ТОКСИНЫ

            Жизнь Коляна, двадцати лет от роду, была проста и понятна, как инструкция к отечественному автомобилю. ПТУ, автомойка «Блеск-И-шик», квартирка от бабушки в хрущёвке и святая троица: пацаны, пиво, гаражи. Кожура от семечек под ногами, драка раз в месяц для поддержания тонуса. Всё шло по плану, пока в квартиру сверху не заселилось Оно.             Оно звалось Лёва. Девятнадцать лет, роста — метр с кепкой, волосы цвета пожара и лицо, отмеченное пулеметной очередью веснушек. Филфак, большие наушники и одежда, похожая на бракованную партию с секонд-хенда: широкая, яркая, несуразная. Как, впрочем, и сам Лёва.             У Лёвы оказалось очень интересное, но совсем неподходящее для сверхтонких стен хрущевок, хобби. Лёва был меломаном. Всю мощь Лёвиного хобби Колян оценил достаточно скоро.             Первая неделя была акустическим адом. Из квартиры сверху гремело то, что Колян определял как «бесовщину». Понедельник — какой-то индастриал, от которого люстра жалобно дребезжала. Вторник — французский шансон, и Колян полчаса сидел в прострации, пытаясь понять, почему мужик плачет, а ему подпевают все окрестные псины. Среда — японский рэп, тут Коляну захотелось вызвать экзорциста. «Как одному человеку может такое нравиться? — думал Колян, размешивая «доширак». — Как у него там в голове сложился этот плэйлист безумца?»             Но музыка была лишь прелюдией.             На второй неделе начались танцы. Судя по ритмичным ударам в потолок, Лёва пытался исполнить ирландскую чечётку, стоя зачем-то на ходулях. Потолок жалобно вздыхал, штукатурка сыпалась в «доширак». Терпение, закалённое в дворовых разборках, дало трещину.             Колян решил провести воспитательную работу.             Надел свои парадные брюки «Адидас», майку-борцовку, чтобы вид бицепсов оказал психологическое давление на оппонента, ну или тот просто сразу испугался, поднялся на этаж и вдавил звонок. Дверь распахнулась.             Испугался почему-то Колян.             Перед ним стоял этот рыжий взъерошенный бурундук, в футболке с надписью «Депрессия — это мой бренд» и с боевым раскрасом из зелёной глины на лице. Он был похож на эльфа-огородника. Колян эльфов не встречал, но подумал, что именно так они и должны выглядеть.             Эльф с удивлением смотрел на Коляна, хлопая своими ресницами, которые почему-то Коляна отвлекали от цели визита, и чего-то ждал.             — Я… это… шум у тебя, — начал Колян, окончательно сбитый с толку.             — О, ты как раз вовремя! — вдруг защебетал Лёва. — У меня творческий кризис! Скажи, то, что ты сейчас слышишь и чувствуешь, оно больше похоже на боль экзистенции или все же на несварение?             Лёва скорчил гримасу вселенской скорби. Колян моргнул. Вся заготовленная речь про «рамсы попутал» испарилась.             — Э… второе, — брякнул он и позорно ретировался, чувствуя, как краснеют кончики ушей.             Второй раз Колян подготовился основательно. Решил бить, возможно, не только по интеллекту. Поднялся, постучал кулаком так, что косяк затрясся. Никто не открыл. Тишина. Внезапно за дверью очень странно заорали:             — У вас накопились токси-и-ины…             Коляна будто парализовало. «Это он что?! Мне?! — пронеслось в голове. — Какие такие токсины?! В смысле, накопились?! Совсем уже берега пацан попутал?!»             Дверь открылась. Лёва стоял на пороге, собираясь уйти, но при этом странно дергаясь, будто бы пытаясь принтанцовывать, ну или его током било. На голове у Лёвы были огромные наушники, в которых явно играла музыка. Именно ей, судя по всему, Лёва так страшно и невпопад подпевал.             Колян отшатнулся и метнулся обратно по лестнице, пока его не увидели. Токсины, блин!             Ситуация стала невыносимой в дождливый вторник. Классическая музыка. Ее же очень сложно испортить… в ней же нет слов, чтобы подпевать. Но Лёва смог, и слова нашел.             Грохот сверху напоминал падение шкафа, полного гантелей. Колян, рыча, взлетел наверх. Дверь была приоткрыта. Он влетел в квартиру и застыл. Лёва стоял посреди комнаты на одной ноге, вторая нога запуталась в свитере, который он пытался одновременно снять с ноги и надеть на голову, изображая, видимо, лебедя, ну так Коляну показалось. Рядом валялась перевёрнутая сушилка для белья. Вместо классики уже играла песня Earth, Wind & Fire.             Увидев Коляна, Лёва взвизгнул, окончательно потерял равновесие и, пытаясь ухватиться за воздух, сделал тот самый лебединый пируэт, впечатавшись лицом прямо Коляну в грудь. От неожиданности Колян поймал его, прижав к себе, и замер. В руках у него, вместо хлипкого надоедливого врага, оказалось что-то тёплое, пахнущее персиками и вишнёвым бальзамом для губ. И очень, очень лёгкое. И с этими нелепыми, дурацкими веснушками на переносице.             Опомнившись, Колян резко разжал руки. Лёва шмякнулся на пятую точку.             — Ты че это? — рявкнул Колян, пытаясь унять дрожь в коленях и дикий, иррациональный гнев непонятно на что. — Калекой стать решил! Технику безопасности нарушаешь!             — Искусство требует жертв! — выпалил Лёва, потирая ушибленный копчик. — Балет — он же такой, без репетиций и растяжки — никуда! Ты не мог бы меня подстраховать на арабеске?             — Пошёл ты! — Колян вылетел из квартиры, чувствуя, что сердце колотится где-то в горле. «Персики… Веснушки… Растяжка… Тепленький…– неслось в голове. — Тьфу на тебя! Это всё токсины!»             Он избегал его две недели. Старался уходить раньше, возвращаться позже. Записался в качалку, чтобы выбить дурь. Но дурь не выбивалась. Ему почему-то стало не хватать этого грохота на потолке, воя застрявшей в дереве пилы или пенопласта по стеклу. Один раз Колян поймал себя на том, что стоит под дверью и слушает, как Лёва, фальшивя абсолютно на каждой ноте, орёт песню ABBA — Waterloo. И улыбается. Как дурак. И опять ресницы эти вспоминает… и веснушки… Тьфу на тебя еще раз!             А потом…             Колян выносил мусор и увидел, как трое местных алкашей обступили Лёву. Тот в своей яркой куртке и с наушниками на голове был похож на колибри, окружённого взъерошенными воронами.             — Слышь, красавчик, сигареткой не угостишь? — гоготнул один. Лёва, не растерявшись, снял наушники и с абсолютно серьёзным лицом сказал:             — Простите, не курю. И вам не советую. Табак — это медленная эвтаназия, маскирующаяся под гедонизм. Я прям вижу, что у вас у всех пепельные ауры скорби.             Алкаши зависли, пытаясь обработать информацию. А Колян уже шёл. Молча, как ледокол. Тело сработало раньше мозга.             — О, Николай! — обрадовался Лёва, слегка дрожащим голосом. — А я тут провожу ликбез о вреде курения!             — А ну валите отсюда, — коротко бросил Колян алкашам. Те, глядя на его перекошенное лицо и играющие желваки, решили не связываться и растворились в сумерках.             — Ты че творишь? — зашипел Колян на Лёву, когда затащил его в подъезд, поднял на этаж и втолкнул в Лёвину квартиру, едва не забыв захлопнуть дверь. — Они ж тебя могли в асфальт закатать! Ты… ты… мелкий, рыжий, глупый!             — А что мне, плакать перед ними? — Лёва вдруг из колибри превратился в разъяренного воробья, и его веснушки стали ещё заметнее на побледневшем лице. — Или звать на помощь? Ты бы не пришёл. Ты меня, кажется, ненавидишь.             И тут Коляна прорвало. От адреналина, от страха за этого идиота, от двухнедельного молчания и от осознания, которое внезапно пробило его, как хороший хук справа.             — Да, блин! Ненавижу! — заорал он, схватив Лёву за плечи. — Ненавижу твою музыку дурацкую, твои прыжки, как ты орёшь громче магнитофона и как ты фальшивишь, и как ты танцуешь, будто по тебе ток пустили! И эти твои… это… веснушки дурацкие! И ресницы! Всё в тебе дурацкое! И я… я… блин!             Он запнулся, глядя в удивлённые, огромные карие глаза напротив. — И я дурак, потому что я в тебя влюбился! Понял?! Влюбился во всё это дурацкое! Тишина. Только ветер шатает открытую форточку, которая своим скрипом могла бы составить с Лёвой неплохой дуэт. Лёва моргнул раз, другой. А потом медленно, будто боясь спугнуть, сказал:             — Значит, всё-таки «боль экзистенции»? Я тогда так и думал. У тебя было такое лицо… очень трагическое. И красивое.             — Чего? — не понял Колян, всё ещё сжимая его плечи.             — Ничего. А можно твою ненависть сейчас немножко… трансформировать?             И, не дожидаясь ответа, этот маленький рыжий воробей, студент филфака и просто бесстрашный человек, приподнялся на цыпочки и поцеловал гопника Колю. Неумело, смазанно, попав больше в подбородок. Но Колян, который чаще всего целовался только с бутылкой пива и сигаретой, перехватил инициативу и исправил траекторию.             Вкус у рыжего недоразумения был: вишнёвый бальзам, предательская персиковая сладость и полное, абсолютное, крушение старой, такой понятной жизни. И Коляну, впервые за двадцать лет, было на все это абсолютно плевать.             Когда они наконец оторвались друг от друга, Лёва, уткнувшись носом в его спортивку, тихо спросил:             — А ты это… не будешь больше на меня орать из-за музыки?             — Не буду, — хрипло пообещал Колян, зарываясь носом в рыжие волосы. — Но этот японский рэп убери. Бесовщина же.             — Мы еще поговорим о культурных различиях! Это же перформанс о быстротечности бытия! — оживился Лёва.             Колян обречённо вздохнул и, притянув Лёву ближе, поцеловав, чтобы тот заткнулся, подумал: «Господи, и за что мне это? Наверное, токсины всё-таки действительно накопились».