Майский вальс

      Задолго до того, как прозвучат первые ноты, по дощатому полу местного дома культуры тихонько засеменили множественные девичьи ножки, пока их менее восторженные партнеры перешептывались за импровизированными кулисами. По залу, внезапно для всех, заполненному битком людьми, вместе с ними букетами, готовящимися покинуть руки отцов, братьев и возлюбленных. Заполненному сладостью сирени и черёмухи, входящей из открытых дверей за руку с ветром; канифолью и солнцем. Именно по этому, на деле просторному, зрительному залу распространилось, как вирус, от одного человека к другому, доброе воодушевление перед начинающимся вальсом, знаменующим скорое окончание официальной части концерта.       Кому-то, все же меньшинству, хотелось поскорее отсюда сбежать с этого мероприятия, в основном детям и парням. Кому-то было важно разглядеть ту самую среди вальсирующих, будь то дочь, или девушка, или внучка. Или, может, того самого парня, в паре с другой, чтобы впустую представлять себя на этом месте и обделить номер аплодисментами. Может, просто получить и получать эстетическое удовольствие. За это подростки могли ручаться с чистой совестью, ведь весь прошлый месяц репетиций не слышал только глухой, и школьные занятия умудрялись страдать не менее ощутимо.       Джо, сидя среди таких же гостей, хоть и в большей степени сдержанно, знала всё это, и знала, о чем думает каждый из её соседей по месту, слева, справа, сзади и по крайней мере троих спереди. Люди никогда не были для неё загадкой, кроме самой себя, и всеобщее настроение делало счастливее и её. Также чётко, как и чужие мысли, она знала, что вальс был в самом деле последним номером, не считая последней из сольных песен Лори. Он предлагал ей участвовать, но ex-Марч сослалась на то, что вовсе не умеет петь, в общем-то не соврав.       Сложно было не выучить программу концерта — даже не учитывая её присутствия буквально везде, в лице (не всегда) белого (не всегда) помятого принтером листка, расклеенного по всему помещению — когда репетиции проходят за соседней стеной. Она назовет каждый из двадцати двух номеров дословно так, как они подписаны в сценарии, не спутав ни одного и угадает следующую композицию ещё до её начала и объявления. Этой заминки в планах не было, и Джо, с непривычки, насторожилась, глядя на то, как одна из девочек наклонялась над роялем, о чем-то спрашивая её мужа. Но быстро расслабилась, видя его смех и слыша начало знакомой мелодии. Всё-таки без приключений.       До середины произведения Джо добиралась вся в делах: среди девочек было много её знакомых, кто-то из них ходил к Лори заниматься музыкой. На этот случай у них дома всегда был запас покупных пирожных к чаю — личная жизнь у Джо сложилась, но не отношения с выпечкой. Вообще с готовкой. Кого-то она помнила ещё в более младшем возрасте, кого-то с рукодельного кружка Мег.       На плечах тети Джо — Боже мой, мне лишь двадцать семь, какая тетя! — легла ответственность за то, чтобы вовремя помахать рукой, улыбнуться и одобрительно кивать подрастающему поколению. Ей не очень-то верилось, что она больше не такая как они, а взрослая и та, к кому нужно обращаться на Вы. Ей совсем недавно тоже было пятнадцать. У нее были свои книжки и упрямый характер. Теперь к этому добавился муж. С ума сойти.       Подумав об этом, бывшая Марч совсем забыла о своих обязанностях по поддержке молодежи. Она очнулась посередине припева, когда пары выполняли какую-то впечатляющую поддержку под чутким надзором пианиста. Джо каждый раз спрашивала, как он может играть не глядя. Это не укладывалось в её немузыкальной голове. В её глазах Лори был волшебником только потому, что умел извлекать музыку из этой махины. Что-то большее возносило его на уровень божества в её глазах. Джо всегда бесил страх за то, что он собьется, не глядя на клавиши, но Лори никогда не сбивался, и этим бесил её ещё сильнее. Такой раздолбай по жизни и такой идеальный за своим инструментом, откуда только взялся такой на её голову.       Джо пыталась было вернуть свое внимание детям, старательно, признаться, выполняющим свои движения, если бы не чей-то сверлящий взгляд на ней. Долго искать отвлекающий фактор не пришлось, потому что этим отвлекающим фактор в её жизни уже много лет являлась только одна личность, и сегодня, даже в честь праздника, никаких исключений.       Ей пришлось отвечать на этот неуместный взгляд, спокойный взгляд светящихся под полоской солнца карих глаз, выдерживать его, сложенными на груди руками пытаясь съязвить, отказаться от этого ненужного внимания. Отвечать нахмуренными бровями на сдержанную, но говорящую улыбку. Играть в гляделки, делая вид, что недовольна.              Джо знала, о чем он думает, и что этой выходкой ей говорит. То, что видит их на месте вальсирующих школьников. Джо не нравилась эта его фантазия. Она, как минимум, совсем не умеет танцевать, а как максимум… Она не знала, что именно, но что-то в этой картине выводило её из себя, и какая разница, почему, она отказывается представлять это. В какой-то момент её раздражение достигло апогея, и, услышав некоторый хруст, Джо пришлось вспомнить про букет из белых калл, отдыхавший все это время на её коленях. Страх испортить букет быстро охладил её лишний пыл. Джо последний раз бросила гневный взгляд на Лори, мол, «молодец, ты сам сейчас испортил свой подарок», но он уже не смотрел.       Цветы, к счастью, пострадали не так сильно, как могли бы, только одному из них пришлось ампутировать край стебля. Убрать оторванную конечность было некуда, а пошуршать упаковкой ещё хоть раз будет уже неприлично, поэтому букет был оставлен в покое от греха подальше, а обрубок несчастной лилии оказался в кармане платья.              Оглядев ещё раз свой символический презент, Джо согласилась с продавщицей цветочного магазина, что так усердно уговаривала взять именно эти цветы. Ей вообще не запомнились её доводы о мужском букете и чем-то из языка цветов, который она если и припоминала, то слишком смутно, как бы мама в своё время не пыталась научить ему свою непутёвую дочь. Джо хотела нарвать своему несчастному романтику сирени где-нибудь за углом, чтобы и бесплатно и без штрафа, как это делал он сам, когда был… Моложе.       Глядя на него уже умиротворённым взглядом, Джо все больше осознавала, как нелепо этот человек выглядел бы с букетом сирени, и как органично с теми же цветами скоро будут смотреться подростки. Джо клялась, что Лори — вечный ребенок, и никогда не повзрослеет, но с каждой минутой проведённой здесь разубеждалась в своих словах, также, как сделала это однажды, сказав этому человеку да, и натягивая на себя белое платье.       О том, что Лори уже давно не семнадцать, а двадцать девять, ей удалось вспомнить уже к концу долгожданного вальса, когда зал взорвался аплодисментами, и букеты в мужских руках нашли свое верное применение. В этот насыщенный на эмоции момент Джо удалось встретиться взглядом с Мамой, Мег и Джоном, оказавшимися, к сожалению, некоторыми рядами позади по какой-то дурацкой причине. Джо не жаловалась на своих нынешних соседей по месту, но в любом случае гораздо охотнее села бы с семьёй. Только теперь она смогла выдохнуть, расслабленно откидываясь в кресле, словно все это время она стрессовала на сцене, как её девочки. Финальный аккорд праздничной программы Джо просидела в том же положении, утратив с концами все свое бешенство на своенравного мужа.       Его удалось направить в более позитивное русло в виде зрительного контакта и гордой улыбки до ушей, ведь как иначе, когда это твой талантливый муж, пускай он и такой же оболтус по жизни, каким был всегда. Она гордилась им. Он заслужил. Если бы десять лет назад Лори был бы таким же, как и сейчас, ему не пришлось бы становиться на одно колено второй раз. Неясно, что там Эми сделала с ним в свое время в Европе, но ей нужно сказать за это спасибо. Он так изменился, он так повзрослел. Она тоже.       Джо с неосознанным упоением думала о том, что выходить с концерта под руку с лучшим музыкантом города и садиться в одну машину придется ей, а не кому бы то ни было ещё, хотя Джо не считала себя приходящейся ему под стать, и неизвестно, что Лоренс в ней нашёл. Раньше это было её аргументом против их союза, теперь главное, что обоих все устраивает. Наверное, это и есть взросление.

***

      Опустилась крышка рояля. Все помещение действовало словно по команде, дежурную минуту ещё оставаясь на месте, даты удостовериться, что финальный аккорд был в самом деле финальным. Но пианист встаёт, забирает свой пиджак, и на сцене уже ведущие с отпущенными папками, и администрация учреждения с какими-то, наверное, важными словами, которые никто не услышит.       Кто-то со вздохами облегчения под шумок сбегает на улицу, пока внутри ничего нельзя разобрать за словами, передвижениями, аплодисментами, и прочей шелухой, следующей за любым подобным мероприятием всегда. Эта суета, наверное, не могла оставить равнодушным даже тех, кто с божьей помощью дотерпел до конца концерта, и явно счастливее становился даже проходящий мимо, что уж говорить о непосредственных участниках мероприятия. Все-таки это один из тех моментов, что делает жизнь осмысленной.       Протискиваясь между рядами, семьями, парами, артистами, звуками, запахами и эмоциями, Джо отчаянно старалась пробраться на сцену, то и дело роняя «прошу прощения», и «можно я…», ударяясь о все преграды, перечисленные выше, — и стараясь сохранить скорее цветы, чем себя, в сохранности, — как ударяются о скалы, теряя надежду доплыть до цели. Как хорошо, что они не в море, и её цель становится все ближе, её цель посмеивается над чем-то с знакомыми и нет людьми, облепленный ими со всех сторон. Останавливаясь перед какой-то особо проблемной помехой, Джо с одной стороны зала встречала смех над своим положением матери и сестры, с другой, если получалось развернуться, ту же эмоцию от Лори, наконец-то обратившего внимание на её страдания любви ради. Ведь почему иначе она тащится на эту чёртову сцену с недешевым букетом, ради которого пришлось простоять в очереди в цветочный не пять и не десять минут. Её словно чем-то толкали под ребра, вышибали воздух ещё на вздохе, чтобы ни в коем случае не подпустить к сцене, словно стоять на ней Джо твердо запрещает закон.       В конце концов, девять кругов ада были пройдены, и ступенькам под ногами девушка готова была радоваться также, как радуются потерявшиеся в океане мореплаватели, доедающие свои сапоги, завидев сушу. По сравнению с тем, что было до этого, подъем по ним ощущался полётом на ангельских крыльях. Дальше ноги уже сами несли её по привычному — Джо ставила свои пьесы в том же самом доме культуры — дощатому полу, обклеенному крестиками из скотча. — К тебе как к президенту, не пройти, — шурша упаковкой букета, Джо наконец-то нашла своё место в заранее распростертых руках.       Оправившись от накопившейся усталости, она, опираясь на крепкое плечо, быстро потянулась губами к теплой щеке, сразу пряча лицо в шее супруга. Ненадолго, чтобы также быстро принять приличный вид и не привлекать внимания.       Пока вокруг топтались и шумели люди, Джо оценивающе разглядывала своего дурачка, который вновь о чем-то болтал уже с детьми, бросая им фразы через плечо. Она ощущала за него какую-то излишнюю ответственность. И дождаться, пока молодежь отпустит Лори, было не самой лёгкой задачей. Вечно он с людьми. Джо ещё раз вернулась к своим недавним мыслям. Лори был так похож и так не похож на себя прошлого. Высокий, с — редкое зрелище — уложенными волосами, не изменяющий своим серым костюмам, которые так ему идут, серьезный, но до сих пор вечно улыбающийся. Он изменился достаточно, чтобы Джо согласилась быть его женой и чтобы оставаться собой. Джо не понимала, насколько изменилась сама. Об этой она могла спросить только маму, но та никогда не отвечала, только странно улыбалась, глядя на дочь. Поэтому она просто ложится на плечо Лори, дожидаясь пока тот закончит говорить. Поэтому она просто стоит на этой сцене в новом платье и с — редкое зрелище — распущенными волосами, вместе с начинающими, как и она, уставать, каллами. Но дождаться удалось, Лоренс наконец-то выдохнул и смог переключиться на создание рядом, обнимая и вопросительно ей кивая. — Молодец. — шепнула она, протягивая букет и толкая его в плечо. Чтобы не расслаблялся. Он не глядя, но с любовью поцеловал её в висок, смеясь говоря: «Спасибо» — Это единственное, на что я гожусь. Что это?       Он открыл глаза и наткнулся на прелестных белоснежных созданий в нескольких слоях обёрточной бумаги, тянущихся головами к его груди. — Забыл кто в нашей семье мужчина? — Красивые, — медленно отвечал он, прикидываясь дурачком чтобы проигнорировать её подколку. — ты знаешь, как их правильно поставить? — Очевидно же, что нет. — Ладно… Гугл в помощь? — И они как всегда моментально завянут? — Ну, выбора у нас, по-моему, нет… — он продолжал рассматривать цветы, как будто они должны были рассказать, как за собой ухаживать, — эй, поэтому я дарю тебе цветы в два раза чаще! — Нашел чем гордиться, лучше бы книги дарил. — Хорошо… — он положил руку на плечо Джо, пальцами мучая какой-то её предмет одежды. — Я учту… — полушепотом произнес он прямо ей в ухо. — Все твои пожелания… И со всей силы ущипнул за щеку. — АУ! Я разведусь с тобой, бездарный музыкант, слышишь, сейчас же… Никаких больше цветов в моем доме!.. Эта гневная тирада, сопровождаемая диким смехом Лори, которого Джо отчаянно старалась оттолкнуть от себя подальше, в её плечо, была прервана убийственным взглядом от Мег, оказавшейся уже под самой сценой. Словив его на себе, оба отпрянули друг от друга, и сравнить эту парочку сейчас можно было только с самыми почитаемыми христианскими мучениками: Джо стояла, сложив ладони в молитвенном жесте, и подняв глаза к небу, Лори — точно также, только с просто сложенными на поясе руками. — Они неисправимы, — шепнула Мег в плечо Джону. — Мы неисправимы, — согласилась Джо — Мы отчаянно неисправимы, — уточнил Лори, стараясь не заржать. Мег обречённо махнула рукой, осознав свой педагогический провал под дикий смех Джо и Лори. — Надеюсь мы едем домой, а не куда-то ещё? — бормотала Джо куда-то в пиджак мужа — Думаю… Да, моё интровертное создание. — Отвали… Не объяснишь своё… — она отцепилась от его руки, — не… Несерьёзное поведение? — Это мой стиль жизни. Говори конкрет… Из импровизированной гримёрки высыпалась орава подростков, вешаясь на обоих Лоренсов со всех сторон — Христофор Колумб, дети! — в один голос воскликнули супруги       Долгое время среди чересчур активного щебетания подрастающего поколения едва ли можно было что-то разобрать, наверное, и не надо было. Смеясь и отвечая что-то по поводу того, как девочки выглядели и не потек ли макияж, Джо пыталась нащупать переход от абсолютной ненависти к ученикам Мег к ВОТ ЭТОМУ. — Так, монстры, притихните, пока нас не выгнали — Лори вылез из бешеной толпы, нащупывая в кармане мобильный — Мег, Мег, Мег! Щёлкни нас! Телефон без раздумий был брошен в её сторону, благо Мег ухитрилась его поймать. — Спасибо! Вот теперь нападайте. — отдав себя на растерзание, Лори ненавязчиво положил ладонь на талию Джо, и, наклонившись: — Помнишь нас такими же? — Ещё как. Но мы не были такими… Бешеными — О да. Образцы святости. —… —… — Ладно. Были. — Даже хуже. С фотографиями было покончено, телефон вернулся хозяину более цивилизованным способом, в зале к тому моменту не осталось считай никого. — Всё, монстры, лучший пианист города отправляется домой, отдыхать в свой заслуженный выходной. Прощаюсь! — Скромности не занимать, — толкнула его Джо — Я просто объективно себя оцениваю. — Ой-ой, пошли уже, — ей уже некуда было девать руки. В ход пошли карманы, несмотря на нравоучения Мег о том, что прилично, а что нет. Джо спускалась со сцены как раз в её сторону, когда наткнулась в своём кармане на пострадавший стебель цветка. — Лоренс! — Иду… Стоило Лори повернуться лицом в сторону зовущей, содержимое кармана быстро нашло своё правильное применение и было запущено ему ровно в голову. Джо прыснула смехом, Лори вопросительно сморщился, пытаясь понять что это вообще было. — Метко!.. — он нагнулся чтобы поднять этот своеобразный снаряд. — Кто последний до машины, тот моет посуду! — и Джо рванула в сторону выхода, стараясь хотя бы ничего не сбить. По возможности. — Коварная, жестокая женщина! — он ринулся следом, едва не сшибая по пути какую-то важную тётку. — Джон, вас подбросить или… — Джо была практически настигнута им в момент бесцеремонного пересечения одного из последних рядов — Спасибо, мы на машине… — Джозефина Марч! Помилуйте! — она уже приближалась к ручке двери — Тогда с праздником вас… Всех! Эй! Прямо перед носом закрыла…       Хлопнули двери. Мег совсем свели с ума. И перед важной тёткой извиняться пришлось ей, пока мать не прервала её поток бессмысленных любезностей и не потянула к выходу, но вдруг остановилась. Отдернув болтающиеся на ветру занавески, в вымытых окнах в пол можно было лицезреть редкий, возможно, ставящийся сегодня в первый и последний раз, спектакль. Там, в полном отсутствии лишних людей, гордая Джозефина Марч свисает с плеча Лоренса, стуча ему в грудь, пока Лори, с издевательским — по крайней мере по мнению его жены — выражением лица, вращает перед ней брелок с ключами. Майское солнце блестит в каштановых волосах этих двоих, пока Лоренс открывает переднюю дверь и ждёт мольб опустить её на землю. Дождётся только угроз удара каблуком. — Придурки, — выдохнула Мег — Дети, — поправил её Брук. — Главное, что счастливые, — подвела итог мама. — И не поспоришь. Поехали тоже. Спектакль окончен. И вправду, в следующую минуту машины на прежнем месте не оказалось.