Страшно признаться даже себе

Длинный коридор. Тусклая лампочка мигает где-то далеко, но точно не в конце. Конца я не вижу. Здесь нет ни начала, ни конца. Только узкий коридор, где-то вдали слабый свет и запах — тяжелый, густой. Приторно сладкий. Хочется открыть окно, но здесь нет окон. Здесь нет ничего. Пустота, давящие стены и нехватка свежего воздуха. Я слышу где-то далеко впереди слабый, но настойчивый звук. Тук-тук. Тук. Тук. Я хочу сделать шаг, но не получается. Тело не слушается, стук превращается в постоянный шум, словно стучат по чему-то металическому прямо рядом с моей головой. Раздражает. В ушах вата, глаза не видят, тело не двигается. Я беспомощен, у меня нет выхода. Я абсолютно один. Но мне нужно что-то сделать с этим непрекращающимся стуком, я больше не могу оставлять его без внимания. Но я бессилен. Я не смогу один. Я не справлюсь. На меня давит со всех сторон, стук становится все невыносимее, а в такт ему мое сердце. Голова начинает кружиться, и я чувствую, что падаю. Боли нет. Только странное тягучее и непонятное нечто, обволакивающее мое тело с ног до головы. *** Какой идиот оставляет на ночь открытые шторы? Солнце слепит так сильно, что даже закрытые веки не спасают. После мерзкого липкого сна не могу и руку подвинуть, не то что отвернуться от окна. Тело все еще не мое. Пытаюсь проморгаться, во рту словно кошки нассали. Отвратительно. Вчера я замечательно отпраздновал подиум. Чертово второе место. Чертов Кими со своей самовозкой. Когда пересматривал гонку, слышал как он ныл что-то по радио, что в машине что-то стучит, что машина не слушается. Ну конечно, именно поэтому ты и пришел первый. Если у Мерседес и были какие-то проблемы с болидом, то явно не с твоим. Второе место. Второе. Так стыдно. Сам не знаю почему. Когда пересматривал гонку, еще раз увидел как позорно вильнула машина на въезде на питлейн. Как будто я все еще какой-то юнец, который боится налажать. Идиотизм. Двойной подиум Макларен. Вчера мы отрывались на славу. Но больше всех конечно поздравляли Оскара. Он заслужил. Конечно, он заслужил больше меня. Стартовать с p7, обогнать Макса, Джорджа и Леклера — он безусловно умница. Уже не помню, сколько чепухи я ему вчера наговорил. Наверное, мне должно быть стыдно сейчас, но плевать. Я не помню — значит не было. Простыни подо мной были какими-то сырыми и будто грязными. Мда, конечно же я улегся в постель одетым — обычно я так не делаю, но вчера видимо ужрался вусмерть. Бежевый льняной костюм весь помялся после беспокойной ночи, да и несло от него просто за километр. На груди красовалось едкое розовое пятно. Интересно… не помню, чтобы кто-нибудь из наших пил подобную гадость. Зная мои специфические вкусы, наверняка кто-то хотел угостить меня. Ну, я уже явно был не в кондиции. В общем, мой новенький костюмчик был теперь абсолютно непригоден для носки. Скинув с себя насквозь потную тряпку, я направился в душ. Ледяная вода должна привести меня в чувство. Так я думал, пока не зашел в кабинку. — Блять! Ну, в целом я был прав, даже голос прорезался. Не знаю, кто привел меня вчера в номер, но это был точно кто-то очень заботливый — в ванной уже лежали мои домашние спортивки и футболка, которые явно появились тут не благодаря мне. Я всегда об этом забываю, особенно о чистых полотенцах, поэтому постоянно вылетаю из ванной голышом. Когда я закончил водные процедуры, то услышал трель звонка. Мой мобильник аккуратно лежал на тумбочке около кровати, присоединенный к зарядке. Нет, меня сюда привел точно какой-то ангел. — Норрис, доброе утро, пьяница! Звонил Рассел. Такой бодрый и счастливый, как будто не он вчера чуть ли украл меня с моей вечеринки, предлагая напиться вместе с Максом и Шарлем. Леклера было жаль совсем самую малость. Конечно, его команда как обычно налажала со своей стратегией, но в самом конце он ошибся сам. Это было неважно, но Джордж сказал, что Макс очень просит прийти и мы должны хорошенько набухаться. — Джордж, отвали, ты звучишь слишком счастливым. Я уже хотел было сбросить звонок, но мне не позволили. — Эй, погоди, — он хихикнул, стараясь сдержать рвущийся наружу смех. — Хотел только спросить, ты вчера сильно получил? — Э-э? Если ты имеешь в виду, сильно ли плохо мне было вчера, то я понятия не имею, я вырубился сразу как коснулся подушки. — Нет же, дурень! Ты что, ничего не помнишь? — Джордж дождался моего утвердительного «угу» и продолжил. — Ой, лошара же ты, Норрис! Вчера ты наклюкался больше всех нас, и когда Шарль наконец перестал ныть, начал ныть ты, мол, Оскар такой умница, почему он не с нами? Он заслуживает всего самого-самого, да и вообще, он уделал нас, придурков полных. Джордж замолчал на минуту, и я услышал, как он что-то бормочет куда-то в сторону. Честно говоря, я охренел. Ну. Вчера своим друзьям-соперникам я нахваливал своего напарника-соперника, как будто кто-то сказал про него что-то плохое. Ну, я уж точно помню, что они ни слова не сказали о нем. Какой же позор. — Так, я тут, Ландо. Ты вообще слушаешь? — я снова угукнул. — Так вот, ты вообще стал просто невменяемым, хихикал постоянно, тыкал нас. Короче, мы приняли решение позвонить Оскару. Ну, чтобы он забрал тебя. Ой, чувак, мне очень жаль, что ты не помнишь, но Оскар был такой злющий. Я думаю, мы его разбудили. Быстро поблагодарив Джорджа, назвав его при этом придурком, я судорожно выдохнул. Что за чертовщина? Какого хрена я так вчера распалялся про своего напарника? Он забрал меня пьяного в хлам, я даже не знаю, что мог ему наговорить, пока мы ехали до нашего отеля. Он снова как обычно позаботился обо мне, поставил севший телефон на зарядку, выложил чистые вещи в ванной, вытащил бутылку воды из мини-бара, чтобы из-за сильной жажды я не пил ледяную воду с утра. Как будто старше из нас он, а не я. Стыдобища. Когда Оскара взяли в Макларен, я почему-то томился в ожидании. Когда он вошел в офис с этой своей улыбкой, я не сдержал ответную. Самую искреннюю, которая у меня была в арсенале. Хотелось показать ему все, научить всему, что умел уже я. Хотелось дружить с ним. Впервые в жизни я был старшим гонщиком в команде, и это безусловно было очень волнительно. Оскар только что в рот мне не заглядывал, когда я рассказывал ему что-то про настройки. Он всегда был таким милым, что хотелось просто затискать его в объятиях и никогда не отпускать. Я не понимал своего рвения. И через какое-то время я испугался и отстранился. Мы тогда впервые поссорились, я думал, что он начнет плакать. Но он только поджал губы и резко толкнул меня плечом, выходя из боксов. Мне было стыдно. Стыдно, что я сорвался на младшего, что игнорил его несколько недель. Наш пиар-менеджер была вне себя от злости, ведь мы тогда не сняли ни одного видео, а для Оскара это было очень важно. Короче говоря, пришлось извиняться. Оскар слушал, как сбивалась моя речь, видел, как я смотрю в пол. И когда я услышал всхлип, то наконец поднял глаза. Оскар плакал. Плакал, но совсем не как маленький мальчик. Опустив голову вниз, он прижал ладошки к лицу, лишь бы я не видел, и коротко всхлипывал. — Я думал, ты ненавидишь меня, Ландо. Я знаю, что я далеко не Карлос и не Дэни, но черт. Я просто хочу дружить с тобой. Я вздрогнул. Довел парнишку до слез, заставил сомневаться в собственных силах. Было очень сильно стыдно. Я тогда обнял его крепко-крепко и шептал на ухо какую-то чушь, но она явно ему заходила — он хихикал и уже начал отпихивать меня от себя. За эти три года Оскар очень изменился. Стал опытнее, быстрее, сильнее. Черт, да он даже стал гораздо крупнее меня, весь такой накаченный и мощный. Такой милый мальчик превратился в… В очень крутого мужчину, из-за которого иногда мое сердце делает кульбиты. Но я запрещаю себе об этом думать. Так нельзя. Не когда Оскар почти возненавидел меня, когда его заставили помочь мне выиграть. После того, как я взял чемпионат, Оскар не смотрел в мою сторону неделю. Я боялся поговорить с ним. Я боялся того, что он скажет мне. Что мы больше не будем друзьями, ведь команда на моей стороне, ведь моя победа нечестная. Я думал, что мы больше не будем разговаривать вне камер. Но этого не произошло. Оскар оказался куда мудрее, — или возможно хитрее — чем я ожидал. Он подошел ко мне перед самым отъездом домой. Я тогда сидел в своем номере с уже собранной сумкой и ждал, когда подадут такси. Я должен был улететь еще вчера, но из-за какого-то странного предчувствия поменял билеты и остался еще на одну ночь. И видимо не зря. Дверь в номер была открыта, я уже собирался выйти, как вдруг забежал запыхавшийся от бега Оскар. Щеки его были красные, грудь вздымалась слишком часто. Он без слов крепко прижался ко мне. Мы простояли так пару минут, прежде чем он начал говорить. Я же, находясь в состоянии шока, смешанным с радостью, молча рассматривал его морщинку между бровей и встревоженные глаза. Он без остановки говорил о том, что хотел ненавидеть меня, хотел врезать, когда завершилась гонка. Как сильно он ненавидит Макларен за то, что они сделали, и никогда не простит их. Я не ждал ничего другого, но его объятия перед этим монологом обещали что-то другое. — Норрис, я бы с радостью ненавидел за ту гонку, когда они заставили меня уступить тебе. Но я не могу. И тогда одинокая слеза скатилась уже по моей щеке. Мне казалось, что я извинялся бесконечное количество раз, я не слышал как Оскар пытался успокоить меня, держа мое лицо в своих руках, и только твердил истеричное «прости». Я никуда не уехал в тот день. Мы просидели на полу в коридоре до самого вечера, оба зареванные. Но мы были рядом. Он понимал мою боль, я понимал его боль. И тогда я подумал, что вышли на какой-то новый, совершенно незнакомый для меня уровень дружбы. Дружбы. Конечно, всего лишь дружбы. *** — Доброе утро, Ландо. Голос Оскара не был жестким или холодным, каким я его представлял, когда выходил утром из номера. Я думал, что он будет злиться, ведь так сказал Джордж. Но ничего из этого я не заметил. Он был сосредоточен как и всегда, его спина держалась ровно, а глаза светились нежностью. — Не сказал бы, что очень доброе, Оск. Спасибо за заботу, мне было бы гораздо тяжелее без твоей помощи, — Оскар коротко кивнул, когда я продолжил. — Кстати, я не особо помню остатки вчерашнего вечера… Мне позвонил Джордж, сказал, что ты забрал меня. Ничего ведь странного не случилось? На последних словах мой голос дрогнул, но внешне я старался не показывать своего волнения. Улыбка Оскара медленно сползла с лица. Он вновь оглядел меня с головы до ног, возвращая мне уже остекленевший взгляд. — Т-ты ничего не помнишь? — он нахмурился, когда я согласно кивнул. — Оу. Пригладив волосы, он слегка отвернул голову в сторону, тяжело сглатывая, и я тут же почувствовал, как по спине тянется липкий страх. Что же, блять, натворил? Оскар сжал ладони и, наконец набравшись смелости, продолжил. — Ландо, ты вчера.. так много комплиментов мне говорил, пока мы шли, ну — он запнулся, все еще не глядя на меня говорил. — ты уже говорил, все это на вечеринке, но… Когда мы пришли в твой номер, ты умолял меня остаться. Я вдруг отшатнулся от него, неверяще смотря его бледное от страха лицо. Я не хотел верить. Сердце колотилось так сильно, словно хотело вырваться из груди. Оскар снова оказался куда смелее, чем я его представлял и схватил меня за рукав командного худи, останавливая от побега. — Дослушай меня, черт возьми. — ого, он разозлился. — Ландо, ты поцеловал меня! Шептал мое имя между поцелуями, цеплялся за меня так крепко, словно боялся, что я уйду. В голове стоял шум. Я уже не видел Оскара, не слышал, что он пытается мне сказать. Только чувствовал, как отвратительный ледяной страх охватывает все мое тело. Этого не может быть. Я не мог поцеловать своего напарника. Своего друга. Я, черт возьми, не мог поцеловать Оскара Пиастри и держаться за него, словно он единственный человек в этом мире, который мне нужен. Я вырвал руку из его хватки. Резко, почти грубо. Оскар не ожидал — его пальцы соскользнули с рукава, и он сделал шаг назад, в его глазах промелькнуло что-то похожее на боль. Но я не мог сейчас смотреть на это. Не мог думать о том, какую еще боль я ему причинил. — Мне нужно идти, — мой голос прозвучал чужим, хриплым. — Ландо, подожди... Я не ждал. Ключи от арендованной машины я успел схватить со столика у двери, даже не глядя, нащупал их слепой рукой. Плечом толкнул дверь и вылетел в коридор. Оскар окликнул меня еще раз, но я уже не слышал — или делал вид, что не слышу. Лифт ехал вечность. Я смотрел на свое отражение в зеркальных стенках и не узнавал себя. Красные глаза, взъерошенные волосы, кривая усмешка, которая искажала лицо в какую-то маску — что это? Страх? Отвращение? Злость на себя? Я ненавидел его. Нет. Я ненавидел себя. За то, что позволил себе это. За то, что не помнил. За то, что если бы мог выбирать на трезвую голову — я бы, наверное... что? Что бы я сделал? Я не хотел знать ответ. Машина завелась с пол-оборота, и я нажал на газ, даже не пристегнувшись. Адреналин стучал в висках, и я слышал этот стук так отчетливо, будто он был единственным звуком в мире. Тук-тук. Тук-тук-тук. Мое сердце. Всегда мое сердце, которое билось в унисон с его именем. Но я отказывался это признавать. Я ехал без цели. Просто прочь. Прочь от отеля, прочь от его нежного голоса, прочь от правды, которая стояла на пороге моего номера и смотрела мне в глаза его карими глазами. Через час я уже сидел в каком-то захудалом кафе на окраине, пил остывший американо и смотрел в одну точку. Телефон разрывался от уведомлений. Я видел имя Оскара на экране и убирал телефон в карман, пока он не начинал вибрировать снова. «Ландо, пожалуйста, ответь. Нам нужно поговорить». «Я не хочу, чтобы ты уходил вот так». «Ты напугал меня». Я смахивал уведомления, не читая их до конца. Но одно предложение все же врезалось в память, и я не мог от него избавиться. «Ты вчера сказал, что любишь меня». Мир рухнул. Прямо здесь, в этой забегаловке с пластиковыми столами и жирными пятнами на меню. Я смотрел на эти слова, и пол уходил из-под ног, стены сжимались, превращаясь в тот самый узкий коридор из моего сна. Давящий. Беспросветный. И этот запах — приторно-сладкий, от которого хотелось задыхаться. Я не ответил. Выключил телефон и уставился в окно, за которым ничего не было. Пустота. Как и во мне. *** Три дня я избегал его. Профессионально. Виртуозно. Я знал расписание Оскара лучше, чем свое собственное. Я знал, в какое время он завтракает, когда выходит на пробежку, в какие часы проводит тренировки на симуляторе. И я делал все, чтобы наши пути не пересекались. Команда заметила. Зак Браун бросал на меня странные взгляды, когда я отказывался от совместных интервью под предлогом плохого самочувствия. Пиар-менеджер вздыхала и что-то помечала в своем планшете. Но Оскар... Оскар молчал. Он не давил, не устраивал сцен, не пытался прорваться сквозь мою глухую стену. Он просто смотрел. Издалека. Через паддок. Через боксы. Через толпу механиков и журналистов. Его взгляд преследовал меня, проникал под кожу, заставлял нервничать. Я чувствовал его всем телом, каждой клеткой, но не оборачивался. Не мог. Потому что знал — если посмотрю в его глаза, то сломаюсь. Каждую ночь я проваливался в один и тот же сон. Не тот, с коридором и стуком. Другой. Более расплывчатый, туманный, как утренний Лондон за окном. В этом сне я кого-то целовал. Мои губы чувствовали тепло, мои руки сжимали чью-то талию, притягивая ближе. Кто-то стонал мое имя тихо, почти неслышно, и от этого стона у меня внутри все переворачивалось. Я чувствовал горячее тело в своих руках, мягкие губы дарили мне сладкие поцелуи, что переходили на шею. Чувствовал, как это тепло собирается где-то в груди, медленно перемещаясь к низу живота. Чувствовал как прерывисто дышал, совершая короткие толчки, касаясь тела напротив себя. Я просыпался в холодном поту, не понимая, где нахожусь. И только спустя минуту, когда зрение привыкало к темноте, я осознавал — отель. Опять отель. Очередной город. Очередная гонка. И этот привкус на губах — сладкий, терпкий, такой знакомый и такой чужой. Я не хотел узнавать этот вкус. На четвертый день я больше не мог. Я сидел в баре отеля, один, в самом темном углу, и смотрел на янтарную жидкость в стакане. Я не пил — только смотрел. Впервые за долгое время у меня не было желания напиться до беспамятства, чтобы забыться. Наоборот, мне нужно было вспомнить. Понять. Но память упрямо молчала, оставляя меня наедине с обрывками эмоций — странной нежности, острой тоски и бесконечного, всепоглощающего страха. — Норрис? Я поднял голову. Передо мной стоял Макс. Не спрашивая разрешения, он сел напротив, отодвинул мой стакан в сторону и посмотрел на меня с тем особым выражением, которое бывает только у человека, который знает тебя слишком хорошо. — Ты похож на говно, — констатировал он без обиняков. — Спасибо, Макс, очень приятно, — буркнул я, отворачиваясь. — Ландо. — Он не спрашивал. Он требовал. — Что с тобой происходит? Ты избегаешь Оскара уже несколько дней. Я видел, как ты пересекаешь улицу, когда замечаешь его на другой стороне. Весь паддок говорит об этом. Я нервно усмехнулся. — Весь паддок всегда говорит о чем-то. Пусть говорят. — Не списывай это на херню. — Макс наклонился ближе, его голос стал тише, жестче. — Я твой друг. Возможно, единственный, кому ты можешь доверять в этом цирке. И я вижу, что ты разрушаешь себя. Неделю назад вы с Оскаром сидели вместе, смеялись, и он смотрел на тебя так, будто ты его личное солнце. А сейчас он ходит как тень. Что ты сделал? Я молчал. Долго. Так долго, что Макс уже открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но я опередил его. — Я поцеловал его. Слова упали в тишину бара, как камни в воду. Тяжелые. Окончательные. Макс не удивился. Боже, он даже бровью не повел. Он просто сидел и смотрел на меня, ожидая продолжения. — Ты... Ты не удивлен? — выдохнул я. — Ландо, — он вздохнул и потер переносицу. — Я знаю тебя почти десять лет. Я видел, как ты смотришь на него. С первого дня, как он появился в Макларен. Ты рассказывал о нем так, будто он был каким-то инопланетным чудом. Ты переживал из-за его ошибок больше, чем из-за своих собственных. Ты всегда знал, где он находится, что делает, с кем говорит. — Макс сделал паузу, и его голос смягчился. — Это не просто дружба, Ландо. И ты давно это знаешь. Просто боишься признать. — Я не... — Не ври мне. И не ври себе. — Он перебил меня безжалостно, но в его глазах была не злость — только забота. — Ты сказал, что поцеловал его. И что? Он оттолкнул тебя? Ударил? — Я... не помню. — Мой голос дрогнул. — Я был пьян в стельку. Оскар сказал, что я сам к нему приставал. Умолял остаться. Поцеловал. Шептал его имя. Он потом написал мне, что сказал, что… пиздец, я сказал ему, что люблю его. А я ничего не помню, Макс. Ни-че-го. Как будто это сделал кто-то другой. И я сбежал. Прямо утром, когда он пытался объяснить. Просто развернулся и ушел. Макс молчал. Ждал. — И теперь я не могу на него смотреть, — продолжил я, чувствуя, как горло сжимается от подступившего кома. — Потому что если посмотрю... я захочу сделать это снова. На трезвую голову. И тогда... что тогда? Что, если это разрушит все? Нашу команду? Нашу дружбу? Его карьеру? Мою карьеру? Я не могу рисковать, Макс. Я не имею права. — Ты идиот, — сказал он спокойно. — Я знаю. — Нет, ты не понимаешь. — Макс откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Ты идиот, потому что уже все разрушил. Своим побегом. Своим молчанием. Своим страхом. Оскар сейчас думает, что ты отвращен тем, что сделал. Что тебе противна мысль о поцелуе с ним. Что ты сожалеешь о содеянном, что твои слова о любви были пустышкой. Ты понимаешь? Ты ему не словами, а действиями сказал: «Ты — моя ошибка». Эти слова ударили меня под дых. Я почувствовал, как кровь отливает от лица, как внутри разрастается холодная пустота. — Я... я не хотел... — Я знаю, что не хотел. — Макс вздохнул. — Но ты сделал. И теперь у тебя есть выбор. Продолжать прятаться и потерять его окончательно. Или набраться смелости и поговорить. Честно. Без этих твоих дурацких масок. — Но что я скажу? — прошептал я. — Что я влюблен в него? Что я, возможно, всегда был влюблен, просто отказывался это видеть? Что я боюсь? Боюсь, что он не ответит взаимностью? Боюсь, что ответит, и тогда придется что-то делать? — Да. — Макс пожал плечами. — Именно это. Все это. Ты скажешь ему правду. И позволишь ему самому решить, что с этим делать. Он встал, положил руку мне на плечо и сжал. — Ты сильный гонщик, Ландо. Я видел, как ты выигрывал гонки, которые нельзя было выиграть. Как ты возвращался после аварий. Как ты боролся с самим собой. Ты можешь и это. Прекрати быть трусом. Иди к нему. Я смотрел, как Макс уходит, и чувствовал, как в груди что-то щелкает. Не ломается — нет. Наоборот. Встает на место. Как деталь в двигателе, которая все это время была криво закреплена. Теперь оставалось только завести этот двигатель. *** И снова коридор. Но теперь он был другим. Я стоял в паддоке. Настоящем, живом, полном людей. Механики сновали туда-сюда, журналисты что-то записывали в блокноты, камеры смотрели в разные стороны. Все было как обычно — и одновременно иначе. Воздух был тяжелым. Приторно-сладким. И этот запах душил меня, мешал дышать, давил на плечи, словно кто-то невидимый навалился сверху. Я пытался сделать шаг, но не мог — тело не слушалось. Снова. Опять этот паралич, эта беспомощность. Я стоял посреди всего этого шума и суеты и не мог пошевелиться. Люди проходили сквозь меня, не замечая. Или я был невидимкой? Или они были не настоящими? И тогда я услышал его. Не стук. Нет. Голос. Тихий, мягкий, с той легкой хрипотцой, от которой у меня внутри все переворачивалось. — Ландо! Я не мог повернуть голову. Я слышал его, но не видел. Паника затопила сознание — нет, только не это, только не сейчас. Я хотел крикнуть, что я здесь, что я слышу его, что я хочу посмотреть на него, но мой голос застрял в горле. А потом коридор — паддок — начал расступаться. Люди исчезали, звуки затихали, и оставалась только длинная узкая полоса асфальта, ведущая к гаражам Макларен. И к нему. Оскар стоял у машины. Он был в своей гоночной форме, шлем висел в руке, и он улыбался. Не мне — нет. Он смотрел куда-то в сторону, разговаривал с кем-то, кого я не видел, и улыбался той самой улыбкой — мягкой, теплой, такой родной. И меня пронзило. Это как удар током. Как вспышка. Как тот момент, когда ты понимаешь, что больше не можешь врать. Не себе. Не миру. Никому. Эта улыбка не для меня. Она для кого-то другого. И я не хочу. Не хочу, чтобы он улыбался кому-то другому. Не хочу, чтобы его касался кто-то другой. Не хочу слышать, как он смеется с кем-то другим. Я хочу, чтобы он смотрел на меня. Только на меня. И этот гребанный страх — вся эта духота, эти правила, эти фанаты, эти ожидания — они вдруг стали неважными. Пустыми. Бумажными. Я рванул. В первый раз ничего не произошло. Тело оставалось тяжелым, неподатливым, скованным. Но я попробовал снова. И снова. И снова. До хруста в зубах, до боли в мышцах, до крика, который наконец вырвался из груди. — Оскар! Оковы рухнули. Я побежал. Не как спортсмен — как человек, который всю жизнь сидел в темнице и увидел свет. Я бежал по этому бесконечному коридору, и стены раздвигались передо мной, и запах уходил, сменяясь свежестью, свободой, жизнью. Я добежал до него. Почти. Остановился в шаге. Он повернулся ко мне, и его глаза — эти бесконечные карие глаза — смотрели на меня с удивлением и надеждой. — Ландо? — спросил он. Но я проснулся. Сердце колотилось где-то в горле, простыни были мокрыми от пота, и я сидел на кровати, тяжело дыша, и смотрел в темноту. Я знал, что делать. *** На следующий день я стоял перед дверью его номера. Рука дрожала. Я поднимал ее, чтобы постучать, и опускал. Пять минут. Десять. Проходящие мимо люди бросали на меня странные взгляды, но мне было плевать. Я устал. Устал врать себе. Устал убегать. Устал от этого липкого страха, который душил меня каждый раз, когда я думал о нем. Четыре дня я избегал Оскара. Четыре дня я видел, как гаснет свет в его глазах. Четыре дня я слышал, как мое сердце стучит его имя. Тук-тук. Оскар. Тук-тук. Оскар. Я постучал. Тук-тук. Тишина. А потом шаги. И дверь открылась. Оскар выглядел уставшим. Под глазами залегли темные круги, волосы были взлохмачены, и он был в той самой домашней футболке, которую я видел уже сотни раз на тренировках. Но он был красивым. Таким невыносимо красивым, что у меня перехватило дыхание. — Ландо? — Его голос был хриплым. Словно он не спал всю ночь. Или плакал. — Что ты... — Можно мне войти? — перебил я. — Пожалуйста. Он отступил в сторону, молча пропуская меня в номер. Я вошел и замер посередине комнаты, не зная, куда деть руки. Оскар закрыл дверь и встал напротив, скрестив руки на груди. Защитная поза. Закрытая. Он ждал. — Я дурак, — начал я и горько усмехнулся. — Это ты, наверное, и так знаешь. Макс сказал мне это вчера. И он прав. Я идиот. Оскар молчал. Его лицо не выражало ничего — терпеливое ожидание. — Четыре дня я убегал от тебя, — продолжил я, чувствуя, как каждое слово дается с боем. — Потому что я испугался. Не поцелуя. Не того, что я сделал. А того, что это значит. Того, что я чувствую. Он моргнул. Впервые за этот разговор. — Оскар, я... — Мой голос сорвался, и мне пришлось сделать паузу, сглотнуть, собрать все силы, что у меня были. — Я устал врать себе. Всем. Я влюблен в тебя. И, наверное, был влюблен всегда. С того самого дня, как ты вошел в офис с этой своей дурацкой улыбкой. Я просто был слишком труслив, чтобы признать это. Слова вылетали из меня, как пробка из бутылки шампанского. Я не мог их остановить. — Я знаю, что это может разрушить все. Нашу команду, нашу дружбу, наши карьеры. Я знаю, что ты можешь не чувствовать того же. Я знаю, что я, возможно, вообще последний человек, который заслуживает твоих чувств после того, как я сбежал, как последняя трусливая задница. Но я не могу больше молчать. Я не могу смотреть, как ты улыбаешься кому-то другому. Я не могу притворяться, что ты для меня просто напарник. Просто друг. Оскар слушал. Не перебивал. Только его глаза становились все больше, все ярче, и в них загорался какой-то свет, который я боялся назвать надеждой. — И даже если ты не чувствуешь того же, — закончил я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Даже если ты скажешь мне сейчас, что хочешь, чтобы я ушел, и мы никогда не говорили об этом... я все равно буду рядом. Как друг. Потому что я не могу потерять тебя совсем. Ты слишком важен для меня, Оскар. Слишком. Тишина. Долгая, тяжелая, звенящая. А потом Оскар шагнул ко мне. Один шаг. Второй. Его руки легли мне на плечи, и он сжал их так сильно, что стало больно. — Ты дурак, Ландо Норрис, — сказал он тихо, и в его голосе дрожали слезы. — Полный, абсолютный дурак. Я открыл рот, чтобы что-то сказать — извиниться, спросить, объяснить, неважно, — но он не дал. — Я влюблен в тебя уже много лет, — выдохнул Оскар. — Еще до того, как попал в Макларен. Еще тогда, когда смотрел твои гонки в Формуле 2 и думал: «Вот с кем я хочу быть на трассе. Вот кого я хочу уважать. Вот в кого...» — Он запнулся, сглатывая. — Вот в кого я хочу влюбиться. Я не мог дышать. — Ты думал, я злился на тебя из-за той гонки? Из-за того, что команда заставила меня уступить? — Оскар покачал головой, и слеза скатилась по его щеке. — Я злился не на тебя. Я злился на них. На себя. На то, что не смог победить честно. На то, что ты получил титул, который, как мне казалось, я не заслужил отдать. Но никогда — слышишь? — никогда я не злился на тебя за то, кто ты есть. Потому что ты — Ландо. Мой Ландо. Еще тогда, на полу в коридоре, когда мы оба плакали, как маленькие дети, я понял — я не могу без тебя. Не хочу. Он всхлипнул и уткнулся лицом мне в плечо. Я обнял его. Крепко. Так, как хотел все эти дни. Все эти недели. Все эти годы. — Прости, — шептал я в его волосы. — Прости меня за все. За побег. За трусость. За то, что заставил тебя страдать. — Заткнись, — пробормотал он, поднимая голову. Его глаза были красными, мокрыми, но в них горело что-то теплое, живое. — Просто... не убегай больше. Никогда. — Никогда, — пообещал я. И когда он потянулся ко мне — медленно, неуверенно, давая мне шанс отстраниться, — я не стал ждать. Я сам наклонился вперед и поцеловал его. На трезвую голову. По своей воле. По своему желанию. Его губы были мягкими. Теплыми. И пахли той самой приторной сладостью, которая когда-то душила меня, а теперь ощущалась как дом. Как свобода. В тот вечер я уснул в его постели, обнимая его так, словно боялся, что он исчезнет. И мне впервые за долгое время ничего не снилось. Только покой. Только он. Только мы.