Тот, кто посмел полюбить святую

Романов открыл дверь, жестом приглашая девушку войти вглубь кабинета. Она шагнула неуверенно, прижав руки к груди, и огляделась. Кабинет оказался просторным: во главе - массивный дубовый стол, вдоль стен - высокие шкафы, ломящиеся от книг, и большой кожаный диван. Закрыв дверь, Борис Романов расположился на диване. Перед ним стоял журнальный столик, а на нём - поднос со стаканом и графином, полным янтарного виски. - Не стесняйтесь, Лэйн, - произнёс мужчина, наливая себе. - Присаживайтесь. Он похлопал ладонью по кожаному сиденью рядом с собой. Девушка, не поднимая взгляда, неловко опустилась на край дивана, оставив между ними приличное расстояние. Её руки мелко тряслись - то ли от волнения, то ли от холода, что царил в этом кабинете с его книжной пылью и запахом дорогого табака. Она не понимала, зачем пришла. Она - монахиня. Ей здесь не место. Это грех, безумие, ловушка. Но что-то внутри - тихое, упрямое - не давало ей уйти. А может, она и сама не хотела уходить. - У вас очень уютно, - тихо сказала Лэйн, всё ещё не решаясь поднять глаза. - Благодарю, - Романов залпом выпил содержимое стакана, даже не поморщившись. Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. - Вы прочли все эти книги? - она провела взглядом по полкам, от пола до потолка, и в её голосе впервые послышалось что-то кроме робости - живое любопытство. - Большинство. Часть из них написал мой дед, - мужчина снова наполнил стакан, не глядя на графин. Виски уже не имел вкуса. - Правда? - в голосе девушки мелькнуло искреннее удивление, и она на мгновение забыла о своей неловкости. - Это невероятно! Вы не против, если я… возьму почитать одну? Романов почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. «Для тебя мне ничего не жалко» - эти слова вырвались сами собой, раньше, чем он успел их обдумать. Слишком тёплые. Слишком личные. Слишком правдивые. Лэйн легко улыбнулась - той самой улыбкой, с морщинкой у губ, которую он уже успел полюбить до безумия, - и шагнула к ближайшему шкафу. Её пальцы, всё ещё подрагивающие, принялись перебирать корешки: кожаные, бархатные, с потускневшим тиснением. Романов налил себе ещё, откинулся на спинку дивана и замер. Он не отрывал от неё глаз. Она прекрасна. Сколько бы я ни смотрел - не могу налюбоваться. Каждое её движение - робкое, но живое - режет меня по-настоящему, остро, как лезвие. Он сделал глоток, но горло словно перехватило. Что я делаю? Она же монахиня. Не просто верующая - она дала обет. Она принадлежит Богу. А я… Кто я для неё? Грешный аристократ?  Лэйн тем временем достала с полки толстый том в потёртом переплёте, осторожно открыла его, и на её лицо упал мягкий свет свечей. Она что-то прошептала - может, название, может, молитву. Романов не разобрал. Если бы кто-то увидел нас сейчас. Если бы её настоятельница узнала. Если бы мой отец поднялся из могилы… «Ты позоришь род, Борис. Влюбиться в ту, что замужем за Христом?» Он усмехнулся про себя. Горько. Бессильно. Лэйн медленно провела пальцем по корешку следующей книги, и этот жест - невинный, почти детский - ударил Романова под дых. Её пальцы, длинные, бледные, без колец, без украшений. Только чётки, спрятанные под рясой. Он видел их очертания. Он поставил стакан на столик. Рука дрогнула - виски плеснул на полированное дерево. Романов даже не заметил. Я не должен. Не имею права. Не сейчас, не с ней. Если я сделаю хоть шаг - она сломается, или я сломаюсь. А может, мы оба. Но посмотри на неё. Посмотри, как она стоит там, среди моих книг, среди моей жизни. Она как залетевшая в храм птица - бьётся о витражи, не понимая, что выход на самом деле там, где темно.  Лэйн обернулась. Всего на миг. Их взгляды встретились - и в её серых глазах Романов увидел не страх, не осуждение, а что-то такое, отчего у него перехватило дыхание. - Вы позволите взять вот эту? - голос девушки прозвучал тихо, но ровно, без прежней дрожи. Романов молча кивнул. Он боялся, что если откроет рот - скажет не то. Скажет то, что нельзя. Скажет «останься», скажет «я люблю тебя», скажет «к чёрту твоего Бога, будь моей». Но я не скажу. Я - Романов. Я умею ждать. Я умею проигрывать - но не сдаваться. Даже если эта любовь - мой личный ад, я буду гореть в нём и смотреть на неё. Пока не покину этот мир. Она взяла книгу, прижала к груди, и в этом жесте - неловком, почти испуганном - было столько нежности, что Романову захотелось завыть. - Спасибо, Борис, - прошептала Лэйн. - Для тебя, - повторил он, и его голос сел, - для тебя - всё что угодно. Она опустила глаза. Щёки её порозовели - в полумраке свечей это было похоже на рассвет. И я пропал. Окончательно. Бесповоротно. И пусть это грех - я не хочу прощения. Лэйн села обратно на край дивана, положив книгу на колени, и снова опустила взгляд - не зная, что сказать. Тишина в кабинете стала тягучей, почти осязаемой. Борис отпил очередной стакан, поставил его на столик с глухим стуком и повернулся к ней. - Расскажи, что привело тебя в монастырь? Лэйн сжала кулаки, неловко улыбнулась - улыбкой, которая больше походила на гримасу боли. - Это… долгая история. - У нас достаточно времени, - Романов пододвинулся ближе и осторожно, но властно накрыл её ладонь своей. Его пальцы - горячие, чуть шершавые - легли на её холодные, дрожащие. Её сердце забилось где-то в горле. Дрожь в руках усилилась. В голове пронеслось отчаянное, паническое: «Нельзя. Так нельзя. Остановись. Уйди. Сейчас, пока не поздно». - Простите, Борис… мне нужно возвращаться в монастырь, - голос её сорвался, прозвучал тонко и беспомощно. Лэйн попыталась встать. Рывком, резким и отчаянным. Но сильные руки мужчины не позволили. Он поймал её за талию, притянул к себе - одним движением, без просьбы, без вопроса. Теперь они сидели вплотную. Она чувствовала жар его тела, запах виски и дорогого табака, слышала, как тяжело и прерывисто он дышит. Борис смотрел в её глаза - эти серые глаза полные ужаса и чего-то ещё, чего она сама боялась признать. Его взгляд скользнул ниже, на её губы - бледные, чуть приоткрытые, манящие. Алкоголь ударил в голову, развязал последние узлы контроля. Он не мог думать, не хотел, осталось только одно желание. Всего одно. Он жадно впился в её губы - грубо, отчаянно, теряя себя с каждым мгновением. Лэйн от неожиданности растерялась. Глаза её расширились от шока, она не дышала, не двигалась - словно мраморное изваяние в руках обезумевшего скульптора. А руки Романова уже жили своей жизнью. Они скользили по её спине, по тонкой ткани рясы, ощущая каждый позвонок, каждое напряжение. Спустились ниже, на талию - такую узкую, хрупкую. Поднялись выше, на грудь, и там замерли на мгновение - будто он сам испугался того, что делает. Книга, что лежала на её коленях, глухо упала на пол. Звук - резкий, неестественный в этой духоте - привёл Лэйн в чувства. Она упёрлась ладонями в его грудь, попыталась оттолкнуть, но он лишь сильнее прижал её к себе. Воспользовавшись её растерянностью, Романов аккуратно, почти бережно, опрокинул девушку на диван, нависнув сверху. - Борис… - выдохнула Лэйн, и голос её сорвался на шёпот. - Что же это… так… так нельзя. Романов заглянул ей в глаза -  полные ужаса и… чего-то ещё? Испуга? Или смутного, запретного желания, которое она сама в себе душила? - Прости, - выдохнул он, и пальцы его, ещё не остывшие, нежно погладили её щеку. - Прости меня… Я потерял над собой контроль. Не хотел делать тебе больно. Он резко поднялся, будто его ударило током. Встал на ноги, схватил графин, сделал большой жадный глоток - виски обжёг горло, но не принёс облегчения. Романов отошёл к окну и замер, глядя в тёмное стекло, за которым ничего не было видно, кроме отражения свечей и собственного искажённого лица. Что я творю? Я мог её… Я напугал её до смерти. Она смотрела на меня как на зверя. Но почему она не закричала? Почему не вырвалась сразу? Он сжал графин так, что побелели костяшки. Потому что ты ей не противен, идиот. Потому что она сама не знает, чего хочет. А ты знаешь. Ты хочешь её. Всю. Сейчас. На этом проклятом диване. Но ты - не насильник. Остановись. Лэйн тем временем выпрямилась, дрожащими руками поправила рясу, одёрнула ткань, которая ещё хранила тепло его ладоней. Книга валялась на полу, раскрытая где-то в середине - словно тоже замерла в шоке. Девушка не решалась поднять её. Она смотрела на спину мужчины - широкую, напряжённую, такую чужую и одновременно до безумия близкую. В голове у неё был хаос. Я должна уйти, сейчас же. Пока не согрешила ещё больше, но ноги не слушаются. Почему? Почему я не убежала, когда он меня поцеловал? Почему мои руки не оттолкнули его сразу, а замерли на его груди? Она прикусила губу - там, где ещё оставался вкус его губ: виски, горечь, мужская настойчивость. Господи, прости меня. Прости меня, грешную. Я не хотела... Или хотела?... - Борис... - её голос прозвучал тихо, почти бесплотно. Романов не обернулся. Он стоял, уронив руки с графином, и смотрел в своё отражение. - Уходи, - сказал он глухо, срывающимся голосом. - Я… - Лэйн встала, подол рясы зацепился за край дивана. Она высвободила его, нагнулась, подняла книгу, прижала к груди, как щит. - Спасибо за книгу. - Не благодари. - В его голосе послышалась боль. - И не возвращайся. Прошу тебя. Ради самой себя. Она сделала шаг к двери. Потом второй. Рука легла на медную ручку. - Борис, - прошептала она, не оборачиваясь. - Я не злюсь на вас. - А надо бы, - он наконец повернулся. В свете свечей его лицо казалось высеченным из камня - красивый, страдающий - Надо бы ненавидеть меня. Тогда было бы проще. Лэйн медленно открыла дверь, и в кабинет ворвался холодный воздух коридора. - Проще - не значит правильно, - сказала она и шагнула за порог. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Романов остался один. Он поднёс графин к губам, сделал ещё глоток, потом поставил на подоконник и уронил голову на холодное стекло. - Что же ты делаешь со мной, монахиня… - прошептал он в пустоту. А в коридоре Лэйн прислонилась спиной к стене, сползла по ней на пол, зажала книгу в объятиях и заплакала - тихо, безнадёжно, не зная сама, от стыда или от счастья. Господи, что со мной? Что я делаю? Я же монахиня, я дала обет. Я принадлежу Тебе. А он… он чужой. Он мужчина. Он грешник. Он… Она не смогла закончить мысль. Потому что следом, помимо воли, пришло другое. Он нежен. Он остановился. Он мог взять меня силой - и не взял. Он просил прощения. Он смотрел на меня так, будто я - всё его небо. Лэйн зажмурилась, прижала лоб к коленям, обтянутым грубой рясой. Нет, не думай о нём, не смей. Ты - невеста Христова. А он - искушение. Бес, принявший обличье красивого мужчины. Так и есть. Так должно быть. Но сердце билось где-то в горле и шептало другое: «Он не бес. Он живой. Он страдает. И ты страдаешь. Потому что любишь его». Она резко поднялась, словно ужаленная. Книга чуть не выпала из рук. Лэйн прижала её крепче и быстро зашагала по коридору - прочь из этого дома, прочь от этого мужчины, прочь от самой себя. Ночной воздух ударил в лицо, когда она вышла на улицу. Холодный, сырой, пахнущий мокрыми листьями. Лэйн глубоко вдохнула, надеясь, что мороз приведёт её в чувства, выстудит тот пожар, что разгорался в груди. Но не помогло. Каждый вдох напоминал ей о запахе его одеколона и виски, о тепле его ладоней, о поцелуе, который всё ещё горел на губах. Она шла быстро, почти бежала, не разбирая дороги. Ноги сами несли её к монастырю - туда, где было безопасно, где стены помнили только молитвы, а не грешные мысли. Что мне делать? Что мне делать, Господи? Я люблю его. Люблю мужчину. Я, которая поклялась любить только Тебя. Я - предательница. Я - блудница. Она остановилась посреди пустынной улицы, под фонарём, и подняла глаза к небу. Звёзды смотрели на неё равнодушно, холодно. Но разве Ты не создал любовь? Разве Ты не сказал: «Возлюби ближнего своего»? Он - мой ближний. Я люблю его. Это грех? Это грех, потому что я дала обет. Я сама выбрала этот путь. Сама. Никто не заставлял. Она вспомнила день своего пострига. Белое платье, толпу, запах ладана, голос епископа: «Отрекаешься ли ты от мира?». И она ответила: «Отрекаюсь». И ножницы отрезали прядь волос. И мир, действительно, стал чужим. Мужчины перестали существовать для неё - как личности, как возможность. Они стали просто прихожанами, исповедующимися, страдающими. А теперь появился он - Борис Романов. И мир снова обрёл цвет, запах, вкус. И она поняла, что всё это время не жила - просто существовала. Я не могу отказаться от обета. Это предательство Бога. Но и от него я не могу отказаться. Он врос в меня. Он в моих снах, в каждом вздохе. Лэйн пошла дальше, почти механически. Вот уже показались очертания монастыря - тёмные стены, купола, едва видимые в ночи. Ещё несколько шагов - и она снова станет «сестрой Лэйн», праведной, тихой, безгрешной. Но внутри неё всё кричало. Я не могу притворяться. Я не могу молиться, думая о нём. Я не могу спать, представляя его руки. Я не могу есть, помня вкус его губ. Я - разбитая. Я - пустая. Она подошла к воротам. Замерла. Ручка была холодной, как лёд. Войди и забудь. Молись. Кайся. Проси прощения. Он уйдёт из твоей головы. Со временем всё проходит. Но другой голос, тихий, почти не слышный, шептал. Ничего не пройдет. Ты полюбила его навсегда. Даже Бог не вырвет это из твоей души. Он сам дал тебе это чувство. Зачем? Зачем, если нельзя? Лэйн отшатнулась от ворот, сделала шаг назад, потом другой. Села на холодную каменную ступеньку у входа, обхватив себя руками. Книга упала рядом - она даже не заметила. Если я войду - я умру. Не телом - душой. Я замурую себя заживо в этих стенах, и буду каждый день задыхаться от любви, которой нет выхода. А если не войду? Если пойду к нему? Тогда я предам Бога... И себя... И весь свой путь. Она заплакала снова - на этот раз громко, не скрываясь, всхлипывая, как ребёнок. - Что мне делать? - прошептала она в пустоту. - Кто скажет мне? Где ответ? Ответа не было. Только ветер шевелил листья, только где-то далеко лаяла собака, только звёзды горели - высоко, недосягаемо, равнодушно. Лэйн просидела так, наверное, час. А может, вечность. Наконец, она медленно поднялась, стряхнула с рясы пыль, подобрала книгу и прижала её к груди - там, где билось сердце, которое она больше не могла контролировать. - Я не знаю, что делать, - сказала она тихо, обращаясь к небу. - Но я не войду сегодня. Не могу. Прости меня, Господи. Прости меня, Борис. Я слаба. Я просто слаба. Она повернулась спиной к монастырю и медленно побрела обратно. Не к нему - нет. Просто прочь от стен, которые стали для неё тюрьмой. Ей нужно было подумать. Ей нужно было понять, как жить с этой любовью, которая одновременно была её проклятием и единственной молитвой. А вдалеке, в окне особняка Романова, всё ещё горел свет. Он стоял у окна и смотрел в темноту, не зная, что она совсем рядом - и бесконечно далеко.