Ноль целых и одна точка невозврата

Токио никогда не спит. Но в три часа ночи даже его неоновая кровь течёт медленнее. Огромные перекрестки Сибуя пустеют, аллеи Кабуки-тё затягивает табачным дымом и запахом дешёвого виски. Именно здесь, в старом районе, где полиция появляется только за взяткой, правит «Си но Кагэ» — «Тень смерти». Их офис — неприметное здание в стиле сёва, с деревянными перегородками и экранами, за которыми сидят люди в идеальных костюмах. Но за этой эстетикой — контроль над тремя портами, двумя казино и половиной потока синтетических наркотиков в Канто. В переговорной комнате пахнет хризантемами и холодным оружием. Пак Чонхоль, глава клана, сидит в кресле из чёрной кожи, поправляя манжеты рубашки. Ему за пятьдесят, но лицо — как нож: без возраста, без эмоций. Напротив него — Мин Юнги. Юнги не носит форму якудза. Тёмная водолазка, длинное серое пальто, волосы падают на глаза. Его репутация говорит громче любых нашивок. Он не убивает лично — он делает так, что люди исчезают без следа. За ним стоит клан Мин — более старый, более тихий, но с длинными руками. И сейчас эти руки протянуты к Чонхолю. — Фиктивный брак, — голос Чонхоля сух, как старая бумага. — Ты понимаешь, что это значит? — Понимаю, — Юнги не смотрит на него в упор, его взгляд скользит по лакированной поверхности стола. — Вашему сыну нужна репутация, а моему клану — доступ к вашей логистике. Никакой любви. Только бумаги. Только видимость. Чонхоль усмехается — одними уголками губ. — Видимость. Чимин ненавидит прикосновения с пяти лет. Ты знаешь почему. Юнги знает. Весь криминальный Токио знает. В девяносто седьмом у Чонхоля был враг из Осаки. Те пришли ночью, когда Чимину было четыре. Они не убили мальчика — это было бы слишком милосердно. Они закрыли его в комнате с телом его же няни на три дня и насиловали до утра. С тех пор любой нежданный жест — рука на плече, случайное касание — вызывает у Пака Чимина реакцию вплоть до рвоты. Он вырос идеальным наследником: жестоким, манёвренным, холодным. Но только не трогай его. — Я не собираюсь его трогать, — говорит Юнги ровно. — Я буду стоять в двух метрах на всех мероприятиях. Ваши условия приняты. Чонхоль протягивает руку. Рукопожатие — два хищника, оценивающие друг друга. Тепла нет. В этот момент дверь открывается. Чимин. Он красив той болезненной, почти кукольной красотой: блонд, чёрная рубашка, на шее — тонкая цепь. Он не смотрит на отца. Он смотрит на Юнги, и в его глазах — не ненависть, а что-то выжженное изнутри. — Надеюсь, ты не собираешься спать на моей половине. — Нет, — отвечает Юнги, не повышая голоса. — Я вообще редко сплю. Чимин усмехается криво, отворачивается и выходит, не закрыв дверь. Отец провожает его равнодушным взглядом. — Через месяц церемония. Не опоздай. * * * Два года они живут как два айсберга в одной гавани. Общие ужины с кланами — Юнги держит дистанцию ровно в метр сантиметров. Фото для прессы — их плечи не соприкасаются. Чимин спит в своей спальне, Юнги — в гостевой на другом конце дома. Ни одного случайного "доброе утро". Ни одного касания. Но Чимин ломается не сразу. Всё начинается с операции. Юнги попадает в засаду на переговорах в Иокогаме — три пули, одна задевает печень. Его привозят в закрытую клинику клана в четыре утра. Кровь хлещет даже через марлевые тампоны. Врач говорит: "Шансов тридцать процентов". Чимина не звали. Отец сказал по телефону коротко: «Не приезжай. Там делать нечего». И бросил трубку. Чимин стоял посреди своей спальни, сжимая мобильник так, что треснул защитный экран. В груди — пустота. Не паника, не страх, нет. Такое особенное, выжженное спокойствие, которое бывает перед катастрофой. «Не приезжай». Он поехал. Водитель молча вёз его через весь Токио — мимо неона, мимо мостов, мимо бесконечных огней, которые в четыре утра кажутся больными. Чимин не помнил дороги. Он помнил только, как сжимал подлокотник кресла, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Частная клиника «Си но Кагэ» располагалась в тихом районе, замаскированная под бизнес-центр. Чимина пропустили без вопросов — он же наследник. Коридоры пахли антисептиком и тишиной. Реанимация — на втором этаже. Он увидел отца первым. Пак Чонхоль стоял у окна в конце коридора, говорил по телефону, не повышая голоса. Рядом — двое телохранителей. Чимин прошёл мимо, не поздоровался. Отец бросил на него короткий взгляд — без удивления, без гнева. Только лёгкое раздражение: «Ты здесь, ну и ладно». — Операция идёт уже полтора часа, — сказал кто-то из охраны. — Три пули. Одна задела печень. Чимин кивнул. Сел на пластиковый стул у дверей в реанимацию. И начал ждать. Ждать — это глагол, который Чимин ненавидел. В его мире ждать означало слабость. Уязвимость. То, что можно использовать против тебя. Но сейчас он не мог ничего сделать. Не мог стрелять. Не мог договариваться. Не мог приказывать. Он мог только сидеть и слушать, как где-то за белой дверью пищат приборы и хлюпают дренажные трубки. Первый час Чимин просто сидел, глядя в одну точку — на табличку «Реанимация. Вход запрещён». Его пальцы комкали край собственной рубашки. Он заметил это только через сорок минут — что трогает себя. Что ищет контакт, которого нет. Чужого тепла нет. Юнги там, за дверью, холодный, вскрытый, с остановленным кровотечением. Где-то на втором часу пришёл врач. Что-то сказал про гемоглобин, про переливание, про «шансы — шестьдесят процентов». Чимин не слушал. Он смотрел на врача — на его губы, которые шевелились, — и не слышал ни слова. — Если он умрёт, вы умрёте следом, — сказал Чимин ровно. Врач побледнел и ушёл. На третьем часу сердце Юнги остановилось в первый раз. Чимин узнал об этом не по голосам — дверь была звукоизолированной. Он узнал по тому, как засуетились медсёстры, как кто-то выбежал из реанимации с тележкой, полной ампул. Чимин не встал. Он вцепился в собственные колени так, что костяшки побелели. Он не молился — он не умел. Вместо этого он просто шептал про себя одно слово: «Не смей. Не смей. Не смей». Через две минуты сердце запустили. Чимин выдохнул. И понял, что всё это время не дышал. Четвёртый час. Пятый. Шестой. Чимин перестал чувствовать спину. Перестал чувствовать, где кончается его тело и начинается пластик стула. Он встал один раз — сходить в туалет, и то не дошёл, потому что ноги подкосились. Его вырвало прямо в раковину в конце коридора. Рядом не было никого. Он вытер рот тыльной стороной ладони и вернулся на место. В седьмом часу Чимин поймал себя на том, что гладит спинку стула. Просто водит пальцами по холодному пластику, туда-сюда. Гладит неживой предмет, потому что живого гладить нельзя. Потому что если он сейчас коснётся человека — любого — то сорвётся. Начнёт биться в конвульсиях, как тогда, в комнате. Или, наоборот, не сможет оторваться. Он не знал, что хуже. Восьмой час. Дверь открылась. Вышел главный хирург — уставший, с красными глазами, в пятнистой маске. — Стабилен. Пока в коме, но жизненные показатели в норме. Перевели в палату интенсивной терапии. Чимин встал. Колени дрожали. Он схватился за стену, чтобы не упасть. — Можно к нему? — Только вам, — хирург покосился на Чонхоля, который всё ещё стоял у окна. — И ненадолго. Никто не спросил разрешения у отца. Чимин пошёл. Юнги лежал на кровати, подключённый к трём мониторам. Его лицо было серым — не бледным, нет, именно серым, как пепел. Губы — синюшные, под глазами — тени, как у мертвеца. Он был такой… чужой. Не похожий на себя — собранного, острого, неуловимого. Чимин подошёл к кровати. Остановился в двух местах — на привычной дистанции. И не мог сделать шаг ближе. Он смотрел на чужую руку, лежащую поверх одеяла. Тонкие пальцы, капельница, синяки от уколов. Он хотел взять эту руку. Хотел так сильно, что зубы сводило. Но не мог. «А если он проснётся и отшатнётся?» «А если я не смогу отпустить?» «А если я заплачу?» Он не заплакал. Он сел на стул у кровати, сложил руки на коленях и уставился на лицо Юнги. И так просидел три часа. Не двигаясь. Не прикасаясь. Просто… присутствуя. Мониторы пищали. В капельнице капало. Где-то в коридоре медсёстры перешёптывались, но сюда никто не заходил. На третьем часе сердце Юнги остановилось во второй раз. Чимин услышал, как монитор зашёлся пронзительным писком. Как вбежали врачи. Как его оттеснили от кровати. Он стоял у стены, сжимая спинку стула, и смотрел, как грудную клетку Юнги сжимают руками — раз, два, три, четыре, пять. Как вводят какие-то препараты в вену. Шестьдесят секунд. Чимин отсчитал их, как пули. Потом монитор снова запищал ровно. — Есть пульс. Врачи выдохнули. Чимин не выдохнул. Он стоял, вцепившись в стул так, что дерево захрустело, и думал: «Если ты умрёшь, я тоже умру. Не сразу. Но я больше не смогу дышать». Он сел обратно. И впервые за всю ночь позволил себе закрыть глаза. Всего на минуту. * * * Юнги очнулся через двое суток, на рассвете. Он открыл глаза — мутные, липкие, ничего не видящие. Первое, что он почувствовал — боль. Глухая, тупая, пульсирующая в боку. Второе — сухость во рту, будто туда насыпали песка. Третье — чужое присутствие. Он повернул голову — медленно, через силу. Чимин сидел на том же стуле, придвинувшись ближе — не в полуметре, а на расстоянии вытянутой руки. Глаза у него были красные, под ними — фиолетовые круги. Он не спал. Может, сутки. Может, все. — Ты… — голос Юнги — хриплый, чужой. — Ты чего здесь? Чимин посмотрел на него — пустым, выжженным взглядом. — Тебя выписывают послезавтра. — А ты? Чимин сглотнул. Его кадык дёрнулся. — А меня выгоняют. Через час. Отец сказал, что я здесь лишний. Юнги смотрел на него — на его руки, которые сжимали подлокотники стула так, что костяшки побелели. На его дрожащие пальцы, явно хотевшие — отчаянно, по-животному — дотянуться до чужой руки. И не решавшиеся. — Чимин. — Юнги с трудом приподнял свою ладонь с одеяла. — Иди сюда. Чимин замер. В его глазах — паника. Слишком близко. Слишком открыто. Он помотал головой, почти неуловимо. — Я не могу, — прошептал он. — Если я сейчас до тебя дотронусь… я не смогу потом уйти. — А ты и не уходи, — сказал Юнги так просто, будто это было самое очевидное в мире. Чимин зажмурился. Его залило жаром — от шеи до корней волос. Он медленно — очень медленно — протянул руку. Пальцы дрожали, как в лихорадке. Он коснулся запястья Юнги — того места, где нет ран, нет капельниц. Просто кожа под пальцами. Тёплая. Живая. Чимин выдохнул — так, будто не дышал все эти двое суток. Его пальцы сжались, потом разжались, потом сжались снова — ловя, не отпуская. Он смотрел на свою руку на чужом запястье, как на чудо. — Ты живой, — сказал он. — Ты живой, сволочь. Юнги слабо улыбнулся. — Стараюсь. Чимин убрал руку. Быстро, будто обжёгся. Встал. — Мне пора. Отец прислал машину. — Чимин. Он обернулся у двери. — Не умирай больше, — сказал он не глядя. И вышел. Но уже в коридоре, прислонившись спиной к стене, он сжал ту самую руку — ту, которая касалась чужого живого запястья — и прошептал в пустоту: — Я не уйду. Я просто подожду. И ждал. Каждый день. Каждый час. Пока Юнги не выписали. * * * Юнги выписывают через два дня. Он ещё хромает, бок затянут тугими бинтами, но он отказывается от инвалидного кресла и сам садится в машину. Всю дорогу до дома клана «Си но Кагэ» он молчит, глядя в затемнённое стекло. Водитель не произносит ни слова. Дом встречает тишиной. Нет слуг, нет охраны в холле — будто специально всех убрали. Юнги проходит в гостиную, опираясь на трость, и останавливается. Чимин стоит у панорамного окна. На нём только свободная белая футболка и серые домашние штаны. Босиком. Волосы спутаны, под глазами — синие круги, как у человека, который не спал уже очень давно. Он не оборачивается на звук шагов. — Ты должен был остаться в больнице, — голос Чимина — сухой, севший, словно он им не пользовался несколько дней. — Должен был, — Юнги аккуратно вешает пальто на спинку кресла. — А ты должен был спать. Но ты же не спишь? Чимин медленно поворачивается. И Юнги видит всё. Его лицо — маска, которая трескается по швам. Губы искусанные, в нескольких местах запёкшаяся кровь. Глаза красные, но не от слёз — их он не проронил ни разу. Они красные от того, что он силой загонял себя в состояние бодрствования. И руки. Боже, его руки. Чимин комкает край собственной футболки, разминает ткань, сжимает, разжимает пальцы — словно они живут отдельной жизнью. Ему нужен контакт. Он буквально дрожит от невозможности прикоснуться. — Что с тобой? — спрашивает Юнги, хотя догадывается. Чимин не отвечает. Он делает шаг. Второй. Его походка — как у зверя, который вышел из клетки и не знает, куда бежать. Он останавливается в полуметре от Юнги — на той самой дистанции, которую не нарушал два года. И замирает. — Я… — Чимин сглатывает, и его кадык резко дёргается. — Я не могу это объяснить. Это как… как воздух кончился. Понимаешь? Я сидел в том чёртовом коридоре, и ты там умирал. А я не мог даже… Он не договаривает. Его рука дёргается вперёд, почти против его воли. Пальцы касаются плеча Юнги — через ткань водолазки. Одно короткое, жадное прикосновение. Чимина трясёт. Не от страха. От того, что он ждал этого больше двадцати лет. — Можно? — выдыхает он, и это слово звучит так, будто он просит не прикосновения, а жизни. Юнги не успевает ответить. Потому что Чимин больше не может ждать. Он бросается вперёд — неловко, почти агрессивно, врезаясь грудью в грудь Юнги, и вцепляется в него обеими руками. Его пальцы вминаются в ткань на спине, комкают водолазку, скользят по лопаткам, по позвоночнику. Он трогает всё, до чего может дотянуться — шею, плечи, рёбра через бинты. Он трогает так, как будто боится, что в следующую секунду Юнги испарится. — Чимин, — Юнги хрипит от боли — движение задело швы, — тише, я никуда не… — Пожалуйста, — голос Чимина разбивается о чужое плечо. — Я не могу больше не трогать. Я не могу. Я забыл, как это. Я забыл, как это — когда тебя кто-то держит. Он не плачет. Он не умеет плакать. Вместо этого он трогает. Гладит. Мнёт. Царапает ногтями через ткань. Он трётся щекой о плечо Юнги, вдыхает его запах — больница, йод, антисептики, и какой-то свой, глубокий, человеческий. Его нос скользит по шее, по ключице, по краю бинта. Он ищет тепло. И находит. Юнги чувствует, как пальцы Чимина дрожат на его пояснице. Как тот буквально влипает в него, будто пытается стать частью. И в этом нет ничего сексуального — по крайней мере, не сейчас. Это чистый, животный, выжженный голод по контакту. — Я не могу дышать, — шепчет Чимин, но не отодвигается. — Мне всё равно. Пусть я не могу дышать, но ты здесь. Ты тёплый. Боже, ты такой тёплый. И живой. Юнги медленно — очень медленно — поднимает руку и кладёт её на затылок Чимина. Пальцы погружаются в спутанные светлые волосы. Чимин замирает на секунду — инстинкт всё ещё воет сиреной в глубине сознания, говорит ему, что прикосновение — это боль, это клетка, это трупный запах. Но тело не слушается. Тело прижимается сильнее. — Не отпускай, — шепчет Чимин. — Пожалуйста. Хотя бы сегодня. Не отпускай. Юнги не отвечает. Он просто держит. И Чимин остаётся в его руках до самого утра. Они засыпают в гостиной на диване. Чимин так и не отпускает — он сворачивается калачиком, уткнувшись носом в шею Юнги, его пальцы сжимают край водолазки. Юнги не спит — болит бок, болит голова, но он боится пошевелиться. Не потому, что Чимин проснётся. А потому, что если тот проснётся один — сломается снова. * * * Солнце поднялось выше и теперь золотит не только пол, но и их сплетённые тела. Где-то в доме уже проснулись слуги — слышны приглушённые голоса, звон посуды, но никто не заходит в гостиную. Здесь, на широком кожаном диване, своя вселенная. Чимин просыпается первым. Медленно, с каким-то новым ощущением — будто внутри разлили тёплый мёд. Он лежит на груди у Юнги, его щека прижата к чужой ключице, ладонь — под водолазкой, на голом боку. Нога перекинута через бёдра Юнги. Всё его тело — сплошной контакт. Он замирает, когда понимает, где находится. Сердце пропускает удар, потом бьёт чаще. Старый механизм паники включается автоматически — «прикосновение = опасность». Но новый опыт, полученный ночью, бьёт по тормозам. Чимин чувствует, как чужое тело под ним ровно дышит, как под рёбрами Юнги бьётся сердце — спокойно, сильно. И это не больно. Это… странно. Это тепло. Чимин осторожно поднимает голову. Юнги спит. Его лицо расслаблено, но под глазами — тени, а на лбу — едва заметные морщинки боли. Швы. Бок. Пулевые ранения. Чимин вспоминает, что Юнги выписали только вчера. Что он ходит с тростью. Что он вообще не должен был ночью… Всё это. Чимин чувствует вину, но странную — не тупую, а горячую, почти сладкую. Он не будит Юнги. Вместо этого он снова опускается щекой на его грудь и слушает. Слушает сердце. Слушает дыхание. И трогает — кончиками пальцев, едва касаясь, словно изучая чужую кожу через ткань. Грудина. Рёбра. Край бинта, чуть шершавый под пальцами. Юнги открывает глаза. — Ты уже… — его голос хриплый, севший. Он пытается приподняться на локте и сразу морщится — бок пронзает тупой, тянущей болью. — Лежи, — Чимин кладёт ладонь ему на грудь, мягко, но настойчиво прижимая обратно к дивану. — Не смей вставать. Ты даже ходить нормально не можешь. В его голосе — не забота, нет. Слишком резко, слишком надломленно. Но это ближе к заботе, чем к безразличию. И это пугает Чимина сильнее, чем враги с оружием. — Ты прав, — Юнги выдыхает и откидывает голову на подушку. — Вчера было… слишком. Чимин закусывает губу. Он помнит всё. Как он вцеплялся в Юнги, как царапал, как умолял сделать внутри больно — и не сделали. Как после — Чимин дрожал ещё полчаса, не от страха, а от того, что тело наконец-то получило то, чего ждало годами. Прикосновение без боли. — Я хочу… — Чимин останавливается. Сглатывает. — Я хочу ещё. Юнги приоткрывает глаза, смотрит на него снизу вверх устало, но внимательно. В его сером взгляде нет удивления. — Ты ранен, — говорит Чимин, почти обвиняя. — Ты не можешь двигаться. Поэтому… — он делает паузу, борется с собой, с тем, чтобы просто произнести это вслух, — поэтому я буду сверху. Сказано. Чимин чувствует, как уши заливает жаром. Он никогда не был сверху. Ни в каком смысле. Он вообще никогда никого не хотел, пока вчерашний вечер не сломал в нём что-то важное. Теперь желание пульсирует где-то внизу живота, тупо, настойчиво, и Чимин понимает, что его член уже полувозбуждён. От одного только запаха Юнги. От тепла его тела под собой. — Чимин, — Юнги поднимает руку, касается его щеки — осторожно, костяшками пальцев. — Ты уверен? — Мне всё равно, — Чимин перехватывает его запястье, сжимает, трётся щекой о его ладонь. — Я хочу чувствовать тебя внутри. Я хочу сам двигаться. Я хочу сам выбирать, как глубоко и как быстро. Пожалуйста. Последнее слово — шёпот, почти молитва. В глазах Чимина — отчаянье и решимость одновременно. Как у человека, который стоит на краху и сам же делает шаг вперёд. Юнги смотрит на него долгую секунду. Потом медленно кивает. — Хорошо. Но если будет страшно или больно — скажи. Я не герой, я просто лежу. Чимин не отвечает. Он наклоняется. Их первый поцелуй этого утра — мягче, чем вчера. Чимин уже не вжимается панически, он… пробует. Осторожно ведёт языком по нижней губе Юнги, чувствует, как тот приоткрывает рот навстречу, отвечает. Во рту — вкус сна, утра, какой-то горьковатый привкус лекарств. Чимину нравится. Нравится целовать долго, медленно, изучая — как Юнги дышит в его рот, как его ресницы касаются ресниц другого. — Ты… — шепчет Чимин, отрываясь на секунду, — ты пахнешь больницей. И собой. Мне нравится. Следующий поцелуй — в уголок губ. Потом в подбородок. Потом в шею, под челюсть. Чимин трётся носом о чужую кожу, вдыхает, оставляет влажные следы. Он не умеет быть нежным — его никто не учил. Но он пытается. Пытается двигаться медленно, хотя всё внутри кричит: быстрее, сильнее, больше. — Сними футболку, — просит Юнги, когда Чимин замирает над ним. Чимин стягивает через голову свою футболку — ту самую, белую, мятую, пахнущую сном. Остаётся нагим по пояс. Солнце падает на его плечи, ключицы, тонкую линию живота. Он не прячется. Смотрит на Юнги с вызовом — вот я, весь, со шрамами, которые не видно, но они есть. — Красивый, — тихо говорит Юнги, и это не комплимент — это констатация факта. От которой у Чимина перехватывает дыхание. — Не смотри так, — бормочет Чимин, отводя глаза. — Я не выдерживаю. — Тогда делай что-нибудь. — В голосе Юнги появляется тень усмешки. — Я лежу, напоминаю. Чимин выдыхает. Он стягивает с Юнги водолазку — осторожно, придерживая, чтобы не дёрнуть, не задеть бинты. Перед ним — бледная кожа, перевязанный бок, швы, которые ещё не сняли. И это не отталкивает Чимина. Наоборот. Он проводит ладонями по чужим рёбрам, по животу, по груди, чувствуя, как Юнги вздрагивает под его пальцами — не от боли, от чувствительности. — Тебе больно? — спрашивает Чимин. — Немного. Но не останавливайся. Чимин наклоняется и целует край повязки. Губами, бережно, почти невесомо. Потом — проводит языком шрам над ключицей. Потом — кусает плечо, легонько, оставляя розовый след. Он экспериментирует. Он учится своим телом говорить то, что словами не умеет. Юнги помогает ему расстегнуть свои штаны, стянуть их вместе с бельём. Чимин смотрит — на чужой член, уже твёрдый, на капельку смазки на головке — и чувствует, как у него самого твердеет. Он берёт его член в руку — неуверенно, первый раз в жизни чужой член, после того, что случилось, — и слушает, как Юнги выдыхает сквозь зубы. — Смазка в кармане куртки, — говорит Юнги, кивая на кресло. Чимин тянется, достаёт, возвращается. Наносит на пальцы, на Юнги, на себя — двигается быстро, сосредоточенно, не давая страху взять верх. Потом нависает сверху, опираясь на колени по обе стороны от бёдер Юнги. — Помедленнее, — просит Юнги. — И смотри на меня. Чимин смотрит. В его глазах — паника и нетерпение. Он опускается — медленно, чувствуя, как головка входит, как стенки растягиваются, как внутри становится тесно, полно, почти непереносимо. — Всё? — шепчет он, замирая на половине. На его глазах стоят слезы от наполненности, становится трудно дышать, но это того стоило. — Нет. Ещё. Чимин опускается до конца. Оба стонут — тихо, почти одновременно. Чимин чувствует, как член Юнги заполняет его всего, без остатка. Как пульсирует внутри. Как его собственные мышцы сжимаются непроизвольно. — Боже… — выдыхает Чимин. — Это… я не думал, что так бывает. — Не замирай, — Юнги кладёт руки ему на бёдра, не направляет — просто держится. — Двигайся. Чимин начинает. Медленно — приподнимается, опускается, приподнимается. Движения неуклюжие, прерывистые, каждое даётся с трудом. Он не умеет. Он учится прямо сейчас, под утренним солнцем, на теле раненого человека, который единственный на всей планете не боится его касаний. — Быстрее, — просит Юнги. — Не могу, — шепчет Чимин, и в его голосе — слёзы, которые все еще стояли в глазах. — Я… это слишком хорошо. Я сейчас заплачу, если сделаю быстрее. Но он делает. Ускоряется, находит ритм. Его бёдра двигаются плавнее, его дыхание сбивается. Он смотрит на Юнги снизу — на его прикрытые глаза, на прикушенную губу, на то, как напрягаются мышцы его живота, когда Чимин садится особенно глубоко. — Ты… — Юнги сжимает его бёдра сильнее. — Ты прекрасен. Знаешь? Чимин закрывает глаза, потому что не может выдержать этот взгляд. Он ускоряется — быстрее, жёстче, не щадя ни себя, ни Юнги. Внутри нарастает давление — не только физическое, но и то, которое годами копилось в груди, не находя выхода. — Я сейчас… — задыхается Чимин. — Давай. Я с тобой. Чимин кончает первым — с тихим, разбитым стоном, падая вперёд, утыкаясь лицом в плечо Юнги. Его тело содрогается, мышцы вокруг члена Юнги сжимаются несколько раз, и Юнги кончает следом — глубоко внутри, с хриплым выдохом в волосы Чимина. Тишина. Чимин лежит на груди у Юнги, всё ещё соединённый с ним, медленно приходя в себя. Он чувствует, как чужое сердце колотится под его щекой. Как чужое дыхание постепенно выравнивается. Как руки Юнги гладят его по голой спине — легко, успокаивающе, без намёка на осуждение. Как из него вытекает сперма Юнги. — Ты не сломался? — шепчет Чимин. — Почти, — отвечает Юнги, и Чимин чувствует, как тот улыбается — губами в его макушку. — Но оно того стоило. Чимин поднимает голову. Смотрит на Юнги — растрёпанного, бледного, с тенью боли в глазах, — и вдруг делает то, чего не делал никогда в жизни. Он целует его в лоб. Долго. Бережно. Как будто это самое драгоценное, что у него есть. — Не умирай, — говорит Чимин. — Не буду. — Обещай. — Обещаю. И они лежат так ещё долго — пока солнце не поднимается высоко, пока за стеной не стихают голоса, пока Чимин не засыпает снова, впервые за двадцать лет чувствуя себя в безопасности в чужих руках.