрок энергично кивает. Мейсон слегка машет в ответ и стреляет в игрока озадаченным взглядом. *** Кем бы ни был этот футболист, должно быть, он принимает Мейсона за кого-то другого. Есть крошечный — нет, бесконечно малый шанс, что это он, но это точно не так. Он не стал бы внезапно, ни с того ни с сего, признавать существование Мейсона. Он решает, что может доделать последние задачи где-нибудь ещё. Он определённо не хочет привлекать к себе лишнего внимания футбольной команды и уж точно не хочет получать внимание от одного из игроков, чьё имя он не будет называть. Он быстро собирает вещи и бросает взгляд на поле, замечая загадочного игрока, разговаривающего с тренером, пока остальные начинают разминку с растяжки. Его металлическая бутылка для воды падает на скамейку, сотрясая её с силой небольшого землетрясения. Одна из девушек внизу в испуге вскрикивает. Все они бросают на него недовольные взгляды. Он бормочет извинения, чувствуя, как его щёки теплеют, и сбегает вниз по лестнице, чтобы больше не привлекать к себе внимания. — Заметка на будущее: не работать на трибунах до или во время футбольной тренировки, — бормочет он себе под нос. Он наконец спускается с последней ступеньки, но, как только перекидывает рюкзак через плечо, снова слышит громкое: — Эй! Он вздыхает и разворачивается. — Слушай, мне нужно идти. Если всё, что ты хочешь сказать — это «эй»... — Фаннинг, — произносит игрок ровным, всезнающим тоном. Мейсон поднимает бровь. Откуда этот парень знает его фамилию? Он ещё ни с кем из игроков не разговаривал — по крайней мере, ему так кажется. Он видит номер «четыре» на игроке. Он помнит этот номер на одном из огромных постеров с игроками в кампусе. Того самого, которого он пытался избегать. И только один человек называет его по фамилии... Нет. Абсолютно нет. Не может быть. Мейсон тут же замирает. И впервые сегодня делает глубокий вдох носом. Он сжимает кулак — это выработанный рефлекс. Так он реагирует только на него. *** Сердце Мейсона почти останавливается, когда игрок снимает шлем, и он встречается с до боли знакомыми, пронзительными ореховыми глазами Каллума Брауна. Мейсон даже не понял, что это был он, пока тот был в шлеме. Они не виделись больше года. Не с того последнего дня его одиннадцатого класса, когда Каллум выпустился и практически исчез. Мейсон видел Каллума мельком, когда тот приезжал в Нортвуд из Монтгомери на День благодарения и Рождество, но он не сталкивался с ним лицом к лицу и его не подзывали к себе, чтобы можно было увидеть всю его стать. Такое чувство, что он накачал пятьдесят фунтов мышц. И он, вероятно, так и сделал. Он даже, кажется, стал выше, если это вообще было возможно. В Каллуме всё изменилось. Его чёрные волосы стали более волнистыми и короче, на остром подбородке появилась тень щетины. Мало того, что он выше ростом, так он ещё и крупнее. Не просто немного крупнее, а будто он занимается в спортзале по три раза в день. Словно его стероидами накачали в тот самый день, когда он смылся в Монтгомери. Всё, кажется, изменилось, кроме его янтарных глаз. Они всегда были прежними. Мейсон сглатывает. Его гнев отступает, освобождая место для смеси устрашения и страха, которые образуют зловещий треугольник. — Да? — говорит Мейсон, вцепившись в лямки рюкзака, и переводит взгляд с одного глаза Каллума на другой, не глядя ему прямо в зрачки. — Ты учишься здесь? — Каллум изгибает одну бровь с недоумением, будто поражаясь присутствию Мейсона здесь. Мейсон усмехается. Он смотрит на небо. Потом на землю. Потом снова на переносицу Каллума. — Нет, я не учусь в колледже, в который мечтал поступить с шести лет. Я просто так зашёл, ради прикола! Каллум вздыхает. Тем характерным быстрым, резким вздохом, полным презрения, который он приберегает только для разговоров с Мейсоном. Этот вздох не только показывает, что он уже закончил с разговором, но и вызывает в Мейсоне такую острую реакцию, что ему хочется тут же разозлить Каллума в ответ. — Такой же восхитительный, как и в школе, я погляжу, — Каллум говорит с толстым слоем сарказма. Мейсон кривится. Его настроение уже портится, а солнце продолжает печь нещадно. *** Каллум бросает взгляд на поле, где его однокомандники делают ему знаки подойти, будто он — важная шишка, к которой люди должны ходить. В конце концов, он же большой, важный, распиаренный футболист. Мейсон поджимает губы — привычка, которая появляется у него рядом с Каллумом. Но, несмотря на все его старания, ему почему-то всегда удаётся сказать Каллуму что-то задиристое. — Не задавай глупых вопросов — не получишь глупых ответов, — парирует Мейсон. Каллум сжимает челюсть и хрустит костяшками пальцев. Мейсон делает то же самое. Такое чувство, будто оба они — ковбои на дуэли в полдень. И в кампусе не хватит места для них двоих. Каллум кашляет. — Не думаешь ли ты, что сейчас, после школы, можно было бы быть немного... более зрелым? Я просто хотел поздороваться, а ты уже кидаешься мне в глотку. Изо рта Мейсона вырывается смешок. Не нарочно. Просто наглость Каллума, того самого парня, который исчез из его жизни и годами игнорировал его, даже не извинившись, просить его быть зрелым. — Ты в курсе, что школа для меня закончилась только три месяца назад? Не думай, что ты за этот год достиг нирваны и стал новым, улучшенным человеком, — Мейсон скрещивает руки на груди. Каллум кивает из стороны в сторону. — Кое-что осталось прежним, конечно. Ты всё так же фанатеешь от снарядов и расчётов. Я всё так же играю в футбол, только я, вероятно, заработаю на этом миллионы, когда пойду в профи. Так какая разница, что изменилось, а что осталось? Мейсон сжимает кулаки под мышками. Он хочет убраться отсюда. Он должен встретиться с Дженной. Должен доделать задачи. Должен попытаться попасть в школьную газету. У него есть дела поважнее, чем препираться с Каллумом Брауном. Он всегда непоколебимо сосредоточен. Кроме тех моментов, когда дело касается чёртова Каллума Брауна. — Подумай об этом до нашей следующей встречи, Фаннинг. Потому что я уверен, мы ещё столкнёмся, — Каллум говорит это с самодовольной усмешкой, думая, что победил в их словесной перепалке, и надевает шлем обратно. Затем убегает обратно на поле. *** Всё всегда было для них соревнованием. Они измеряют свои успехи в том, как смогут получить преимущество друг над другом. Так было всегда. Когда-то Мейсон ценил Каллума за возможность передышки. Но те дни давно прошли. Они думали, что будут править миром вместе. У них были одни и те же страсть и смелость, чтобы добиваться желаемого. Быть первыми в очереди на перемене. Последними оставшимися в вышибалы. Самыми быстрыми в прочтении домашнего задания. Захватить флаг на физкультуре. Их интересы были разными, но их объединяла та самая страсть и пыл, которые, вероятно, и привели их в один и тот же университет, где они сейчас обмениваются колкостями. Что-то изменилось в старшей школе. Союзники стали соперниками. Друзья превратились во врагов. Звучит пафосно, но именно так оно и было. Они начали ненавидеть то, насколько успешен другой. Престиж стал для них важнее, чем их дружба. Каллум запоминал номера телефонов девчонок. Мейсон запоминал формулы кинематики. Каллум забивал победные голы. Мейсон вычислял Z-показатели. Каллум выигрывал чемпионские трофеи. Мейсон попадал в список отличников. Они оба побеждали, они оба проигрывали. Мейсон был физиком. Каллум был футболистом. Но они никогда не упускали случая убедиться, что никто не проиграет из-за другого. Их интересы никогда не пересекались. В каждом их взаимодействии всё всегда измерялось победой или поражением. Мейсон ненавидит то, как сильно ему не всё равно на мнение Каллума. Мейсон вздыхает и разворачивается на каблуках, бросая взгляд на девушек на трибунах. Те быстро возвращают взоры к полю, делая вид, что не подслушивали их разговор. Отлично. Уже скоро про него будут судачить, и это будет связано с Каллумом Брауном, звездным квотербеком великолепных «Монтгомери Хорнетс». Он поправляет очки и уходит с поля, отказываясь оглядываться на тот цирк, который оставил позади. *** Он больше никогда не вернётся на трибуны. Он отказывается снова пересекаться с Каллумом, если сможет этого избежать. Даже если Каллум сам будет искать его, он сделает всё, чтобы это оказалось невозможным. Он отказывается быть в свободном падении из-за Каллума Брауна.