HyperFix

Хан Джисон появляется ближе к вечеру — в растянутых трениках, вытертой от частой носки футболке с повязкой в волосах и тканевой маской на лице. Две недели назад Ли Минхо отдал бы все за возможность такое увидеть собственными глазами, сейчас же — он отдал бы все, чтобы этого НЕ видеть. Вообще ничего из этого. Хан Джисон потягивает через трубочку напиток — айс-кофе? — с огромного, не прозрачного стакана без лейбла и, как ни в чем не бывало, падает на диван, поджимая под себя одну ногу. Ли Минхо судорожно вдыхает и пытается незаметно сменить положение: левое бедро снова затекло от однообразного положения. Взгляд Хан Джисона соскальзывает с экрана телика, пульт от которого он уже успел схватить, в угол, откуда доносится звук. Он смотрит любопытно, но отнюдь не удивленно — потому что знает, что там: видел, как Ёнбокки его обрабатывал на той закрытой вип-вечеринке, пропускал их первыми, когда Хёнджин буквально втаскивал его обмякшее тело в дом под покровом глубокой ночи. — Привет, — говорит он буднично, моргает и шумно втягивает свой айс-кофе. Ли Минхо видит, как прохладная жидкость поднимается по широкой матовой трубочке и исчезает во рту. Хочется пить. Он сглатывает — синхронно с Хан Джисоном. Во рту все еще мерзкий, липкий привкус и они не дадут ему от него избавиться — похоже на прокисшую манную кашу, приправленную пюре из гнилого ананаса. Ли Минхо сглатывает еще раз — склизкий фантомный ком все никак не хочет уходить из глотки. Хан Джисон откладывает пульт, когда экран начинает моргать кадрами — какой-то музыкальный канал — и переводит внимательный взгляд на его запястья. Ли Минхо тоже поднимает глаза: металлические наручники, не предназначенные для долгой носки, затянуты слишком туго. Они вгрызаются в кожу, разрывают ее хуже лезвия, потому что края неровные и болят. Кажется, там начинает собираться что-то неприглядное, хуже чем кровь. Бактерии, которые грозят…некроз тканей? Сердце заходится в панике, и он торопливо выравнивается, смотрит жадно и отчаянно. — Помоги мне, — голос сиплый, поэтому Ли Минхо произносит это шепотом. Его подбородок дрожит сам по себе, контролировать это не получается, и он просто наклоняет голову на бок в просящем жесте. — Пожалуйста, помоги мне. Хан Джисон моргает, выравнивается и неловко откладывает стакан на журнальный столик у дивана. Становится ясно, что он не поможет — конечно же не поможет, потому что если бы хотел — сделал бы это еще там. Стыд накатывает волной — неухоженный, пусть и начисто вымытый, блеклый, с синяками и ссадинами, с этим мерзким тошнотным привкусом — может, от него и пахнет так же? Ли Минхо стыдно и он опускает глаза, всхлипывает, прикусывает и без того травмированную губу. — Я не могу, — говорит Хан Джисон. Говорит так буднично, словно бы Ли Минхо попросил у него запасную ручку на уроке. Он снимает маску, прихлопывает остатки сыворотки и щурится одним глазом — почти игриво. — Я не могу, иначе рискую оказаться на твоем месте, а мне, знаешь ли, и на хоряге пиздюлин хватает. С его уст срывается смешок — как будто они просто обсуждают что-то повседневное и не серьезное, а Ли Минхо по своей воле зависает в углу этой уютной гостиной. Какое-то время они оба молчат и тишина прерывается только звуками музыкальных клипов. Ли Минхо моргает и поднимает взгляд на экран. Ему стыдно — стыдно смотреть на такого ухоженного Хан Джисона в то время как он сам похож на половую тряпку. — Как тебя зовут? Имя ложится на язык, но соскальзывает с него не сразу — пестро одетые барышни трясут задницей прямо в камеру и раскидываются дорогими шелками. — …Ли Минхо, — шепотом отвечает он с третьей попытки. Паника отступает, уступает место ледяной, всепоглощающей апатии. Наверное, так себя чувствовали люди третьего сорта на борту Титаника — осознавали, что не спасутся и просто смотрели, как вода пробирается во все щели их тесных кают. — М, Ли Минхо, — понятливо кивает Хан Джисон, повторяя его имя, словно пытаясь запомнить. Он чуть наклоняется вперед и смотрит весьма серьезно и проницательно. — Послушай, Ли Минхо: тебе не о чем беспокоиться. Да, порой они перегибают палку, но чего-то прям сильно страшного и неотвратимого они тебе не сделают, — он пожимает плечами, как будто провозглашает нечто крайне очевидное. — Компания не даст. Это плохо для бизнеса, понимаешь? Губы пересохли и затянулись пленкой, ссадины на шее превратились в болезненную плашку, давящую на кадык. Возможно у него сломано ребро — одно, а может и все три. А, может, так просто кажется. — Потерпи чутка, и будешь в шоколаде: обычно их гиперфикс быстро проходит, — мягко поясняет Хан Джисон, словно и не заметив смены фокуса в его взгляде. — Агентство выплатит тебе хорошую компенсацию. Деньги, связи — сможешь требовать все, что угодно. Да что там ты, вся твоя семья будет кататься как сыр в масле. У тебя ведь есть семья? Я могу передать им от тебя весточку, если что. Помнишь чей-нибудь номер телефона? Ли Минхо смотрит прямо на него, не моргая — такие приятные черты лица, кожа почти без изъянов, все еще блестит от не до конца впитавшейся сыворотки. Хан Джисон поправляет плюшевую повязку в волосах и достает свой мобильный, приготовившись записывать номер, но, так и не услышав его, снова поднимает вопросительный взгляд. — У тебя ведь есть семья? Ли Минхо сглатывает, крепко жмурится и фокусирует взгляд по новой — теперь уже на своей босой стопе. Кажется, она распухла в районе лодыжки и холодный, голубоватый узор капиллярной сетки теперь виден намного четче чем должен бы. — Нет, — он хочет сказать, что у него есть кошки — три, вообще-то. Он отдал их на передержку соседке по этажу — приятная девочка. С удовольствием согласилась присмотреть за его пушистыми детками. Просто. За шоколадку. Он честно хочет это все рассказать, но язык ленится формулировать слова. Голод перестал отзываться урчанием в животе и теперь синхронизировался с перманентной, ноющей, тупой болью под ребрами: и не поймешь, это внутри или снаружи. — Нет? — переспрашивает Хан Джисон и его брови ползут вверх. — Нет семьи, что ли? Ох, черт, это не хорошо…. Он откидывается на спинку дивана, торопливо моргает несколько раз, подняв взгляд к потолку, и проводит рукой по лицу, как будто услышал что-то совершенно досадное. Ли Минхо почти успевает прочувствовать отголоски удивления — неужели, это сочувствие? — но следующий вопрос перечеркивает все предположения. — Ты ведь им этого не сказал? — от тона, которым был задан этот вопрос, внутри начинает шевелиться огромный, мерзкий слизень, вызывая желание блевануть, и Хан Джисон все понимает без слов. — Ты сказал им. Вот почему… Господи, Ли Минхо, что ж ты дурачок-то такой, а? Хан Джисон поднимается с дивана, небрежно захватывает стакан с недопитым айс-кофе и идет к нему, присаживаясь на корточки. Теперь на его лице и правда откровенное сочувствие. — Такую информацию ведь нельзя раскрывать кому попало. — Он не «кто-попало», — Ли Минхо ерзает, подтягиваясь чуть повыше. Спина жжется от долгого соприкосновения со стеной, а руки сводит судорогой. — Он же Феликс, он же солнце…. — …всего фандома, да-да-да, я в курсе: Боженька явно потрудился над его мордашкой, — мягко перебивает его Хан Джисон. М я г к о. Он весь такой мягкий. Почему Ли Минхо не выбрал его своим биасом? — Все равно кто. Хоть сам президент. Нельзя. Особенно, если ты знаешь человека только по картинкам. Ли Минхо отводит взгляд, пристыжено сопит. Все правильно — он сам виноват. Наивный, глупый, слабый, никому не н… — Я позабочусь о тебе, идет? — Хан Джисон протягивает руку, убирает несколько растрепавшихся прядок с его лица и осторожно поглаживает ссадину на скуле костяшками пальцев. — Когда они закончат, я заберу тебя к себе. Не бойся, все будет хорошо. Только продержись немного, лады? Ли Минхо смотрит на него и молчит, даже не дергается от прикосновения, потому что слишком устал — очень-очень устал. Его тело сдается, не хочет работать без топлива, реагирует на все с опозданием или не реагирует совсем. — …чо говоришь? Больно?.. Где? Где болит? Он моргает несколько раз и понимает, что отключился — сам не заметил, как — прямо посреди разговора, но, пока был в отключке, все равно продолжал говорить. Его губы на рефлексе все продолжали повторять одно и то же — с редкими перерывами на вдохи — и даже сейчас, когда он пришел в себя. «Больно». — Не плачь, Ли Минхо, — Хан Джисон досадливо поджимает губы и садится перед ним на колени, продолжая гладить по волосам одной рукой, а второй — приподнимает локоть, чтоб облегчить вес, давящий на кисти. — Эй. Ты слышишь меня? Попей вот…попей, тебе нужно поесть, я принесу теб… Все плывет, глаза не хотят фокусироваться и Ли Минхо переводит взгляд на экран телевизора — неуместная, динамичная музыка, яркие пятна… Какой-то клип. Сюр. Это не может быть его жизнью. Нужно закрыть глаза и все пройдет. Нужно просто закрыть глаза. В следующий раз, когда он их открывает — болит меньше. Его кисти умело перебинтованы и на них больше нет железных браслетов — теперь их функцию взял на себя ошейник, но и он давит меньше, чем мог бы. Ли Минхо моргает — глаза опухли и закислились, так что приходится повертеть головой, вытираясь об подушку, прежде чем он понимает, что теперь может сделать это руками. …подушка. Спина больше не печет: он лежит на краю мягкого матраса и теперь может потянуться всем телом, выровняться, прочувствовать свое тело так, как мог, судя по ощущениям, уже сто лет назад. Вставать не хочется: голова кажется слишком тяжелой, но Ли Минхо старается осмотреться даже с такого положения. Прямо перед носом торчит миска — волей-неволей, а встать все же придется. В миске — жидкая рисовая каша и несколько кусков вареного мяса, а под миской — записка:

«Я бы принес самгёпсаль с чапче, но после длительного голодания это не лучший вариант, поверь мне, Ли Минхо. Ешь. Набирайся сил, они тебе понадобятся»

Ли Минхо сглатывает, чуть морщится и берет в руку ложку. Говорят, нужно заговорить с похитителями — показать им, что ты человек. Это не сработало ни с Ли Ёнбоком, ни с Хван Хёнджином, но, возможно, еще не всё потеряно. По крайней мере, он не исчезнет бесследно, как исчезают ежедневно тысячи никому не нужных, одиноких сирот. Каша пресная на вкус, но это ерунда. Теперь ерунда.