Ромашковый чай

Сентябрь начался не как август. Август пах ромашкой, дождём и её волосами. Сентябрь пах учебниками, мелом и чем-то ещё — тревожным, неуловимым, как запах гари до того, как ты увидел дым. Рин заметила это не сразу. Первые дни она списывала на усталость — новый график, перевод в новую кофейню, подготовка к экзаменам, ночи, которые стали короче, потому что она подолгу не могла уснуть. Но потом поняла: дело не в усталости. Дело в нём. Кенхо стал другим. Не с ней — с собой. Он по-прежнему писал доброе утро, по-прежнему приходил в столовую, садился рядом, брал её за руку. Но что-то исчезло. Та лёгкость, с которой он улыбался ей по утрам, потускнела. Его взгляд чаще уходил в телефон, чем в её сторону. Он отвечал односложно, не вникая. И когда она говорила — слушал вполуха, кивал, а через минуту переспрашивал. — Что? — Ты меня слышишь? — спросила она однажды, когда они шли из школы. — А? Да, конечно. — Он достал телефон, посмотрел на экран, убрал обратно. — Ты говорила про завтра. — Я говорила про сегодня. Про то, что устала. — А, ну да. Устала. Всё нормально. Она замолчала. Он не заметил. Он не понимал, что с ним происходит. Рин была рядом. Тёплая, тихая, пахнущая ромашкой. Она не требовала слишком многого — только правды. И он врал. Не словами — молчанием. Ему стало тяжело. Не от неё — от себя. Раньше он просыпался и первым делом хотел её увидеть. Теперь он просыпался и первым делом чувствовал усталость. От необходимости быть хорошим. Внимательным. Настоящим. Он скучал по тому, как жил до неё. По вечеринкам, где можно было пить до утра и не объяснять никому, почему ты пьян. По девчонкам, которые сами писали первыми, а он мог не отвечать. По свободе быть никем. Что со мной не так? — думал он, лёжа в кровати после очередного вечера, который они провели молча. — Она ничего не делает плохого. Она просто есть. А я устал. От чего? Ответа не было. Но внутри росло глухое раздражение. Не на неё — на обстоятельства. На то, что он больше не может исчезнуть на три часа без объяснений. На то, что должен писать, куда идёт. На то, что кто-то ждёт его дома. Ему казалось, что он потерял что-то важное. А что — не мог вспомнить. Однажды он сказал Мартину: — Ты помнишь, как мы в прошлом году уехали за город? Никого не предупредили, просто сели в машину и уехали. Мартин усмехнулся. — Ага. И вернулись через три дня. Тебя тогда мать чуть не убила. — Зато было весело. — Было, — Мартин посмотрел на него. — Но сейчас у тебя Рин. Ты бы так больше не сделал. Кенхо промолчал. Внутри кольнуло. Не стыд — досада. Она чувствовала, как он отдаляется. Не телом — чем-то неуловимым, как ветер, который меняет направление. Он всё ещё приходил, всё ещё обнимал, всё ещё говорил люблю. Но слова стали пустыми. Как скорлупа, внутри которой ничего нет. Она не знала, что спросить. Не умела. Вместо вопроса она заваривала чай, садилась рядом и ждала. Ждала, что он заговорит сам. Ждала, что вернётся тот Кенхо, который смотрел на закат и держал её за руку, как будто боялся потерять. Он не возвращался. Однажды вечером они сидели на кухне. Рин читала книгу, он листал телефон. Молчание длилось уже час. Она закрыла книгу, посмотрела на него. — Кенхо. — М? — Ты в порядке? — В порядке, — ответил он, не отрываясь от экрана. — Ты часто смотришь в телефон. — Просто отвечаю. — Раньше ты не отвечал, когда я рядом. Он поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — не гнев, скорее раздражение. — Рин, я не могу всё время быть только с тобой. У меня есть друзья. Дела. Ты же знаешь. — Я знаю, — тихо сказала она. — Я не прошу быть только со мной. Я прошу быть со мной, когда ты рядом. Он хотел что-то ответить — резкое, колкое. Но сдержался. Вздохнул. Убрал телефон. — Извини, — сказал он. — Просто устал. Она кивнула. Не поверила. Но спорить не стала. Ему надоело, что она всегда права. Она не кричала, не требовала, не устраивала сцен. Она просто смотрела. Спокойно. Внимательно. И он чувствовал себя маленьким, когда она смотрела так. Как будто она видела его насквозь — усталого, трусливого, скучающего по той жизни, где никому не нужно было ничего объяснять. Почему она не может быть проще? — думал он, возвращаясь домой после очередной ссоры — нет, не ссоры, тихого, вязкого разговора, после которого на душе оставался осадок. — Почему она не может просто радоваться, что мы вместе? Почему вечно копается в моих словах, в моих взглядах, в моём телефоне? Он не понимал, что она копается не в нём — в себе. В попытке понять, где она сделала ошибку. Почему его любовь становится холоднее с каждым днём. Почему он смотрит на неё, но не видит. Однажды он сказал ей в коридоре: — Ты слишком много думаешь. Она остановилась. Посмотрела на него. — А ты слишком мало, — ответила. И ушла. Он смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри поднимается злость. На себя. На неё. На то, что она опять права. Она перестала спать по ночам. Ложилась в одиннадцать, смотрела в потолок до двух, вставала в шесть. Глаза покраснели, под ними залегли тени, но она прятала их под тональным кремом и улыбалась. Учителям. Одноклассникам. Ему. Но он не замечал. Или замечал, но молчал. Она думала о том, что пошло не так. Июль был тёплым, август — почти идеальным. А сентябрь принёс холод. Не снаружи — внутри. Она чувствовала, как он отодвигается, и не знала, как остановить это движение. Она не умела кричать. Не умела требовать. Только ждать. Он тоже не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок и пытался понять, когда всё пошло не так. Раньше он думал о ней и улыбался. Теперь думал и хмурился. Она стала обязательством. Мешком на шее, который тянет вниз. Он знал, что это неправильно. Знал, что это он виноват — не она. Но легче не становилось. Может, мы слишком рано начали, — думал он. — Может, я не готов. Может, она не та. Нет, она та. Но я не тот. Он взял телефон. Открыл её страницу в соцсетях. Она не выкладывала ничего нового — только старые цитаты и чёрно-белые фотографии. Он пролистал ленту, закрыл, открыл снова. Что со мной не так? — снова спросил он себя. — Почему я не могу просто быть счастлив? Ответа не было. Он включил музыку — старую, которую слушал до неё. Громкую, агрессивную, без смысла. Закрыл глаза. Представил, что он один. Никто не ждёт. Никто не спрашивает, где он был. Никто не смотрит с укором. Свобода. Пустота. Легко. Может, я скучаю по этому? Он не знал. Но мысль засела, как заноза. Они сидели в парке на старой лавочке. День был тёплым, почти летним, но воздух пах осенью — прелыми листьями и холодом. Рин принесла термос с ромашковым чаем. Кенхо — пустые руки. — Хочешь? — спросила она, протягивая кружку. — Нет, — ответил он. — Не хочу. Она убрала термос. Посмотрела на него. — Кенхо, что происходит? — Ничего. — Ты врёшь. — Не вру. Он смотрел в сторону. На каштаны, которые уже начинали желтеть. На небо, которое стало выше. На всё, кроме её лица. — Я чувствую, — сказала она тихо. — Ты стал другим. — Я не стал. — Стал. Ты реже улыбаешься. Ты чаще смотришь в телефон. Ты не слушаешь меня. И ты не спишь. Он дёрнулся. — Откуда ты знаешь, что я не сплю? — Потому что я тоже не сплю. Он повернулся к ней. В первый раз за этот разговор. — Из-за меня? — Не знаю, — ответила она. — Может, из-за нас. Они замолчали. Тишина была тяжёлой, вязкой, как кисель. Кенхо хотел что-то сказать — извиниться, объяснить, обнять. Но слова застряли в горле. Вместо них он сказал: — Ты слишком много думаешь. Она посмотрела на него долго. Потом встала. — А ты слишком мало. Я пойду. — Рин... — Не надо, — она подняла руку. — Не надо. Я устала. Просто... если ты хочешь что-то сказать, скажи. А если нет — не говори ничего. Она ушла. Он остался на лавочке. Смотрел на каштаны, на пустую скамейку рядом, на термос, который она забыла. Взял его, открыл. Чай остыл. Горький, как он сам. Что я делаю? — подумал он. — Почему я не могу просто подойти и обнять её? Потому что боялся, что если обнимет — она почувствует, как он опустел. А если почувствует — уйдёт. А если уйдёт — он останется один. И это будет правильно. Он сидел до темноты. Домой вернулся, когда зажглись фонари. Завтра была суббота. Завтра была вечеринка. Он ещё не знал, что это всё разрушит. Рин дома заварила свежий чай. Сидела на кухне, смотрела в окно и не плакала. Она решила: если он не изменится — она уйдёт. Не сразу, не завтра. Но уйдёт. Потому что больше не могла быть единственной, кто старается. Он соврал. Это случилось в субботу, в конце сентября. Кенхо соврал в первый раз не потому, что планировал. Просто так вышло. Утром он написал Рин. Сегодня играем в гараже у Мартина, буду до одиннадцати. Она ответила смайликом и не потеряйся. Он убрал телефон в карман и почувствовал укол совести. Не сильный — так, царапину. Потому что он не собирался играть. Мартин звал на вечеринку — старый склад за магазином, переделанный под что-то среднее между баром и гаражом. Там будут люди. Музыка. Алкоголь. И никакой ответственности. Ничего страшного, — подумал он. — Побуду немного и уйду. Она не узнает. Он не знал, что это немного растянется до трёх ночи. Склад встретил его дымом, басами и полумраком. Кто-то притащил колонки, кто-то — ящик пива, кто-то — что-то покрепче в пластиковой бутылке без этикетки. Кенхо знал почти всех: одноклассники, знакомые со спорта, ребята из музыкальной тусовки. Мартин хлопнул его по плечу, сунул в руку банку и сказал. — Наконец-то пришёл, а то ты в последнее время пропал. — Дела, — ответил Кенхо, открывая пиво. Дела. Он сам не знал, какие дела. Рин, наверное. Рин, которая ждала его дома. Рин, с которой всё было слишком серьёзно. Слишком глубоко. Слишком... настояще. Здесь, на складе, не нужно было быть настоящим. Можно было просто быть — громким, весёлым, своим. Музыка гремела так, что вибрировали стёкла в рамах. Кто-то включил старый рок, потом сменил на что-то танцевальное, потом снова на рок. Кенхо пил — не быстро, но ровно, поддерживая лёгкое, тёплое чувство внутри. С кем-то говорил, не помнил о чём. Кто-то смеялся над его шутками — старыми, заезженными, которые работали безотказно. А потом пришли они. Он не знал их имён. Кажется, одноклассницы кого-то из друзей. Или подруги подруг. В полумраке все выглядели одинаково — ярко, призывно, неопасно. Одна села рядом с ним на старый диван. Другая принесла ему ещё пива. Третья — в красном платье, слишком коротком для сентября — смеялась громче всех и трогала его за плечо каждый раз, когда он говорил что-то смешное. Он не приглашал. Не отодвигался. Ей было весело. Ему — тоже. Просто. В какой-то момент красное платье оказалось совсем близко — её колено касалось его бедра, её волосы пахли дешёвым коньяком и клубничным гелем для душа. Она наклонилась к его уху, чтобы перекричать музыку, и он почувствовал её дыхание на шее. Тёплое. Чужое. — Ты всегда такой весёлый? — крикнула она. — Всегда, — ответил он. И улыбнулся. Той самой лучезарной улыбкой, которая ничего не значила. Она положила руку ему на колено. Он не убрал. Что я делаю? — промелькнуло в голове. Но мысль утонула в музыке, в пиве, в полумраке, в ощущении, что он снова — просто Кенхо, душа компании, а не чей-то парень, который должен быть ответственным. С Рин он всегда чувствовал, что должен быть лучше. Сильнее. Настоящее. Это утомляло. Не её любовь — сама необходимость быть настоящим. Здесь, на складе, можно было не стараться. Он пил дальше. Девушка в красном не отставала. В какой-то момент она села к нему на колени — шутя, легко, как будто это было нормой. Он засмеялся. Обнял её за талию — автоматически, не думая. Ей это понравилось. Ему — тоже. Но где-то глубоко, в том уголке сознания, который ещё не затопило алкоголем, билось. Рин не должна узнать. Она не узнает. Он не сделал ничего плохого. Не изменял. Не целовался. Просто позволил себе быть тем, кем он был до неё — свободным, лёгким, ничьим. В два часа ночи девушка в красном куда-то исчезла. Кто-то ещё сел рядом. Потом ещё одна. Потом Мартин принёс новые банки. Кенхо пил и говорил, говорил и пил. Он забыл про время. Забыл про телефон, который лежал в кармане куртки, надетой на спинку стула. Забыл про Рин, которая, наверное, уже спала. Или не спала. Или ждала. В половине третьего он вспомнил. Потому что Мартин спросил. — Ты к ней не хочешь? К той, с книжками? Кенхо замер. Внутри что-то оборвалось — не больно, скорее, неприятно, как заноза. — Хочу, — сказал он. — Но она… она слишком серьёзная. — И что? — И я устал быть серьёзным. Мартин не понял. Кенхо сам не понял, что сказал. Но сказал. И эта фраза повисла в воздухе — честная, уродливая, настоящая. В три часа ночи он вышел на улицу. Дышать. Воздух был холодным, осенним, отрезвляющим. Он достал телефон. Сорок три пропущенных. Ни одного — от Рин. Она не звонила. Может, спала. Может, ждала. Он не знал. Он хотел написать. Я скоро. Не написал. Хотел позвонить. Не позвонил. Просто стоял под фонарём, смотрел на свои руки — руки, которые обнимали чужую девушку, — и чувствовал, как внутри поднимается что-то тошнотворное. Не стыд. Страх. Что Рин узнает. Что увидит. Что поймёт, какой он на самом деле. А какой я? — подумал он. Ответа не было. Он сел в такси и поехал домой. Спать. Утром он скажет ей, что играл на гитаре до одиннадцати. Что устал. Что лёг сразу. Маленькая ложь. Ничего страшного. Он не знал, что подруга Рин была на той же вечеринке. Не знал, что она всё видела — красное платье, его руки на чужой талии, её колени на его коленях. Не знал, что утром придёт сообщение, которое разрушит всё. Он спал. Ему снились каштаны, ромашковый чай и её улыбка — та, которую он, кажется, начинал забывать. Она не спала всю ночь. Не потому, что ждала его — она привыкла, что он иногда задерживается. Просто не могла. Внутри было какое-то нехорошее, липкое чувство, которое она не могла объяснить. Она перечитывала их переписку. Последнее сообщение от него. Я в гараже у Мартина, буду до одиннадцати. Отправлено в семь вечера. В час ночи она написала. Кенхо, ты где? Не прочитано. В два. Дай знать, что жив. Не прочитано. В три. Спокойной ночи. Не прочитано. Утром он ответил. Прости, устал, вырубился. Всё нормально. Она хотела поверить. И, наверное, поверила бы. Если бы через час ей не написала подруга. Ты знаешь, где твой Кенхо был вчера? Рин не хотела знать. Но прочитала. На вечеринке у склада. Был там до трёх. Какая-то девушка в красном к нему липла конкретно. Он не отодвинулся. Сердце ухнуло вниз. Не больно — пусто. Как будто из неё вынули что-то важное, а она не заметила когда. Она смотрела на экран. На его всё нормально. На своё спокойной ночи, на которое он так и не ответил. Спокойной ночи, — повторила она про себя. — Спокойной ночи, Кенхо. Врун. Она не плакала. Слишком рано. Слишком пусто. А она все знала. Она проснулась в десять, но не вставала до полудня. Лежала на спине, смотрела в потолок и слушала, как холодильник гудит на кухне. Обычный звук. Обычное утро. Но что-то было не так — воздух стал плотнее, как перед грозой. Она знала, что это не из-за погоды. За окном было солнечно, по-сентябрьски прозрачно. Всё дело было во вчерашнем сообщении от подруги. Она перечитала его снова. Уже в десятый раз. Девушка в красном. Его руки на чужой талии. Он не отодвинулся. Он врал. Он сказал играл на гитаре, а сам был на вечеринке до трёх. Он не ответил на её спокойной ночи. Он вообще не брал трубку. Рин закрыла глаза и попыталась представить его лицо. Обычно это помогало — представить, посмотреть на него мысленно, и страх отступал. Сейчас не помогало. Вместо его лица она видела красное платье. Чужую девушку. Его руки на её талии. Может, это ничего не значит, — подумала она. — Может, она просто села рядом. Может, он правда не виноват. Но тогда зачем он врал? Зачем не сказал про вечеринку? Вопросы стучали в висках, как капли воды на жестяную крышу — монотонно, невыносимо. Она села на кровати, обхватила колени руками. В комнате было тихо. Слишком тихо для человека, у которого внутри всё кричит. Она взяла телефон. Открыла чат с Кенхо. Последнее сообщение от него. Прости, устал, вырубился. Всё нормально. Отправлено под утром. Она не ответила. Он не написал больше. — Напиши, — шепотом молила она. — Скажи что-нибудь. Скажи, что это была ошибка. Скажи, что ты не хотел. Скажи, что я тебе нужна. Телефон молчал. Кенхо проснулся в одиннадцать с тяжёлой головой и пустым желудком. Сначала не понял, что не так. Потом вспомнил — всё. Вчерашняя вечеринка. Девушка в красном. Её руки. Свои руки. Три часа ночи. Враньё. И Рин, которая написала спокойной ночи в три часа, а он не ответил. Он сел на кровати, запустил пальцы в волосы. Голова раскалывалась. Не от алкоголя — от стыда. Не сильного, но липкого, как паутина. Ничего же не случилось, — убеждал он себя. — Я ничего не сделал. Не поцеловал её. Не ушёл с ней. Просто сидел. Просто пил. Просто... не отодвинулся. Он взял телефон. Открыл чат с Рин. Её последнее сообщение — то самое, спокойной ночи в три часа. Он не ответил. Написал сейчас? Что написать? Прости, я был на вечеринке? Прости, ко мне липла девушка? Прости, я не отодвинулся? Каждая фраза звучала как признание в том, чего он не делал. Но и отрицать было поздно. Он соврал. Сказал, что будет играть на гитаре. А сам пил пиво и позволял чужим рукам трогать себя. Она не узнает, — подумал он. И сразу же почувствовал, как эта мысль отдаёт чем-то мерзким. Не стыдом — трусостью. Он отбросил телефон на кровать. Пошёл на кухню, налил воды. Выпил стакан. Второй. Третий. Не помогло. В час дня Рин заварила ромашковый чай. Обычно он помогал успокоиться. Сегодня — нет. Он был просто горячей водой с травой. Ни тепла, ни вкуса, ни обещания, что всё будет хорошо. Она сидела на кухне, сжимала кружку замёрзшими пальцами и думала о том, как сильно устала. Не от него — от себя. От того, что не умеет кричать. Не умеет требовать. Не может сказать. Мне больно, перестань. Она умеет только ждать. И заваривать чай. И смотреть в одну точку, пока внутри не утихнет. В три часа она написала подруге. Ты уверена, что это был он? Подруга ответила через минуту. Рин, я видела его лицо. И красное платье. И руки. Извини. Она не ответила. Убрала телефон. Вылила остывший чай в раковину. Легла обратно в кровать. Завтра поговорим, — сказала она себе. — Завтра я всё скажу. Весь день он ходил по квартире, как зверь в клетке. Включал гитару — не играл. Включал музыку — не слушал. Листал ленту в телефоне — не видел. Перед глазами стояло её лицо. Не сердитое — спокойное. Рин не кричит. Рин не устраивает скандалов. Рин просто замолчит. И тогда он сойдёт с ума от этой тишины. Скажи ей, — шептал внутренний голос. — Скажи правду. Она поймёт. Она всегда понимает. Но он не мог. Потому что правда делала его уязвимым. Потому что если он признается, что ему было приятно чужое внимание — значит, он признает, что ему не хватало этого. Что её любви было недостаточно. Что он скучал по лёгкости, по свободе, по возможности быть никем для всех. А Рин хотела, чтобы он был кем-то. Для неё. В семь вечера он написал. Привет. Как дела? Она не ответила. Он ждал час. Два. К девяти написал снова. Рин, ты обиделась? Прочитано. Тишина. Он почувствовал, как внутри разрастается холод. Не страх — предчувствие. Она знает. Откуда — неважно. Знает. И молчит. А её молчание страшнее любых слов. Он хотел позвонить. Нажал на её имя, посмотрел на экран вызова, сбросил. Позвонил — будет врать дальше. Не позвонил — оставит её наедине с мыслями, которые сам же и породил. Он выбрал молчание. Лёг в кровать. Смотрел в потолок до двух ночи. Завтра всё объясню, — сказал он себе. — Завтра. Приду в школу и всё расскажу. Рин не спала до часу ночи. В голове крутился один и тот же вопрос. Почему мне так больно, если он ничего не сделал? И ответ, который она не хотела признавать: потому что он обещал быть честным. И сломал обещание. Не телом — словами. А слова — это всё, что у них было. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и думала о том, что завтра придёт в школу. Увидит его. И не будет знать, что сказать. Потому что она не умеет кричать. Она умеет только молчать. И ждать, когда боль утихнет сама. Но сейчас она не была уверена, что утихнет. Она закрыла глаза. Ей снился Кенхо. Он стоял под дождём, смотрел на неё и молчал. А она не могла сделать шаг. Потому что боялась, что он исчезнет, если она подойдёт. И он не спал. Ему снилась Рин. Она стояла под дождём, смотрела на него и молчала. А он не мог сделать шаг. Потому что боялся, что она исчезнет, если он подойдёт. Он перевернулся на бок, закрыл глаза и решил: всё. С завтрашнего дня он перестаёт врать. Он подойдёт к ней. Скажет правду. Даже если будет больно. Даже если она уйдёт. В разных концах города, в двух разных квартирах, они лежали в темноте и думали друг о друге. Рин — о том, почему он не написал. Почему не объяснил. Почему заставил её додумывать самой. Кенхо — о том, почему он соврал. Почему не отодвинулся. Почему ему было приятно чужое тепло. Оба знали, что завтрашний разговор всё изменит. Оба боялись этого. Оба хотели, чтобы завтра не наступило. Но завтра наступило. И оно было понедельником. Утром она пришла в школу с красными глазами, но прямой спиной. — Кенхо, — сказала она, остановив его в коридоре. — Ты мне врёшь? Он замер. Впервые за долгое время его лучезарная улыбка не включилась автоматически. — О чём ты? — О субботе. Где ты был? Он выдержал паузу. На одну секунду. На две. Потом соврал снова: — В гараже у Мартина. Почему ты спрашиваешь? — Ты был там до трёх? — Ну… да. Заигрались. — С девушками? Кенхо побледнел. Он понял, что она знает. Понял, что попался. И вместо того чтобы признаться, извиниться, сказать, что это ничего не значило — он взорвался. — Ты за мной следишь? — его голос стал резким. — Я не давал тебе права проверять меня. Рин отшатнулась, как от удара. — Мне не нужно следить. Тебя видели. Ты сидел с какой-то в красном. У себя на коленях. А мне сказал, что играл на гитаре. Кенхо почувствовал, как земля уходит из-под ног. Но вместо того чтобы упасть — он ощетинился. — И что? Это ничего не значит. У нас с тобой всё серьёзно. А она так, дура. Почему ты не веришь мне? — Потому что ты врёшь, Кенхо. — Голос Рин дрожал, но она держалась. — Ты врёшь мне в лицо. И это не ничего. Это значит, что меня для тебя недостаточно. Что тебе нужно ещё чьё-то внимание, чьи-то руки, чьи-то колени. — Ты слишком драматизируешь, — бросил он и, развернувшись, ушёл. Она смотрела ему вслед. Внутри разрывалось что-то очень важное. Она уже не была уверена, что любит его. Она была уверена, что устала. Не изменил. Не украл. Скорее — не сказал правду. Это было маленькое, почти незаметное враньё, которое разрослось до размеров стены между ними.