Пробуждение Цукурей

Восемь лет. Целая вечность для девочки, которая превращается в девушку. Цукурей стояла у высокого окна в северной башне дворца — том самом месте, где когда-то отец показывал ей звёзды, невидимые с Земли. Ей было двенадцать. Длинные тёмные волосы, унаследованные от Метеорса, теперь достигали пояса и тяжело лежали на плечах. Двойной знак на лбу — золотой полумесяц и фиолетовая тень обратной Луны — за эти годы не исчез, а лишь стал чётче, глубже, словно вырезанный самой судьбой. Она смотрела на своё отражение в тёмном стекле и не узнавала себя. Не потому, что изменилась внешне. А потому, что внутри неё больше не было той маленькой девочки, которая бегала по коридорам и кричала «па!». Та девочка умерла четыре года назад. Вместе с отцом. *** Всё началось не сразу. Появление Серенити Цукурей встретила с радостью. Она помнила, как впервые взяла сестру на руки — крошечную, лёгкую, пахнущую молоком и чем-то сладким, как лунный мёд. Она клялась тогда защищать её. Но годы шли, и что-то пошло не так. Серенити росла не просто непослушной — она была неуправляемой. В два года она разбила фамильный кристалл предков, потому что ей не дали десерт до обеда. В три — укусила посланницу Юпитера за палец, когда та попыталась увести её с балкона. В четыре — сбежала из дворца на целых шесть часов и нашлась в лунных пещерах, играющей с дикими хрустальными зайцами. Королева Серенити сходила с ума от беспокойства. И каждый раз, вернувшись из очередных поисков, она хватала младшую дочь на руки, целовала её, плакала и твердила: — Серенити, Серенити, ну почему ты такая? Ты же моё сокровище, моё сердце… А Цукурей стояла в стороне. И молчала. Она тоже когда-то была «сокровищем» и «сердцем». Она помнила материнские поцелуи в макушку, отцовские рассказы о звёздах, общее ощущение, что она — центр вселенной. Теперь эти воспоминания казались сном, который рассказывают другому человеку. Она не злилась на сестру. Злиться было некого. Просто… родители выбирали. Каждый день. Каждую минуту. Когда Серенити кричала, они бежали к ней. Когда Серенити падала, они поднимали её. Когда Серенити требовала внимания — а требовала она всегда — дворец ходил ходуном. А Цукурей… Цукурей научилась быть тихой. Не потому, что ей нравилось. А потому, что поняла: её слёзы больше не имеют веса. Однажды, когда ей было десять, она расплакалась после кошмара, прибежала в спальню матери — и застала ту баюкающую Серенити, которая в сотый раз не могла уснуть. — Мама, мне страшно, — прошептала Цукурей. Королева даже не повернула головы. — Не сейчас, дорогая, — устало сказала она. — Серенити нуждается во мне. Цукурей вернулась в свою комнату. И больше никогда не приходила к матери с кошмарами. *** А потом случилось то, что перечеркнуло всё. Третья межпланетная война. Король Метеорс, как всегда, был на передовой. Он воевал так же, как жил — яростно, честно и без оглядки. Цукурей помнила его улыбку перед последним отбытием: широкую, ободряющую, с той самой искоркой безумной отваги. — Не скучай, моя воительница, — сказал он, потрепав её по волосам. — Я вернусь с победой. Он не вернулся. Известие пришло на рассвете — чёрный корабль с траурным флагом, гонцы в разорванных одеждах. Король Метеорс пал в битве при Поясе астероидов, прикрывая отступление союзных войск. Он сражался до конца — один против эскадры. Говорили, что в момент гибели его тёмная магия вспыхнула так ярко, что её видели даже на Нептуне. Цукурей стояла в тронном зале, когда объявили новость. Она не упала. Не закричала. Просто смотрела прямо перед собой, и две луны на её лбу горели холодным, ледяным светом. Только ночью, зарывшись лицом в подушку, она позволила себе заплакать. Один раз. Недолго. А потом слёзы кончились. И вместе с ними ушло что-то ещё. Она вдруг поняла это ясно, как никогда: отец сделал правильный выбор. Он был воином. Он умер как герой, защищая других. Скорбеть о нём, значит, оскорблять его жизнь. Цукурей вытерла лицо, подошла к окну и посмотрела на звёзды. Те самые, которые он показывал ей. — Ты был лучшим, — прошептала она. — Я буду достойна тебя. Она сдержала слово. С того дня никто больше не видел её слёз. *** Но мать и сестра… они горевали иначе. Королева Серенити замкнулась. Она сидела в своих покоях дни напролёт, смотрела на портрет мужа и иногда — редко, очень редко — плакала. Её серебряные волосы потускнели, глаза ввалились. Она перестала появляться на советах, и управление государством легло на плечи старых советников. Но хуже всего была Серенити. Восьмилетняя принцесса, потерявшая отца, превратилась в маленькую фурию. Она плакала — нет, не плакала, она выла. Часами. Так, что стены дворца дрожали. Она била посуду, рвала занавески, кричала на слуг. Внутренние воины солнечной системы — Амелия, Сейлор Меркурий, рассудительная и тихая; Рейна, Сейлор Марс, вспыльчивая и страстная; Райко, Сейлор Юпитер, мощная и добрая; Минори, Сейлор Венера, блистательная и верная — все они пытались успокоить принцессу. Ничего не помогало. — Её Высочество не слушает нас, — устало докладывала Минори, её золотые волосы были растрёпаны, а на щеке краснела царапина — след от истерики Серенити. — Она требует только мать. Или… я не знаю. Ничего не помогает. Королева, измученная собственной болью, иногда выходила к дочери, обнимала её, шептала что-то. Серенити на мгновение затихала, но как только мать уходила, всё начиналось заново. А в последнее время принцесса стала… исчезать. Сначала на час, потом на два, потом на полдня. Её находили в самых странных местах: в заброшенных храмах старой луны, в библиотеках, куда детям вход был запрещён, однажды — у кратера Тихо, на самом краю обрыва, где она сидела и смотрела на Землю. — Она ищет что-то, — сказала однажды Амелия, нервно поправляя очки. — Или кого-то. Я не знаю, но это… беспокоит меня. Цукурей наблюдала за этим со стороны. Ей не было дела до исчезновений сестры. Пусть ищет. Пусть капризничает. У неё была своя боль, и она носила её молча. Но однажды вечером, когда она проходила мимо материнских покоев, она услышала разговор. Королева говорила с главой совета — старым архивариусом, тем самым, что когда-то опознал знак обратной луны. — Она опасна, — сказала королева тихо. — Ты знаешь это, Геран. Её сила… она не поддаётся контролю. Я чувствую это. — Ваше Величество говорит о принцессе Цукурей? — уточнил старик. — О ком же ещё? — голос матери был усталым, отстранённым. — Серенити — моё сердце. А Цукурей… Цукурей — вестник перемен. А перемены всегда приносят разрушение. Я боюсь её. Иногда мне кажется, что она ждёт не дождётся, когда мы все… Она не договорила. Но Цукурей всё поняла. Она отошла от двери. Медленно. Бесшумно. Её сердце — то, которое она считала мёртвым после смерти отца — вдруг кольнуло острой, холодной иглой. Не боль. Разочарование. Мать боится её. Не любит. Не беспокоится. Боится. Цукурей поднялась в свою северную башню, села на подоконник и долго смотрела на звёзды. Те самые. Отцовские. — Ты знал, да? — прошептала она в пустоту. — Знал, что она будет бояться меня. Поэтому ты всегда был на моей стороне. Звёзды не ответили. Но Цукурей впервые за долгое время показалось, что она слышит отцовский смех — где-то очень далеко, за гранью жизни и смерти. Она улыбнулась. Холодно. По-взрослому. — Ничего, — сказала она себе. — Я привыкла быть лишней. Я стану сильнее. И однажды… однажды они увидят, кто я на самом деле. Внизу, в тронном зале, снова раздался крик Серенити — очередная истерика, очередное требование внимания. Королева бежала к ней, спотыкаясь на лестнице. Цукурей закрыла глаза. Две луны на её лбу горели в темноте, как два глаза зверя, который научился ждать. И это ожидание было самым страшным, что могло случиться в Серебряном Тысячелетии. Продолжение следует…