Под небом Молдавии

Летний зной плавился вязким мёдом, стекая по черепичным крышам безымянной молдавской деревушки, затерявшейся среди пологих холмов. Виноградники, раскинувшиеся по склонам, казались бескрайним морем из тёмно-фиолетовых, переплетённых лоз, и в этом море, как верилось тогда, тонули все тревоги мира. По крайней мере, так хотелось думать, когда в начале лета сорок первого года разбитая просёлочная дорога привела сюда Чонгука. Он явился не по своей воле. Война, начавшаяся грохотом на западе, докатилась и до этих благословенных краёв огненным эхом. Чонгук был связистом в одном из подразделений, чудом выбравшимся из котла после страшного боя у границы. Контуженный, с чужой, болтающейся на нём гимнастёркой и наспех перевязанной головой, он блуждал по тылам, пока не набрёл на этот колхоз. Председатель, седой как лунь старик с выцветшими от горя глазами, не стал задавать лишних вопросов. «Оставайся, сынок. Руки нам нужны. Мужчины на фронт ушли, а урожай сам себя не соберёт». Чонгук кивнул. Внутри после пережитого ада поселилась звенящая пустота, которую, как ему казалось, не заполнит уже ничто. Первые дни он работал как автомат. Виноградники требовали ухода, и в этой монотонной, изнурительной работе было спасение. Не нужно думать, не нужно вспоминать — нужно только срезать, подвязывать, носить корзины. Местные жители, в основном женщины, старики да подростки, поначалу косились на чужака с военной выправкой, но вскоре привыкли. Он был тихим и не лез в душу. Именно таким его впервые увидел Тэхён. Их встреча не была похожа на удар молнии. Скорее, на медленный, неотвратимый рассвет. Чонгук заметил его на третий день своего пребывания в деревне. Среди зелени лоз мелькнуло что-то яркое, живое. Парень лет девятнадцати на вид, смуглый до черноты, в нелепой, дырявой кофте и широченных парусиновых штанах, схваченных на поясе бечёвкой. Он двигался среди виноградных рядов с грацией дикого зверька, ловко подхватывая тяжёлые грозди и укладывая их в плетёную корзину. И он пел. Голос Тэхёна звучал низко, с лёгкой хрипотцой, и слова песни, лившиеся на незнакомом молдавском наречии, казались древним заклинанием, призывающим солнце. Чонгук тогда лишь хмыкнул про себя: «Весёлый малый», — и продолжил работу. В тот день он ещё не знал, что эта случайная встреча станет точкой отсчёта его новой жизни. Прошла неделя. Председатель, заметив, что Чонгук всё ещё дичится и ходит мрачнее тучи, решил приставить его к Тэхёну. «Он у нас бригадир над молодёжью, — пояснил старик, кивая в сторону смуглого парня. — Отчаянный, но дело знает. И весёлый, а ты, сынок, совсем нос повесил. Глядишь, и тебя раскачает». Чонгук не стал спорить. Так началась их совместная работа. Июнь в тот год выдался жарким, виноград наливался соком, и работы было невпроворот. Тэхён, вопреки своей кажущейся легкомысленности, оказался на удивление требовательным и знающим наставником. Он учил Чонгука чувствовать лозу, понимать, какая гроздь уже готова, а какой нужно ещё повисеть на солнце, как правильно держать секатор, чтобы не повредить растение. — Не режь так грубо, — смеялся он, поправляя руку Чонгука. Его пальцы, горячие и шершавые, скользнули по запястью, оставляя после себя странное, щекочущее тепло. — Лоза — она как девушка. С ней надо нежно. Чувствуешь, как сок течёт? Это её кровь. Нельзя зря ранить. Он говорил о лозах так, будто они были живыми людьми. И в этом было что-то подкупающее. Чонгук, привыкший к грубому языку казарм и грохоту взрывов, слушал его затаив дыхание. Вечерами, после изнурительной работы, они часто сидели на бревне у околицы или шли купаться на быструю речку. Тэхён сбрасывал свою драную кофту и бросался в воду, не боясь ни холода, ни быстрого течения. Его смуглое, словно отлитое из тёмной бронзы тело блестело в лучах закатного солнца, и Чонгук всё чаще ловил себя на том, что не может отвести от него взгляда. Он узнавал его постепенно. Узнал, что Тэхён — молдаванин, что его отца забрали на фронт, а старшего брата уже убили где-то под Одессой. Узнал, что он с детства работает на этой земле и знает каждый куст, каждую ложбинку в округе. Узнал, что за показной весёлостью скрывается яростная, непримиримая ненависть к немцам. Тэхён ждал своего часа. «Вот соберём урожай, — говорил он, сжимая в руке горсть земли, — и уйдём в лес. Все, кто может держать оружие. Будем мстить». Эта убеждённость пугала и восхищала Чонгука одновременно. Он сам воевал, он видел смерть и не боялся её. Но в Тэхёне было что-то иное — не просто солдатская готовность, а священная, почти религиозная одержимость. Любовь к родной земле и жажда мести за поруганный дом. Недели сменялись месяцами. Июль принёс удушающую жару и первые дурные вести с фронта. Враг продвигался, и в деревне всё чаще стали поговаривать о скором отступлении. Но виноградники требовали ухода, и работа продолжалась. Чонгук и Тэхён трудились бок о бок от рассвета до заката. Чонгук незаметно для себя привязался к этому смуглому, вечно что-то напевающему парню. Ему нравился его смех, его манера говорить с лозой, его неожиданная, глубокая задумчивость, когда он смотрел на закат. Ему нравились редкие минуты отдыха, когда они, уставшие, лежали в тени старого ореха и Тэхён рассказывал ему старые молдавские легенды. Однажды, в середине августа, они задержались на дальнем участке у старой мельницы. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Тэхён, потянувшись за особенно крупной гроздью, оступился и чуть не упал с невысокой, но крутой насыпи. Чонгук, не раздумывая, бросился к нему, схватил за руку, потянул на себя. Тэхён, потеряв равновесие, буквально влетел в его объятия. На одно короткое, как удар сердца, мгновение они замерли, прижавшись друг к другу. Чонгук почувствовал жар его тела, смешанный с запахом пота и раздавленных ягод. Он увидел совсем близко его тёмные, раскосые глаза, в которых плескалось удивление. И в этот миг его сердце, которое, казалось, разучилось чувствовать, сделало резкий, болезненный кульбит. Он осознал всё. Не просто симпатию, не просто товарищескую привязанность. Он понял, что пропал окончательно и бесповоротно. Что этот смуглый партизан, ещё не начавший своей войны, уже завоевал его целиком, без остатка. — Осторожнее надо, — хрипло проговорил Чонгук, с трудом разжимая руки. Его лицо горело. — Да уж, — усмехнулся Тэхён, но его усмешка вышла какой-то смущённой. — Спасибо. Поймал. Быть тебе, Чонгук, хорошим солдатом. Реакция что надо. В тот вечер у реки сидели в непривычном молчании. Тэхён, казалось, чувствовал перемену в настроении товарища. Он смотрел на воду, тихо напевая себе под нос, и в его тёмных глазах плясали отблески заката. А Чонгук смотрел на него и мучительно придумывал слова. Кончилось лето. Начался сентябрь, а с ним пришла пора сбора основного урожая. Деревня жила в тревожном ожидании. С запада всё чаще доносился гул канонады. Но пока было тихо, и они продолжали работать. Чувства Чонгука росли с каждым днём. Каждый день становился мукой и счастьем одновременно. Мукой — потому что он не мог прикоснуться, не мог сказать, боялся разрушить ту хрупкую, доверительную дружбу, что установилась между ними. Счастьем — потому что он просто видел Тэхёна. Слышал его смех, его голос. Этого было достаточно, чтобы сердце переполнялось щемящей нежностью. Он начал замечать за собой странности. Стал рассеянным, мог подолгу стоять, глядя, как солнечные лучи играют в тёмных волосах Тэхёна. Ревновал, когда тот шутил с деревенскими девушками, и тут же корил себя за глупость. Запоминал каждое его слово, каждый жест. Однажды Тэхён, смеясь, хлопнул его по спине, и у Чонгука перехватило дыхание. Он понял, что больше не может молчать. Конец октября выдался холодным и дождливым. Фронт неумолимо приближался. В деревню зачастили связные из леса. Лицо Тэхёна становилось всё более суровым и отрешённым. Он уже не пел за работой. Виноград был практически собран. Председатель ходил мрачный, отдавая последние распоряжения. Все знали: скоро здесь будут немцы. В один из последних дней октября, когда небо затянули свинцовые тучи, а ветер срывал с деревьев последнюю листву, Чонгук решился. Они с Тэхёном заканчивали укрывать лозы на зиму в том самом саду, у старой мельницы, где всё и началось. Тэхён был необычно тих и задумчив. — Тэхён, — тихо позвал Чонгук, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Мм? — тот не обернулся, продолжая присыпать землёй основание лозы. — Я должен тебе кое-что сказать. То, что давно ношу в себе. Тэхён замер. Его спина напряглась. Он медленно выпрямился и повернулся к Чонгуку. В тёмных глазах читалось странное выражение — смесь тревоги и понимания. — Не надо, Чонгук, — тихо, почти просительно проговорил он. — Не сейчас. Но Чонгука уже было не остановить. Слова, которые он так долго сдерживал, полились сами собой, сбивчивые и горячие. — Я люблю тебя, — выпалил он, сгорая от стыда и страха. — Я не знаю, как это вышло. Наверное, в первый же день, когда увидел тебя здесь, среди этих лоз. Ты… ты для меня — как солнце. Я живу этими днями только ради тебя. Понимаешь? Я не могу молчать! Я знаю, что война, что вокруг творится ад, но моё сердце… — Замолчи! — голос Тэхёна прозвучал резко, как выстрел. Он вскинул руку, прерывая его. Лицо, обычно такое открытое и весёлое, окаменело. — Ты с ума сошёл? Ты думаешь, сейчас время для этих слов? Он шагнул к Чонгуку вплотную. Его глаза метали молнии, но в их глубине Чонгук увидел не гнев, а невыносимую, всепоглощающую боль. — Ты слышишь? — прошипел Тэхён, схватив его за грудки. — Слышишь этот гул? Это не гром. Это артиллерия. Они в двадцати километрах отсюда. Завтра я ухожу в лес. Я собираю отряд. Мы будем мстить, понимаешь? Мстить за отца, за брата, за тех, кто уже лёг в землю! А ты мне про любовь! Во мне больше нет места для любви, Чонгук! Всё выжжено! — Но я… — прошептал Чонгук, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Что ты? — Тэхён горько усмехнулся. — Ты хороший человек. Ты смелый. Я видел твои шрамы. Но сейчас не время прятаться в садах. Либо ты идёшь убивать врага, либо остаёшься здесь, с бабами и стариками. Моё сердце принадлежит этой земле. И пока на ней враг — в нём нет места ни для кого. Он отпустил гимнастёрку Чонгука, и его лицо вдруг смягчилось. На мгновение он стал похож на того, прежнего, весёлого Тэхёна, который пел среди лоз. — Прощай, Чонгук, — сказал он глухо, глядя ему прямо в глаза. — Если судьба будет милостива… может, когда-нибудь после войны… Но не держи меня. И не жди. Он резко развернулся и пошёл прочь, в сгущающиеся сумерки. Босые ноги неслышно ступали по холодной земле. Чонгук остался стоять как вкопанный, не в силах пошевелиться. Слёзы текли по его щекам, и он их не вытирал. Это была опустошающая, горькая боль первой, неразделённой, растоптанной войной любви. Ему казалось, будто у него вырвали сердце и унесли с собой в лес. На следующее утро Тэхён ушёл. Забрал винтовку, что прятал на сеновале, перекинул за плечо вещмешок и, ни с кем не прощаясь, скрылся за околицей. Чонгук видел это из окна барака. Он знал, что Тэхён уходит. Тот не обернулся. А Чонгук остался. Жизнь без Тэхёна превратилась в глухую, серую тоску. Чонгук работал как прежде, спал урывками, просыпаясь от кошмаров, в которых видел Тэхёна, падающего под пулями. Он понял, что не может сидеть и ждать. Должен быть рядом. Не для того, чтобы снова говорить о любви. Просто чтобы защищать его, плечом к плечу. Через две недели, когда в деревню зашла связная группа от соседнего отряда, он не колебался ни минуты. Ушёл с ними на рассвете, не обернувшись на спящие дома. Лесная жизнь была суровой. Землянки, вечная сырость, скудная еда и изматывающие переходы. Чонгук втянулся быстро. Его ценили за умение наладить связь из ничего и за холодную, расчётливую смелость. Он ходил на задания, минировал дороги, участвовал в засадах. Но все эти месяцы он жил одной-единственной мыслью: найти Тэхёна. Искал его глазами среди каждого нового пополнения, в каждом незнакомом отряде. Спрашивать открыто не решался. Сейчас всё решалось в бою. Зима в лесу была ужасной, но ещё ужаснее — операции фашистов. Партизаны уходили всё дальше в горы. Весной, когда сошёл снег, отряды переформировали для новой серии диверсий. И однажды, во время короткой передышки у костра, Чонгук услышал разговор, заставивший его сердце замереть. — Слыхал, группа из долины почти вся полегла. Под Винницей, у складов. Окружили их плотно. Говорят, там какой-то отчаянный молдаванин был, смуглый такой. До последнего отстреливался. Весь отряд положил, но и сам… Чонгук не дослушал. Он вскочил на ноги, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Этого не может быть. Это не может быть правдой. Через неделю их отряд перебросили в район недавних боёв. Чонгук, получив приказ разведать местность, ушёл в сторону яблоневого сада. Сад, изуродованный осколками, был немым свидетелем трагедии. Разбитые телеги, воронки, гильзы под ногами. И этот запах. Сладковатый, тошнотворный запах смерти. Он нашёл его под старой яблоней. Тэхён лежал, привалившись спиной к шершавому стволу. Голова слегка склонилась на плечо. Глаза, те самые, в которых плескалась южная ночь, были открыты и смотрели куда-то мимо Чонгука. На губах застыла странная, почти умиротворённая полуулыбка. На нём была изуродованная взрывами и пулями гимнастёрка, насквозь пропитанная кровью, и широкие штаны. Один сапог валялся рядом. Чонгук не помнил, как упал на колени. Не помнил, как преодолел эти несколько метров. Перед глазами всё плыло. Мир потерял краски и звуки. — Тэхён… — голос был чужим, скрипучим. — Тэ, посмотри на меня… Пожалуйста… Ну же… Он тряс его за плечи, но тело уже окоченело. Ладонь Тэхёна, которая когда-то касалась его, была холодна как лёд. Чонгук осторожно, словно боясь причинить боль, разжал закоченевшие пальцы, сжимавшие горсть земли, смешанной с травой, и прижал ледяную руку к своим губам. Из груди вырвался глухой, животный вой. Он плакал, захлёбываясь слезами, уткнувшись лицом в пропитанную кровью ткань гимнастёрки. Где-то вдалеке послышался гул моторов. Нужно было уходить. Оставить его здесь, на съедение воронью? Ни за что. Чонгук, шатаясь, встал и отцепил от пояса сапёрную лопатку. Похоронить его было тяжело. Земля, перепаханная взрывами, была твёрдая, сил не хватало. Чонгук рыл могилу под яблоней, возле того самого ствола, к которому прислонился Тэхён, встречая смерть. Он копал и смотрел на него, боясь, что тот исчезнет. Когда неглубокая яма была готова, он накрыл тело первой попавшейся тряпкой в мешке, стараясь укутать надёжнее. Сверху накидал камней. Там, где была голова под землёй, воткнул ветку всё той же яблони. Настоящего памятника сейчас быть не могло. Лишь маленький холмик в лесу. — Ты говорил, что не время для любви, — прошептал Чонгук, стоя на коленях над свежей могилой. — Ты отдал своё сердце земле. А я… я своё оставляю здесь. Рядом с тобой. Я приду снова, Тэ. Обещаю. Война продолжалась, но для Чонгука она стала лишь ожиданием. Ожиданием возвращения. Каждый раз, когда фронт откатывался на запад, а потом снова сдвигался, он искал возможность прийти сюда. И находил. Годы шли, а могила под яблоней не зарастала. Чонгук приходил каждую весну, каждую осень. Приносил камни, чтобы поправить холмик. Сажал дикие цветы. Говорил с Тэхёном. Рассказывал, как идёт война, как освободили Молдавию и пошли дальше, на Берлин. А потом война закончилась. Отгремели салюты, в городах начали залечивать раны. Чонгук вернулся в ту самую деревню. Виноградники, к его удивлению, уцелели. Председатель, совсем дряхлый, встретил его со слезами. Чонгук остался. Другого дома у него не было. И снова началась весна. Снова зазеленели лозы, снова воздух наполнился ароматом полыни и речной свежестью. И Чонгук снова пришёл в яблоневый сад. Могила была на месте. Яблоня, израненная осколками, удивительным образом выжила и даже зацвела. Её белые лепестки, словно снег, покрыли холмик. Чонгук сел на землю, прислонившись спиной к тому самому стволу. — Вот и всё, Тэ, — прошептал он. — Война кончилась. Мы победили. Как ты и хотел. А я… я всё так же люблю тебя. И буду любить, пока жив. Он достал из нагрудного кармана маленькую гроздь винограда, которую принёс с собой, и положил её на могилу. Ветер шумел в ветвях старой яблони. И если сильно прислушаться, в этом шёпоте можно было разобрать знакомую, удалую песню. О смуглом партизане, который отдал сердце родной земле. И о том, кто навсегда остался её хранить.