Ромашковый чай

Они помирились. Но что-то было не так. Рин не могла объяснить это словами. Только чувствовала. Как чувствуешь запах дыма, когда ещё не видишь огня. Как чувствуешь, что за окном собирается гроза, даже когда небо ещё чистое. Что-то было не так. Не в нём — в них. В воздухе между ними. В том, как он смотрел на неё — вроде бы как раньше, но нет. Не так. Не теми глазами. Кенхо старался. Рин видела это. Он писал первым — каждое утро доброе утро, каждый вечер спокойной ночи, даже когда нечего было сказать. Приходил в столовую, садился рядом, брал её за руку — не как раньше, не крепко и уверенно, а осторожно, будто боялся, что она вырвется. Или что он сам вырвется — она не знала. Он даже купил ей новую кружку. Взамен той, с отбитым краем, которую она любила больше всех — старой, поцарапанной, с трещиной на донышке, откуда иногда вытекал чай, если налить слишком много. Та кружка разбилась на прошлой неделе — Кенхо случайно задел локтем, когда мыл посуду, она упала на кафельный пол и рассыпалась на три крупных куска и сотню маленьких осколков. — Извини, — сказал он тогда. — Я новую куплю. Лучше. Она ответила. Ничего. Не страшно. А сама собрала осколки в пакет, потом высыпала в мусорное ведро, а потом, через час, достала и склеила. Клея было мало, трещина осталась, светилась на просвет, как шрам. Но кружка снова держала воду. Почти. И Рин пила из неё. Потому что старая кружка помнила всё — её утро, её чай, её одиночество, её привычку согревать ладони о тёплые бока. А новая — ничего не помнила. Новая кружка была красивой. Белой, гладкой, с тонким золотым ободком по краю и таким же золотым донышком. Дорогой. Не такой, какую она купила бы себе сама. Кенхо протянул её с улыбкой — той самой, лучезарной, которой он улыбался всем вокруг, но не ей. Не настоящей. — Это тебе, — сказал он. — Вместо той. Рин взяла кружку, удержала в руках. Тяжелая. Чужая. Холодная. — Спасибо, — сказала она. И улыбнулась — тоже не настоящей улыбкой. Она поставила кружку на стол. Полюбовалась на золотой ободок. Потом поднялась, открыла шкаф, убрала её на верхнюю полку — туда, где стояли тарелки, которыми никто не пользовался. Гостевые. Для особых случаев. Для тех, кто приходит ненадолго и уходит. — Зачем ты её спрятала? — спросил Кенхо. — Не нравится? — Нравится, — ответила Рин. — Очень. Поэтому берегу. Она не сказала правду. Правда была в том, что новая кружка была не её. Как и его улыбка сейчас — слишком яркая, слишком быстрая, слишком… ненастоящая. Как и его я люблю тебя, которое он произносил автоматически, как пароль, как дежурную фразу. Как и его обещания, которые она уже не могла слышать без горечи во рту. Она продолжала пить из старой. Склеенной. С трещиной, которая светилась на просвет. Потому что эта кружка, как и она сама, была когда-то разбита — и её собрали по кусочкам, не очень аккуратно, не очень прочно, но собрали. И она держалась. Почти. А новая — целая, блестящая, идеальная — не имела к ней никакого отношения. Слишком хорошая для той, кто научился жить с трещинами. Рин заварила чай. Налила в старую кружку. Чай просочился через трещину — маленькая капля вытекла на стол, оставила мокрый след. Рин промокнула его салфеткой. Села напротив Кенхо. Улыбнулась — снова не настоящей улыбкой. — Вкусно, — сказала она. Он не спросил, что вкусно. Чай? Её улыбка? Их молчание? Он не спросил. Просто кивнул и уставился в телефон. А она смотрела на него и чувствовала. Запах дыма. Грозу за горизонтом. И трещину между ними — не в кружке, в чём-то большем, что нельзя было склеить, как бы ни старалась. Он смотрел на неё, но не видел. Говорил, но не слышал. Обнимал, но не прижимал к себе так, как раньше — со всей силы, будто боялся потерять. Теперь он обнимал осторожно, как будто она могла разбиться. Или как будто он боялся, что она почувствует, как он пуст внутри. — Ты какой-то… не такой, — сказала она однажды вечером, когда они сидели на диване. Он отложил телефон. Повернулся к ней. — Какой? — Не знаю. Отстранённый. — Я просто устал. Она не поверила. Но не стала спрашивать дальше. Потому что боялась ответа. Потому что ответ мог быть. Я пытаюсь, но у меня не получается. Я люблю тебя, но не так, как раньше. Я рядом, но хочу быть далеко. Она не сказала ему. А он не спросил. Они молчали — как умели. И в этом молчании росла трещина. Маленькая, почти незаметная. Но глубокая. Он старался. Честно. Каждое день писал доброе утро. Каждый вечер звонил, даже если нечего было сказать. Он перестал ходить на вечеринки. Перестал подолгу зависать с Мартином. Он был рядом физически. Но внутри, в том месте, где раньше жила лёгкость, теперь была тяжесть. Он чувствовал её каждый раз, когда смотрел на Рин. Он боялся, что она заметит. Заметит, что его улыбка стала другой. Что его объятия — короче. Что он чаще молчит. Она замечала. Он видел это по её глазам — они стали внимательнее, острее. Она искала подтверждение своим страхам. И он боялся, что найдёт. Я исправлюсь, — говорил он себе, лёжа в кровати, глядя в потолок. — Я стану лучше. Я буду тем, кем она хочет меня видеть. Но он не знал, кем она хочет его видеть. И не знал, как стать тем, кем не был никогда. Он пытался. Выключал телефон, когда они были вместе. Слушал, когда она говорила. Запоминал, что она любит, а читает перед сном — всегда, даже если очень устала. Но внутри сидел червяк. Тот самый, который шептал. Ты притворяешься. Ты не изменился. Ты просто боишься её потерять. А бояться — не значит любить. Он не верил в себя. В то, что сможет стать другим. И это неверие просачивалось наружу — в его взгляд, в его молчание, в его объятия, которые стали осторожными, как будто он боялся сломать её. Или себя. Однажды вечером он поймал себя на мысли. Я скучаю по тому времени, когда она была загадкой. Когда я смотрел на неё из коридора и не знал, как её зовут. Тогда было легко. А теперь — тяжело. Он выключил свет и долго не мог уснуть. Рядом она тоже не спала. И думала о нём. Это случилось в четверг, за два дня до того вечера. Мин Юнги, хозяин пекарни, позвал её в подсобку после смены. Выглядел виноватым, мял в руках полотенце, смотрел в сторону. — Рин, тут такое дело, — начал он. — Нашу точку на Южной закрывают. Аренду подняли, не вытягиваем. Но меня попросили помочь филиалу на Северной. Там людей не хватает, сам знаешь, текучка. Она слушала и чувствовала, как внутри холодеет. Северная — это край города. Два часа на автобусе, если повезёт. А автобусы ходят редко, особенно вечером. — На сколько? — спросила она. — Пока на месяц. А там посмотрим. — Он поднял глаза. — Ты не обязана, конечно. Но если откажешься… ну, других смен пока нет. Мне жаль, Рин. Она кивнула. Взяла новое расписание. Выход в десять вечера. Пешком до дома — полчаса, если идти быстро. А автобусы — раз в сорок минут, и последний в одиннадцать, но он всегда переполнен. Домой она шла медленно. Думала о том, как скажет Кенхо. Он ведь обещал встречать. Он ведь теперь старается. Но она боялась просить. Боялась, что он согласится из чувства вины, а не потому, что хочет. Боялась, что он придёт — и она увидит в его глазах эту усталую обречённость, которая говорит. Я здесь, потому что должен. Она сказала ему. Они сидели в парке на той же скамейке, где мирились. День был холодным, ветреным, листья сгребли в кучи, и они пахли прелью и концом сентября. — Меня переводят, — сказала она, глядя на свои руки. — На Северную. На месяц. Смена до десяти. Он молчал. — Автобусы ходят редко, — продолжила она. — А в десять уже темно. — Я встречу, — сказал он. Быстро. Слишком быстро. Она посмотрела на него. В его глазах не было той лёгкой готовности, которая была раньше — когда он предлагал проводить её просто потому, что хотел быть рядом. Теперь это звучало как долг. Как обещание, которое он дал себе и боялся не сдержать. — Ты уверен? — спросила она. — Это далеко. Тебе самому будет неудобно. — Всё нормально, — он улыбнулся. Та улыбка, которую она научилась распознавать. Не настоящая — дежурная. — Я приеду. Обещаю. Она кивнула. Не поверила. Но хотела верить. Так сильно, что почти заставила себя. — Я буду ждать, — сказала она. — Я знаю, — ответил он. И сжал её руку. Она не отняла. Но и не сжала в ответ. Просто позволила. Как позволяла всё последнее время — ждать, надеяться, верить, что в этот раз он не сломается. Или что она сможет пережить, если сломается снова. Он обещал встретить. И уже жалел об этом. Не потому, что не хотел. Потому что боялся. Боялся, что опоздает. Боялся, что забудет. Боялся, что что-то помешает — музыка, друзья, его собственная дурацкая привычка отключать звук на телефоне. Он знал себя. И не верил себе. Я справлюсь, — думал он, возвращаясь домой. — Это же просто приехать, встретить, проводить. Что может пойти не так? Всё, отвечал внутренний голос. Всё может пойти не так. Он достал телефон, поставил напоминание. Встретить Рин, Северная, 22:00. Три штуки. За час, за полчаса, за десять минут. Чтобы не забыть. Чтобы не пропустить. Чтобы не сделать ей больно снова. Ты смешон, — сказал он себе. — Ты ставишь напоминания, чтобы не забыть о человеке, которого любишь. Какое же ты ничтожество. Он зашёл в квартиру, бросил ключи на полку. В комнате было темно, холодно, пусто. Он включил свет, сел на кровать, уставился в стену. — Я встречу, — повторил он. — Я приеду. Я не опоздаю. Я докажу ей, что могу. Что изменился. Что я… что я достоин её. Он не верил в это. Ни в могу, ни в изменился, ни в достоин. Но он хотел верить. Так сильно, что почти заставил себя. Как она. Они оба хотели верить. И оба не верили. Но надежда — глупая штука. Она держится там, где уже всё рухнуло. Держится и ждёт. Ждёт, когда её убьют окончательно. Днём они встретились в парке. Рин была тихой, задумчивой. Он — нервным, часто смотрел на часы. — Ты сегодня какой-то дерганый, — заметила она. — Просто переживаю, — ответил он. — Хочу всё успеть. Она не спросила — что успеть? Успеть к ней? Или успеть от неё? Она не спросила. А он не объяснил. Они посидели молча. Посмотрели на пруд, на уток, которые уже начали улетать на юг. Потом он проводил её до дома. — До вечера, — сказала она у подъезда. — До вечера, — ответил он. Она поднялась к себе. Он постоял минуту, глядя на её окно. Свет зажёгся. Силуэт на секунду замер и исчез. Он пошёл домой. Вечером у него была репетиция. Мартин звал, сказал, что написали новую песню, надо обязательно сыграть. Я успею, — думал Кенхо. — Я приду на пару часов, а в девять выеду к ней. Успею. Обязательно. Он не знал, что не успеет. Не знал, что через несколько часов мир перевернётся. Он ничего не знал. Но внутри уже всё дрожало — предчувствием, страхом, тем самым червяком, который шептал. Ты провалишь. Ты всегда проваливаешь. Она уйдёт. И это будет правильно. Кенхо отогнал мысли. Надел куртку, взял гитару, вышел из дома. Вечер был холодным. Небо затянуло тучами. Пахло дождём. Дождь лил как из ведра. Кенхо знал об этом. Знал, что она выходит в десять. Знал, что идти ей полчаса пешком, потому что автобусы в это время, в том месте ходили редко. Он обещал встретить. В девять тридцать он написал Я немного задержусь, Мартин попросил помочь с гитарой. Минут на пятнадцать. Она ответила. Хорошо, я подожду внутри. В девять пятьдесят — тишина. В десять — она вышла на улицу. Дождь стеной. Никого. В десять десять — написала Кенхо, где ты? В десять двадцать — позвонила. Не взял. В десять тридцать — ещё раз. Не взял. Она пошла пешком. Не потому, что не было другого выхода. Автобус должен был прийти через двадцать минут — она знала расписание, смотрела на остановке, когда выходила из пекарни. Двадцать минут в маленьком тёплом павильоне, под крышей, в сухости. Но она не могла ждать. Не могла стоять на месте, когда внутри всё дрожало — от холода, от страха, от того, что телефон молчал, а его всё не было. Он обещал, — думала она, шагая в темноту. — Он сказал, что встретит. Сказал, что приедет. Сказал, что не опоздает. Он опоздал. Она ждала сорок минут. Сначала внутри пекарни — в тепле. Потом — на улице, под фонарём, вглядываясь в темноту, откуда должны были показаться фары. Потом — под козырьком, когда дождь усилился и ветер бросил в лицо горсть холодных капель. Сорок минут. Она перечитала их переписку — последнее сообщение от него. Я немного задержусь, Мартин попросил помочь с гитарой. Минут на пятнадцать. Отправлено в девять тридцать. Сейчас было десять десять. Она надела капюшон, застегнула куртку и пошла. Сначала быстро, почти бегом. Хотелось согреться — ноги замёрзли в кедах, вода просачивалась сквозь ткань, делая каждый шаг тяжёлым и мокрым. Но через квартал она сбавила шаг. Бежать не было сил. Ни физических, ни моральных. Каждый шаг отдавался в груди глухим, тянущим ударом. Он не приехал, — пульсировало в висках. — Обещал и не приехал. Опять. Она достала телефон. Экран был мокрым, пальцы скользили по стеклу. Она нажала на его имя — вызов пошёл. Гудок. Длинный, тягучий, как боль. — Алло? — нет, не ответил. Просто гудок. Снова гудок. Снова. Она сбросила. Набрала снова. Гудки. Возьми трубку, — мысленно просила она. — Возьми трубку, скажи, что ты едешь. Скажи, что я дура, что не дождалась. Скажи, что ты уже рядом. Скажи что угодно. Только ответь. Тишина. Она шла дальше. Дождь усиливался. Капли били по лицу, смешивались со слезами, которых она не замечала. Или их не было. Или они были. Она уже не различала. Фонари горели тускло, некоторые не работали, и улица тонула в темноте. Редкие машины проезжали мимо, поднимая фонтаны воды из луж. Она шла по тротуару, прижимаясь к стенам домов, чтобы не забрызгали. Она звонила ему каждые пять минут. Между звонками считала шаги, смотрела на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражались оранжевые пятна фонарей, и убеждала себя, что он просто не слышит. Что телефон в сумке. Что он в гараже, там громко, он не заметил вызова. Что он перезвонит. Сейчас. Через минуту. Когда поймёт, что она звонит. Он не перезванивал. Пятнадцать пропущенных. Она перестала считать после десятого, но телефон упрямо фиксировал каждый её отчаянный тычок в экран. Пятнадцать. Двадцать. Она потеряла счёт. Гудки стали частью дождя — монотонные, одинаковые, сводящие с ума. На полпути она остановилась под козырьком закрытого магазина. Стёкла были тёмными, за ними угадывались силуэты манекенов — безликих, чужих. Она прислонилась к стене, закрыла глаза. Дождь барабанил по козырьку, вода стекала по водосточной трубе, журчала, капала, шумела. Где ты, Кенхо? — подумала она. — Где ты, когда ты так нужен? Она хотела заплакать по-настоящему, громко, в голос. Но слёз не было. Только пустота. И гудки в голове. Бесконечные гудки. Она достала телефон — снова. Набрала его номер — снова. Прижала трубку к уху, зажмурилась. — Пожалуйста, — прошептала она в темноту. — Пожалуйста, возьми трубку. Гудок. Гудок. Гудок. — Алло? — голос, не его — механический. — Абонент недоступен. Она сбросила. Посмотрела на экран — время одиннадцать ноль две. Она шла уже полчаса. Или час? Она не помнила. Может, он дома? Может, он ждёт меня? Может, он уже там, у подъезда, и звонит мне, а я не слышу из-за дождя? Она проверила телефон — ни одного пропущенного. Ни одного сообщения. Она убрала телефон в карман — мокрый, холодный, как и всё вокруг — и пошла дальше. Быстрее. Почти бегом. Осталось два квартала. Потом один. Потом пешеходный переход, и её дом — в двух шагах. Она не знала, что он в это время сидел в гараже у Мартина. В гараже было шумно. Мартин притащил новые колонки — старые сдохли ещё на прошлой неделе, и теперь музыка орала так, что вибрировали стены. Басы уходили в пол, гитары резали воздух, голоса — их собственные, хриплые от долгого пения — смешивались с запилами и риффами. Они играли старые песни. Те, под которые можно забыть обо всём. Кенхо забывал. Сначала тяжело — мысли о ней лезли в голову, как вода сквозь плотину. Он смотрел на часы, думал. В девять тридцать надо выезжать. Потом. В девять сорок — уже пора. Потом. В десять — опоздал. А потом он перестал смотреть. Потому что музыка была громче тревоги. Потому что Мартин орал. — Давай, ещё раз, этот переход нечистый! Потому что струны жгли пальцы, и это было честное, живое, понятное чувство — в отличие от всего остального. Телефон лежал в кармане куртки. Куртка висела на спинке стула в углу гаража — подальше от брызг, подальше от случайных ударов. Кенхо сунул её туда перед началом, когда они только настраивали инструменты. И забыл. Потому что в гараже было шумно. Потому что он хотел забыть. Телефон вибрировал. Первый раз — коротко, как укол. Кто-то написал. Второй — снова. Потом звонок. Он завибрировал на стуле, съехал на край, упал бы, если бы не валявшаяся рядом кофта. Но музыка орала так, что даже собственные мысли тонули в этом шуме. Кенхо не слышал. Не мог слышать. Басы перекрывали всё. Вибрировал. Долго. Настойчиво. Тот, кто звонил, не сдавался. Пятнадцать секунд. Тридцать. Минута. Потом тишина. И снова — звонок. Через пять минут. Ещё через пять. Телефон дрожал, подпрыгивал на стуле, умолял о внимании. Но в гараже играли музыку. Громкую, живую, спасительную. Мартин отложил гитару, пошёл за пивом. Кенхо воспользовался паузой, чтобы поправить колки. В этот момент телефон завибрировал снова — он почувствовал это? Краем уха, уголком сознания? Может быть. Но не обернулся. Потому что Мартин уже вернулся, сунул ему в руку холодную банку, сказал. — Давай, последний раз, и я домой. Кенхо кивнул. Отпил пиво. Поставил банку на усилитель. И тут заметил, что телефон моргает. Экран светился в полумраке гаража — белый, навязчивый, как напоминание о том, что он пытался забыть. Он встал, подошёл к куртке, достал телефон. Семь пропущенных. От Рин. И одно сообщение. Кенхо, ты где? Сердце кольнуло. Он посмотрел на часы — десять двадцать. Опоздал. Сильно. Она ждала. Наверное, уже ушла? Или всё ещё там? Он не знал. Хотел написать, но Мартин уже начал считать. — Раз, два, три, четыре! — и гитара взвыла. Кенхо сунул телефон обратно в карман. Потом, на секунду задумавшись, достал снова и выключил звук. Вибрация мешала. Она отвлекала от музыки, от ритма, от этого хрупкого забытья, которое он так ценил. Он перевёл телефон в беззвучный режим и повесил куртку обратно на стул. Телефон замолчал. Больше не вибрировал. Не звонил. Не напоминал о себе. Он просто лежал в кармане — тёмный, тихий, бесполезный — пока Рин шла под дождём. Пока звонила снова и снова. Пока её голос в записной книжке кричал в пустоту, не встречая ответа. Кенхо играл. Улыбался. Думал о том, что после репетиции надо будет извиниться. Что она поймёт. Что она всегда понимает. Он не знал, что она уже не поймёт. Не знал, что её терпение лопнуло — там, на мокрой дороге, в тот самый момент, когда она набирала его номер в двадцать второй раз. Он ничего не знал. Он просто играл на гитаре, выключил звук на телефоне — потому что вибрация мешала — и не слышал, как рушится его мир. А он рушился. Где-то там, под дождём, на холодном асфальте, вместе с её звонками, которые так никто и не принял. Она вышла на переход. Не тот, который с светофором, — тот остался позади, два квартала назад. Этот был простым. Просто зебра на асфальте, стёртая до половины, и два знака по бокам, которые никто не замечал. Рин знала это место — переходила здесь сотни раз. Днём ничего страшного. Машины тормозят, пропускают, водители видят пешехода за полквартала. Но сейчас была ночь. И дождь. И фонари не горели — два из двух перегорели ещё в прошлом году, и никто их не чинил. Темнота стояла такая, что Рин не видела собственных рук, если вытягивала их перед собой. Только оранжевый свет от далёких фонарей в конце улицы, размытый пеленой дождя. Она остановилась на краю тротуара. Посмотрела налево. Темно. Направо. Темно. В ушах стучала кровь — в такт с дождём, в такт с гудками, которые всё ещё звучали в голове. Она уже не звонила. Телефон разрядился? Или она просто перестала верить, что он ответит? Она не помнила. В кармане куртки лежал холодный, мокрый кусок пластика — молчаливый, как и тот, кто был на том конце. — Пойду, — сказала для себя она. — Дойду — и всё. Дома тепло. Чай. Спать. Она сделала шаг на дорогу. Второй. Третий. Дождь заливал глаза — она щурилась, но всё равно ничего не видела. Капюшон слетел ещё на полпути, волосы прилипли к лицу, вода стекала за воротник, холодная, противная, живая. Она не пряталась — не было сил. Просто шла, глядя под ноги, на белую разметку, которая едва угадывалась под слоем воды. Четвёртый шаг. Пятый. Свет фар вынырнул из темноты внезапно, как хищник из засады. Рин не успела испугаться — только поднять голову, увидеть два жёлтых пятна, которые слепили, росли, заполняли собой всё пространство. Она не слышала мотора — дождь заглушал всё. Не слышала визга шин — может, их и не было. Машина шла быстро. Слишком быстро для дождя. Слишком быстро для этой улицы. Слишком быстро для того, чтобы успеть. Рин замерла. Не побежала. Не отпрыгнула. Просто замерла — как кролик перед удавом, как человек, который понял, что уже ничего не изменить. Сейчас, — подумала она. И почему-то это сейчас было спокойным. Без паники. Без страха. Просто констатация. Удар. Она не почувствовала боли сначала. Только толчок. Сильный, сбивающий с ног, бросающий тело вперёд, вверх, в сторону. Мир перевернулся. Небо оказалось внизу. Асфальт — сверху. Фонари кружились в каком-то безумном вальсе, смешиваясь с каплями дождя, с чернотой, с оранжевыми пятнами. Она ударилась о капот или о землю? Она не поняла. Тело сломалось, как кукла, которую бросили об стену. Хруст. Где-то внутри хруст. Она не знала, что это было — кости, суставы, что-то ещё. Просто услышала его глухой, страшный звук, который, казалось, шёл не снаружи, а из неё самой. А потом асфальт. Холодный, мокрый, шершавый. Она лежала на боку, щекой в луже, и не могла пошевелиться. Не потому, что боялась — потому что тело её не слушалось. Оно стало чужим, тяжёлым, ненужным. Она попробовала пошевелить пальцами — не смогла. Попробовала открыть рот — не смогла. Только глаза — они работали. Она видела небо. Чёрное, низкое, без звёзд. И дождь. Дождь падал ей на лицо, смешивался с кровью — откуда кровь? Разбита голова? Она не знала. Не чувствовала. Боль пришла не сразу. Сначала — только шок. Вакуум. Тишина в голове, сквозь которую прорывались звуки: дождь, капли, где-то далеко — крик. Кто-то кричал. Может, водитель. Может, случайный прохожий. Может, она сама — но звука не было. Только ощущение, что крик застрял в горле и не может вырваться наружу. Потом пришла боль. Не острая — глухая, разлитая по всему телу, как вода, которая заливает тонущий корабль. Ног она не чувствовала совсем. Спина горела. Голова гудела. И сквозь этот гул — одна мысль. Короткая, отчаянная, последняя. Где же ты, Кенхо? Она хотела позвать его. Хотела, чтобы он пришёл, взял за руку, сказал, что всё будет хорошо. Как тогда, летом, когда она боялась темноты, а он сказал. Я здесь. Я рядом. Я никуда не уйду. Он ушёл. Не физически — он был где-то там, далеко, в гараже с гитарой, не слышал её звонков, не знал, что она лежит на мокром асфальте и умирает. Или не умирает. Она не знала. Она ничего не знала. Где же ты, Кенхо? Водитель не остановился. Машина уехала — он даже не сбавил скорость. Может, не заметил. Может, испугался. Может, ему было всё равно. Рин осталась одна. На мокрой дороге. Под дождём. В темноте. Где-то залаяла собака. Где-то хлопнула дверь. Где-то закричали — теперь точно не она, чужой голос, женский, высокий. Скорая! Срочно! Скорая! Рин закрыла глаза. Не хотела. Просто веки стали тяжёлыми, как свинец, и она не могла их держать открытыми. Темнота навалилась — не снаружи, внутри. Медленно, вязко, как патока. Она чувствовала, как сознание уходит. Сначала — звуки стали глухими, как будто она погружалась в воду. Потом — боль перестала быть острой, превратилась в далёкое, почти невесомое ощущение. Потом — мысли рассыпались, как бусы с порванной нитки. Последнее, что она услышала звук сирены. Где-то далеко. Или близко. Она не знала. Кенхо, — подумала она. Имя прозвучало в голове в последний раз — тихо, почти беззвучно, как прощание. А потом — пустота. Ни черноты. Ни света. Ни боли. Ни дождя. Просто — ничего. Как будто её выключили. Как будто она уснула и забыла проснуться. Где-то над ней склонились люди. Чьи-то руки трогали её запястье, искали пульс. Чей-то голос кричал. Она дышит! Жива! Давайте быстрее! Она не слышала. Она была уже в другом месте — нигде. В ожидании. На границе. Скорая приехала через несколько минут. Или через вечность. Её погрузили на носилки, накрыли одеялом, включили сирену. Машина рванула с места, разбрызгивая воду из луж. А на асфальте осталась только лужа. И кровь. И её телефон — выпал из кармана при ударе, лежал теперь на обочине, экран треснул, но всё ещё светился. Сорок два исходящих. Последний — за минуту до удара. Абонент Кенхо. Он не ответил. Ни на один. Они закончили играть в половине двенадцатого. Мартин отложил гитару, потянулся, хрустнул шеей. Сказал: — Норм позанимались, давай завтра ещё? Кенхо кивнул, не слушая. Он уже тянулся к куртке, висевшей на стуле в углу гаража. Обычное движение — сунуть руку в карман, достать телефон, проверить время. Он делал это сотни раз. Тысячи. Никогда не задумываясь. Телефон был тёплым — от вибраций, которых он не слышал. Кенхо нажал на кнопку, экран засветился. И мир остановился. Сорок два пропущенных. Он не поверил своим глазам. Прочитал цифру — сорок два. Перечитал. Сорок два звонка. От неё. От Рин. Первый — в девять сорок пять. Последний — десять пятьдесят восемь. Сорок два раза она набирала его номер. Сорок два раза он не ответил. В груди что-то оборвалось. Не упало — именно оборвалось, как струна, которую перетянули слишком сильно. Он стоял, сжимая телефон в руке, и не мог выдохнуть. Воздух кончился. Весь. Сразу. Он открыл сообщения. Одно — от неё, отправленное в десять двадцать. Кенхо, ты где? Он не ответил. Даже не увидел. Второе — от подруги Рин. Которая тот вечер не спала — готовилась к контрольной или просто не могла уснуть. Услышала звук удара, потом крики, потом сирену. Выглянула в окно, увидела скорую, полицию, толпу. Выбежала на улицу — и увидела, как на носилках кого-то увозят. Спросила у полицейского, кто пострадавшая и узнала имя. Отправлено в одиннадцать ноль семь. Кенхо, Рин сбила машина. Она в больнице. Приезжай. Кенхо смотрел на экран и не понимал слов. Они складывались в предложения, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. Сбила машина. Больница. Приезжай. Что значит сбила? Что значит больница? Она же просто шла домой. Она же просто ждала его. Она же звонила. Сорок два раза. Он не ответил. — Кенхо? — Мартин подошел сзади, заглянул в экран. — Что там? Кенхо не ответил. Он уже бежал. Выскочил из гаража, не помня себя. На улице лил дождь — тот самый дождь, под которым она шла домой. Тот самый, который стучал по крыше гаража, пока они играли. Холодный, злой, бесконечный. Куртка осталась висеть на стуле. Зонт? У него никогда не было зонта. Он выбежал под дождь в одной толстовке — тонкой, насквозь промокаемой. Вода ударила в лицо, сразу промочила волосы, побежала за воротник. Он не чувствовал. Он бежал к дороге, вытягивал руку, ловил машину. Ни одной. Пустая улица. Только дождь и фонари, которые отражались в лужах. — Такси! — закричал он. Голос сорвался — от холода, от страха, от того, что внутри всё кричало, а наружу вырывалось только одно слово. — Такси! Машина остановилась через минуту. Или через час. Он не помнил. Кенхо открыл дверь, рухнул на сиденье, даже не закрыв её за собой. Водитель — пожилой мужчина с усталыми глазами — обернулся. — Молодой человек, вы в порядке? — Больница, — выдохнул Кенхо. — Приемный покой. Быстрее. Пожалуйста. Быстрее. Голос дрожал. Он не пытался это скрыть. Не мог. Внутри всё тряслось — не от холода, нет. От ужаса, который заполнял каждую клетку, каждую вену, каждую мысль. Машина рванула с места. Кенхо сидел, вцепившись в сиденье, смотрел в окно, но не видел города. Перед глазами стояло её лицо. Спокойное. Серьёзное. С выбившейся прядью из пучка. С ромашковым чаем в руках. С улыбкой, которую он не видел уже целую вечность. Она звонила, — стучало в голове. — Сорок два раза. Я не ответил. Я играл на гитаре. Пил пиво. Смеялся с Мартином. А она лежала на асфальте. Одна. Под дождём. И звонила мне. И никто не ответил. — Быстрее, — повторил он. Шёпотом. Почти беззвучно. — Пожалуйста. Быстрее. Водитель нажал на газ. Машина летела по мокрой дороге, разбрызгивая воду из луж. Дворники стучали в такт сердцу — быстро, нервно, отчаянно. Кенхо достал телефон. Открыл чат с Рин. Их последнее сообщение — от неё. Кенхо, ты где? Отправлено в десять двадцать. Он не ответил. Написал сейчас. Я еду. Держись. Пожалуйста, держись. Отправил. Прочитано? Нет. Не прочитано. Он закрыл чат. Открыл снова. Написал. Прости. Прости меня. Прости. Только будь жива. Пожалуйста. Не отправил. Стёр. Что толку в словах, когда она их не видит? Машина остановилась у приёмного покоя. Кенхо кинул водителю купюру — не глядя, не считая, не дожидаясь сдачи. Выскочил под дождь, побежал ко входу. Стеклянные двери, яркий свет, запах антисептика и боли. Он влетел внутрь, остановился посреди холла. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Он смотрел по сторонам, не понимая, куда идти. Мимо сновали медсёстры, кто-то сидел на пластиковых стульях с пустыми глазами, кто-то плакал в углу. Кенхо подбежал к стойке регистрации. Женщина в белом халате подняла голову — усталая, равнодушная, привыкшая к таким, как он. — Рин, — выдохнул он. — Её сбила машина. Она здесь. Где она? Пожалуйста, скажите, где она. — Фамилия? — Кан Рина, — повторил он. Женщина вздохнула, что-то вбила в компьютер. — Реанимация, — сказала она. — К ней нельзя. — Но я... — Нельзя, — повторила она. — Приходите завтра. Утром. Кенхо замер. Смотрел на неё широко открытыми глазами, не веря. Завтра? Как завтра? Она там, одна, без него, а он должен ждать до завтра? — Я не уйду, — сказал он. Голос сел, превратился в хрип. — Я буду ждать. Здесь. Сколько надо. Женщина пожала плечами. Ей было всё равно. Кенхо отошёл от стойки, опустился на пластиковый стул. Тот был холодным, жёстким, неудобным. Он не чувствовал. Смотрел на дверь с табличкой. Реанимация. Посторонним вход воспрещён. И ждал. В мокрой толстовке, с мокрыми волосами, с телефоном в руке, на котором так и висело её непрочитанное сообщение. Он сидел и слушал, как тикают часы на стене. Где-то за дверью боролись за её жизнь. А он ничего не мог сделать. Только ждать. И проклинать себя за каждый пропущенный звонок. Сорок два, — вертелось в голове. — Сорок два раза она пыталась до меня достучаться. А я выключил звук. Потому что вибрация мешала. Он закрыл лицо руками. Плечи дрожали. Слёз не было — только пустота и холод, который шёл изнутри. Он не знал, сколько просидел так. Час. Два. Всю ночь. Ему казалось, что он сидит здесь уже целую жизнь. И что эта жизнь кончилась в тот момент, когда он выключил звук на телефоне. Кенхо узнал об этом утром — когда его наконец пустили в палату. Врач сказал коротко, без эмоций. — Травматический шок, перелом позвоночника, отёк мозга. Мы ввели её в медикаментозную кому, чтобы снизить давление. Когда организм окрепнет — выведем. Неделя. Может, больше. Будем смотреть. Кенхо слушал и кивал. Слова влетали в одно ухо, вылетали из другого, не задерживаясь. Он понял только одно: она спит. И неизвестно, проснётся ли. Палата была маленькой, белой, стерильной. Пахло лекарствами, хлоркой и чем-то ещё — тем специфическим больничным запахом, от которого тошнило. Рин лежала на кровати, подключённая к аппаратам. Капельница, датчики, трубки. Монитор пищал ровно, безучастно, отмеряя удары её сердца — живого, ещё живого. Она была бледной. Не той бледностью, которую он видел раньше — когда она не высыпалась или когда пила чёрный кофе в плохие дни. Другой — сероватой, почти прозрачной, как бумага. Волосы разметались по подушке, пучка не было — кто-то расплёл его, наверное, медсёстры. Ресницы не вздрагивали. Губы потрескались. Она выглядела маленькой. Уязвимой. Чужой. Он подошёл к кровати, сел на стул — тот самый, пластиковый, неудобный, на котором просидел всю ночь в коридоре. Взял её руку — холодную, тонкую, с иглой катетера, заклеенную пластырем. — Я здесь, — сказал он тихо. Голос сел — от холода, от страха, от того, что он почти не разговаривал последние сутки. — Я здесь, Рин. Я пришёл. Монитор пищал. Она не отвечала. Он приходил каждый день. В понедельник — с красными глазами и пустыми руками. Не знал, что можно приносить в реанимацию. Думал, цветы — но цветы нельзя. Думал, фрукты — но она не ест. Просто сел на стул и смотрел на неё. Говорил. Ни о чём. О погоде, о школе. Говорил, чтобы слышать свой голос. Чтобы тишина не съела его заживо. Во вторник принёс её книгу. Ту самую, Чайку по имени Джонатан Ливингстон. Открыл на закладке — она была на середине — и начал читать вслух. Голос дрожал, он запинался, проглатывал слова, но читал. Потому что не знал, что ещё делать. Медсестра заглянула в палату, удивилась, но не прогнала. — Она любит эту книгу, — объяснил Кенхо. — Может, услышит. Медсестра ничего не сказала. Ушла. В среду он принёс термос с ромашковым чаем. Налил в крышку, поставил на тумбочку, чтобы запах разошёлся по палате. Сам не пил — не мог. Смотрел на пар, который поднимался над крышкой, и вспоминал, как она заваривала чай в его кухне. Как ужасалась, когда он кидал пакетик в кружку. Как учила его ждать три минуты. Как он делал вид, что не понимает, зачем ждать, хотя на самом деле ему нравилось смотреть на её руки, пока чай настаивался. — Ты не представляешь, как я скучаю по твоему чаю, — сказал он. — Я пытался заварить сам. Получилась коричневая вода. Ты бы снова ужаснулась. Она не ответила. Монитор пищал ровно. В четверг он не выдержал. Сидел на стуле, сжимал её руку, смотрел на её лицо — такое же неподвижное, как в первый день. Внутри поднималась паника. А вдруг она не проснётся? А вдруг врачи ошиблись? А вдруг он не сказал ей что-то важное, а теперь уже поздно? — Рин, — позвал он. Громче, чем обычно. — Рин, проснись. Пожалуйста. Я не могу без тебя. Я дурак. Я исправлюсь. Только проснись. Она не проснулась. Он уткнулся лицом в её ладонь и заплакал. Впервые за много лет — по-настоящему, громко, взахлёб, как ребёнок. Плечи дрожали, слёзы капали на простыню, на её тонкие пальцы, на браслет из бисера. Он не вытирал их. Не стеснялся. В палате никого не было. Только она — спящая, далёкая, живая — и он — сломленный, виноватый, один. В пятницу он пришёл с тетрадью. Сел, открыл чистую страницу, взял ручку. — Я буду писать тебе письма, — сказал он. — Каждый день. Чтобы ты, когда проснёшься, знала, что я не уходил. Что я был здесь. Что я ждал. Он написал первое. Рин, сегодня пятый день. Ты всё ещё спишь. Врачи говорят, это нормально. Что организм восстанавливается. Я не знаю, что такое "нормально". Мне не нормально без тебя. Я считаю гудки. Не те, на которые ты звонила. Те, которые пищат твои аппараты. Они успокаивают. Значит, ты дышишь. Значит, ты ещё здесь. Я приду завтра. И послезавтра. И всегда. Твой Кенхо. Он положил письмо на тумбочку, рядом с остывшим чаем. В субботу он пришёл с гитарой. Медсёстры сначала не пускали — аппараты, стерильность, правила. Он пообещал не играть громко. Разрешили. Он сел на стул, положил гитару на колени, перебрал струны — тихо-тихо, почти шёпотом. Сыграл ту мелодию, которую сочинил для неё прошлым летом, когда они только начинали встречаться. Тогда она сказала. Красиво. Но грустно. А можно что-нибудь повеселее? Он тогда не умел играть весёлое. Не умел и сейчас. Но играл — для неё, для себя, для тишины, которая заполняла палату. — Ты не слышишь, — сказал он, откладывая гитару. — Но я всё равно играю. Потому что когда-нибудь ты услышишь. И я сыграю тебе это снова. Только проснись. В воскресенье он пришёл утром и остался до вечера. Сидел, смотрел на неё и ждал. — Сегодня седьмой день, — сказал он. — Врачи говорили про неделю. Неделя прошла. Пора просыпаться, Рин. Я тут. Я не уйду. Обещаю. В этот раз — точно. Я научусь. Я буду рядом. Я буду спрашивать. Я буду слушать. Только открой глаза. Пожалуйста. Я тебя умоляю. Монитор пищал ровно. Она не шевелилась. Но ему показалось — или это правда? — что её пальцы чуть сжали его руку. На секунду. Едва заметно. А может, просто нервный импульс. А может, ему хотелось верить. — Я подожду, — сказал он. — Я умею ждать теперь. Ты научила. Он поцеловал её в лоб — сухой, горячий лоб — и заплакал снова. Тихо. Без звука. Чтобы не спугнуть чудо, которое вот-вот должно было случиться. Или нет. Он не знал. Он просто ждал. На восьмой день утром Кенхо стоял у окна палаты. Не внутри — снаружи. Стекло было матовым, почти непрозрачным, и он видел только размытые силуэты. Внутри было шумно — голоса, быстрые шаги, звон металлических инструментов. Медсёстры бегали туда-сюда, хлопали двери, кто-то крикнул. Давление поднимается! Кенхо замер, прижался лбом к холодному стеклу. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он не знал, что происходит. Хорошо это или плохо? Она просыпается или умирает? — Отойдите от двери, — сказала медсестра, выходя из палаты. — Врачи работают. — Что с ней? — спросил он. Голос сел — от волнения, от того, что он почти не разговаривал последние дни. — Выходит из комы, — ответила медсестра. — Оцениваем состояние. Ждите. И ушла. Кенхо отошёл к стене, прислонился спиной к холодной плитке. Внутри всё дрожало — не страх, нет. Что-то другое. Надежда, смешанная с ужасом. Она просыпается. Она живёт. Но что она увидит, когда откроет глаза? Кого она увидит? Его? Врачей? Белый потолок? Он посмотрел на свои руки. Грязные, немытые — он забыл о гигиене, забыл о еде, забыл о сне. Он был здесь, в больнице, уже седьмые сутки. Приходил утром, уходил поздно ночью, когда медсёстры выгоняли. Спал на стуле в коридоре, потому что боялся пропустить момент, когда она проснётся. Боялся, что отойдёт на минуту — и она откроет глаза, а его рядом не будет. Из палаты вышел врач — высокий мужчина в очках, с усталым, но сосредоточенным лицом. Кенхо подскочил. — Она пришла в себя, — сказал врач. — Показатели стабильны. Сознание мутное, но реагирует. Сейчас её осматривают. Вы можете зайти через несколько минут. — Через несколько минут? — переспросил Кенхо. — Я не могу... я должен... — Подождите, — твёрдо сказал врач и ушёл. Кенхо остался в коридоре. Смотрел на дверь. Слышал, как внутри что-то говорят, как пищат приборы, как кто-то командует. Каждая секунда тянулась вечностью. Он считал удары своего сердца — сто, двести, триста. Ему казалось, что он никогда не войдёт. Наконец дверь открылась. Медсестра кивнула ему: — Заходите. Только тихо. И недолго. Он вошёл. В палате было светло — слишком светло после полумрака коридора. Белые стены, белые простыни, белые халаты. И Рин. Она лежала на кровати, бледная, почти прозрачная, но с открытыми глазами. Глаза были мутными, не сфокусированными — она смотрела в потолок или сквозь него. Вокруг неё кружили врачи. Двое. Они смотрели на мониторы, проверяли датчики, что-то записывали в карту. Один наклонился к ней. — Кан Рина, вы меня слышите? Она не ответила. Только моргнула — медленно, тяжело, как будто веки были налиты свинцом. — Зрачки реагируют, — сказал второй врач. — Давление сто на семьдесят. Пульс ровный. Пока стабильно. — Кан Рина, — повторил первый. — Попробуйте пошевелить пальцами. Она не пошевелила. Или пошевелила — Кенхо не разглядел. Стоял в дверях, боясь сделать шаг. Боялся, что если подойдёт ближе, то рухнет. Или заплачет. Или помешает. — Отёк спадает, — сказал кто-то. — Мозговая активность восстанавливается. Нужно наблюдать. Врачи переговаривались между собой, не обращая на Кенхо внимания. Они были сосредоточены на ней — на её показателях, на её реакции, на её жизни. А он стоял и смотрел. На её руки — тонкие, с иглой катетера. На её лицо — осунувшееся, чужое. На её глаза — которые смотрели, но не видели. — Рин, — позвал он тихо. Почти беззвучно. Она не услышала. Или услышала, но не узнала голос. Врач обернулся: — Вы её близкий? — Да, — сказал Кенхо. — Очень близкий. — Садитесь рядом. Говорите с ней. Она может реагировать на голос. Кенхо подошёл к кровати, сел на стул. Тот самый, пластиковый, продавленный, на котором он провёл уже сотни часов. Взял её руку — холодную, безжизненную — и сжал. Осторожно, чтобы не задеть трубки. — Рин, — сказал он. Голос дрожал, но он не пытался это скрыть. — Я здесь. Я пришёл. Ты слышишь меня? Она не ответила. Только моргнула. Медленно, как во сне. — Ты в больнице, — продолжал он. — Тебя сбила машина, но теперь всё будет хорошо. Врачи говорят, ты поправишься. Нужно только время. А у нас есть время. У нас его много. Я буду приходить каждый день. Я не уйду. Обещаю. Монитор пищал ровно. Врачи вышли — один, потом второй. В палате стало тихо. Только они двое и аппараты, которые мерили её пульс, давление, дыхание. Кенхо смотрел на неё. На её лицо, которое казалось таким беззащитным. На её ресницы — они вздрагивали, как будто ей снился сон. Или она пыталась проснуться по-настоящему, но не могла. — Ты справишься, — сказал он. — Ты сильная. Самая сильная, кого я знаю. Ты пережила столько боли, а я делал только больнее. Но теперь всё будет по-другому. Я изменюсь. Я уже меняюсь. Только не уходи. Не оставляй меня. Пожалуйста. Он уткнулся лицом в её ладонь. Почувствовал запах больницы — лекарств, стерильности, страха. И свой собственный — отчаяния. И не знал, что делать. Только ждать. И верить. Через несколько минут её пальцы дрогнули. Слабо, едва заметно. Но он почувствовал. — Рин? — он поднял голову. Она смотрела на него. Всё ещё мутными глазами, всё ещё не фокусируясь. Но смотрела. Впервые — на него. — Кенхо? — прошептала она. Голос был чужим — хриплым, слабым, почти неживым. Но это был её голос. — Я здесь, — сказал он. — Я рядом. Я никуда не уйду. Она закрыла глаза. Не в кому — просто от усталости. Но уголки её губ дрогнули. Чуть-чуть. Почти незаметно. Кенхо выдохнул. Впервые за семь дней — по-настоящему, полной грудью. — Спи, — сказал он. — Я побуду рядом. Она спала. Он сидел, держал её за руку и смотрел на монитор, который пищал ровно, спокойно. Как будто говорил. Всё будет хорошо. Ты не один. Она вернулась. В палату заглянула медсестра, хотела что-то сказать, но увидела его лицо — мокрое от слёз, но улыбающееся — и тихо закрыла дверь. Они были вдвоём. В белой комнате, под писк аппаратов, в сером утреннем свете. И в этот момент Кенхо понял: он никогда не отпустит её. Никогда. Даже если она захочет уйти. Даже если она не простит. Он будет рядом. Всегда. На следующий день после пробуждения Рин была уже не той прозрачной тенью, что вчера. Бледность осталась — никуда не делась, будет держаться ещё долго, месяцами, наверное. Но в глазах появилась осмысленность — мутная пелена спала, и теперь она смотрела не сквозь мир, а на него. Могла сказать несколько слов подряд, хотя голос всё ещё был чужим, хриплым, будто кто-то другой говорил её устами. Кенхо вошёл в палату утром. Не спал всю ночь — сидел на стуле в коридоре, ждал, когда можно будет войти. Ждал, когда она позовёт. Она не звала. Он пришёл сам — не выдержал. Рин лежала на кровати, подушка приподнята, волосы разметались по белой наволочке. Глаза были открыты — смотрели в потолок. Когда он вошёл, она повернула голову. Медленно, с трудом — шея ещё не слушалась. — Привет, — прошептала она. Не зло. Не радостно. Устало. Так устало, что это слово прозвучало как выдох после долгой задержки дыхания. Кенхо замер в дверях. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он смотрел на неё — такую хрупкую, в больничной койке, с капельницей, с перевязанной головой, с синяками на руках, которых не было вчера. Или были, просто он не замечал? Он не знал. — Рин, я… — начал он. Хотел сказать прости. Простое слово, которое он повторял про себя тысячи раз за эту неделю. Но сейчас, когда нужно было произнести его вслух, оно застряло в горле. Костлявое, чужое, бесполезное. Она посмотрела на него. Не отводя взгляда. В глазах — не гнев. Не боль. Что-то другое. Усталость, граничащая с пустотой. — Ты не приехал, — сказала она тихо. Не вопрос — утверждение. Он молчал. Потому что не мог отрицать. Потому что это была правда. Самая страшная правда из всех. — Ты обещал, — продолжила она. — Сказал, что будешь ждать у выхода. А потом сказал, что задержишься на пятнадцать минут. Я ждала сорок, Кенхо. Под дождём. И пошла пешком. Потому что ты не отвечал. — Я не слышал звонка, — выдохнул он. — Музыка была слишком громкой, мы играли, я… — Мне всё равно, почему, — перебила она. Голос дрогнул — впервые за этот разговор. — Мне важно, что тебя не было. Опять. В тот момент, когда ты был нужен больше всего. Ты не приехал. Не встретил. Не взял трубку. А я теперь три месяца не встану с кровати. Она сказала это спокойно. Слишком спокойно. Как будто уже пережила самую страшную боль и теперь осталась только пустота, в которой эхом отдаются слова. Кенхо заплакал. Не сдержался — слёзы потекли сами, горячие, частые, как тот дождь, под которым она шла. Он не вытирал их, не прятал. Стоял посреди палаты, сжимал в кулаках края куртки и плакал — как ребёнок, как человек, который понял, что сломал то, что нельзя починить. — Я исправлюсь, — выдавил он. Голос сел, превратился в хрип. — Я буду приходить каждый день. Я буду сидеть рядом. Я буду… — Кенхо, — она закрыла глаза. — Ты уже говорил исправлюсь. В парке. После той вечеринки. Он замолчал. Потому что нечего было сказать. Она была права. Он давал обещания — и нарушал их. Говорил я изменюсь и оставался прежним. А теперь она лежала в больнице с переломом позвоночника, потому что он не приехал. Она открыла глаза. Посмотрела на него — долго, пристально, так, что ему захотелось провалиться сквозь землю. Не от стыда — от бессилия. Потому что он видел в её глазах не ненависть. Что-то худшее: разочарование. — Знаешь, что самое страшное? — спросила она. — Не то, что меня сбила машина. А то, что я звонила тебе в тот момент. И ты не слышал. Я лежала на мокром асфальте, смотрела в небо и думала. Где же ты, Кенхо? И понимала, что тебя нет. И не будет. Она повернула голову к окну. За стеклом было серое небо, мокрые ветки каштанов, бесконечный осенний дождь. Она смотрела туда, не на него. — Уходи, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Я не могу сейчас на тебя смотреть. Кенхо постоял ещё секунду. Хотел сказать что-то — я люблю тебя, прости, пожалуйста, не прогоняй меня. Но слова застряли в горле, как камни. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним мягко, почти беззвучно. Рин не обернулась. Смотрела в окно. На дождь, который не прекращался. На мир, который продолжал жить, пока её собственный мир рухнул. Кенхо не мог найти в себе силы вернуться на следующий день. Сидел в своей комнате, смотрел в стену, прокручивал в голове её слова. Тебя нет. И не будет. Он знал, что должен прийти. Обещал. Но страх был сильнее — страх увидеть её глаза, в которых больше нет надежды. Страх услышать холодное уходи. На второй день он всё же приехал. Подошёл к двери палаты, заглянул в маленькое окошко. Рин спала — лицо спокойное, безболезненное, почти живое. Он не вошёл. Побоялся разбудить. Или побоялся, что она прогонит снова. На третий день она была в сознании, но медсестра сказала. — Она не хочет вас видеть. Кенхо кивнул. Сел на стул в коридоре. Просидел до вечера. Не заходил. Он звонил — она не брала трубку. Писал — не отвечала. Приезжал — медсёстры повторяли одно и то же. Она не хочет вас видеть. Каждый день. В пятницу он не выдержал. Приехал поздно вечером, когда уже стемнело. Дождь лил как из ведра — такой же, как в тот вечер, когда он не приехал. Кенхо вышел из машины, подошёл к больнице, обошёл здание. Окна её палаты выходили на другую сторону — на внутренний двор, к старым тополям. Он знал, потому что смотрел. Каждый раз, когда приезжал, смотрел на эти окна. Она лежала. Не двигалась. Не подходила к окну — не могла. Даже если бы хотела, не смогла бы. Три месяца строгого постельного режима, сказал врач. Три месяца — это почти сто дней. Сто дней, в которые она будет смотреть в потолок, считать трещины на плитке, слушать писк монитора и ждать. Ждать, когда боль утихнет. Когда можно будет сесть. Когда можно будет встать. Когда можно будет жить — не выживать. Прости, — мысленно говорил он. — Прости, что я такой. Прости, что не умею. Прости, что не приехал. Прости, что не слышал. Прости. Прости. Прости. Он простоял три часа. Промок до нитки, замёрз, но не ушёл. Смотрел на окно, на свет, на силуэт, который иногда останавливался, как будто тоже смотрела. На него? Или просто задумалась? Он не знал. На четвертом часу свет погас. Кенхо постоял ещё несколько минут, потом развернулся и ушёл. Мокрый, замерзший, с пустыми руками и чувством, что он только что проиграл что-то очень важное. А Рин лежала в палате, смотрела в потолок и знала, что он там. Под окнами. Под дождём. Потому что медсестра сказала. — Твой парень уже второй час под окнами стоит. Промок весь. Скажи ему, чтоб шёл домой. Рин не ответила. Не попросила передать. Не написала иди домой. Просто смотрела в потолок и слушала, как дождь стучит по стеклу. Внутри неё что-то умирало — не любовь, нет. Иллюзия, что он может измениться. Или, наоборот, что-то рождалось? Она не знала. Не могла понять. Было слишком больно — не только спине. Душе. Которая не имела права болеть, но болела. Сильнее, чем тело. За окном шумел дождь. Она не плакала. Слёзы кончились ещё в ту ночь, на асфальте. На пятый день она попросила передать ему сообщение. Юи пришла в больницу утром — с фруктами, с книгой, с новостями из школы, которые Рин не хотела слушать. Они говорили ни о чём. Рин смотрела в потолок, Юи смотрела на неё и боялась спросить то, что вертелось на языке. Ты простила его? Ты будешь с ним? Что теперь будет? Рин заговорила сама. Не глядя на подругу, глядя в окно, на серое небо, на голые ветки каштанов. — У тебя есть ручка? — спросила она. Голос был ровным, почти спокойным. Юи удивилась, но кивнула. Протянула ручку и блокнот, который всегда носила с собой. Рин взяла бумагу. Пальцы плохо слушались — ослабшие, дрожащие, непривычные. Она писала медленно, выводя каждую букву, как первоклашка. Соён не смотрела на текст — отвернулась, чтобы не мешать. В палате было тихо. Только писк монитора и скрип ручки по бумаге. Рин закончила. Сложила листок пополам, потом ещё раз. Протянула подруге. Юи хотела спросить. Ты уверена? Хотела сказать. Может, не надо? Хотела обнять её и заплакать вместе. Но посмотрела на лицо Рин — спокойное, чужое, почти неживое — и поняла, что спорить бесполезно. Она просто кивнула и убрала телефон в карман. — Хорошо, — сказала она. — Я передам. Рин закрыла глаза. Разговор был окончен. Она вышла из палаты, прислонилась к стене в коридоре и долго не могла заставить себя достать записку. Развернула. Прочитала. Там было всего несколько строк, написанных дрожащим, почти неразборчивым почерком. Спасибо, что был. Но я не могу больше ждать, пока ты научишься быть рядом. Прощай. Юи свернула листок обратно. Вдохнула. Выдохнула. Подумала. Как же больно, Рин. Как же больно. Она поехала в школу. Нашла Кенхо в коридоре — он стоял у окна, сгорбленный, с пустыми глазами. Подошла, молча протянула записку. — Это тебе, — сказала она. — От Рин. Кенхо взял листок. Не сразу развернул — смотрел на него, как на бомбу, которая вот-вот взорвётся. Потом медленно, осторожно, разложил. Он прочитал один раз. Второй. Третий. Слова не менялись. Они висели на бумаге — ровные, спокойные, безжалостные. Ни я тебя ненавижу, ни ты мне противен, ни уйди. Просто — спасибо, что был. Как будто его уже нет. Как будто он уже стал воспоминанием. Прошлым. Тем, что отпускают, чтобы идти дальше. Кенхо стоял посреди школьного коридора, сжимал в руке листок бумаги и не мог вымолвить ни слова. Внутри разрывалось — не от боли, нет. От понимания. Она ушла не из-за вечеринки. Не из-за девушки в красном. Не из-за того, что он опоздал на пятнадцать минут. Она ушла из-за того, что он обещал — и нарушал обещание снова и снова. Снова и снова. Я исправлюсь, — говорил он. И ничего не менялось. Я буду рядом, — обещал он. И пропадал, когда был нужен больше всего. Я приеду, — писал он. И не приезжал. Сидел в гараже, играл на гитаре, смеялся с Мартином, а она лежала на мокром асфальте и звонила ему. Сорок два раза. Он не взял трубку. Потому что вибрация мешала. Потому что ему было лень оторваться от гитары. Потому что он думал. Она поймёт. Она всегда понимает. Она поняла. Поняла, что он не изменится. Что ждать бесполезно. Что любовь — это не только слова и обещания. Любовь — это когда приезжают. Когда берут трубку. Когда не выключают звук на телефоне, потому что вибрация мешает. Кенхо смотрел на бумагу, на слова прощай, и чувствовал, как что-то важное, что держалось внутри последние дни — надежда, что она простит, что даст ещё один шанс, что всё можно вернуть — рассыпается в прах. Это нельзя было исправить. Никакими словами. Никакими прости. Никакими я люблю тебя. Никакими я изменюсь. Слова кончились. Остались только поступки. Но поступков не было. Была только эта записка. И пустота. Он сложил листок, спрятал во внутренний карман куртки — к сердцу. Не знал, зачем. Просто не мог выбросить. Не мог забыть. Не мог отпустить. Юи стояла рядом, смотрела на него и молчала. Что тут скажешь? Всё будет хорошо? Не будет. Она передумает? Не передумает. Рин сказала прощай. Рин не бросала слов на ветер. Юи развернулась и ушла. Оставила Кенхо одного в коридоре. С запиской. С пустотой. С чувством, что он только что потерял что-то важнее жизни. И не знал, как это вернуть. Кенхо вышел на школьный двор. Сел на лавочку. Достал записку, перечитал снова. Спасибо, что был. Всё. Он стал прошлым. Воспоминанием. Тем, кто когда-то был рядом, но не научился оставаться. Он сжал бумагу в кулаке, потом разжал. Не смог порвать. Не смог выбросить. Встал и пошёл домой. Не на репетицию, не к Мартину, не к друзьям. Просто — домой. В пустую комнату, где на стене висела гитара, на которой он играл в тот вечер. Он не мог на неё смотреть. Но и убрать не мог. Так и висела — как напоминание. Как приговор. Как сорок два звонка, на которые он не ответил. Лёг на кровать, уставился в потолок. Записка лежала у него на груди — лёгкая, почти невесомая, но давила, как камень. — Прощай, — прошептал он в пустоту. — Прощай, Рин. Комната молчала. Только где-то вдалеке залаяла собака. И было слышно, как тикают часы на стене. Отмеряя время. Которого у него больше не было.