Remote

Вечер пятницы был душным и липким, напитанным бензиновыми парами и гулом бесконечной пробки. Чонгук забрал его прямо от дверей университета, где толпа таких же юных, взъерошенных после пар студентов провожала завистливыми взглядами блестящий, как хищный жук, чёрный Мерседес. Тэхён скользнул в салон, пахнущий дорогой кожей, чем-то хвойным и едва уловимым металлическим одеколоном самого Чонгука, и, бросив рюкзак с конспектами назад, тут же утонул в чужом, взрослом, пугающе совершенном мире. — Мы опаздываем, малыш, — голос Чонгука прозвучал низко, с лёгкой, пробирающей до мурашек хрипотцой. Он не поворачивал головы, сосредоточенно следя за дорогой и лениво перебирая пальцами по рулю, но его широкая, горячая ладонь легла на бедро Тэхёна и собственнически сжала его, проникая под тонкую ткань летних брюк, до легкой, будоражащей боли. — Извини, препод задержал, — буркнул Тэхён, пытаясь звучать небрежно и дерзко, хотя сердце уже колотилось где-то у самого горла, разгоняя по венам адреналин пополам с предвкушением. Он скосил глаза на идеально очерченный профиль Чонгука — на острые скулы и пухлые, сейчас сжатые в усмешке губы. Чонгук усмехнулся, и этот звук не предвещал ничего хорошего. Его длинные пальцы скользнули выше, к ремню на узких брюках, отщелкивая металлическую пряжку так легко, будто имел на это полное право. — Ты ведь знаешь, что это не оправдание, Тэ-тэ. Я ждал. Я планировал этот вечер. Я приготовил для тебя сюрприз, хотел, чтобы всё было красиво, но, видимо, придется начать без сантиментов. С тобой — только так. Прямо здесь. Тэхён судорожно сглотнул вязкую слюну, наблюдая, как Чонгук, даже не глядя на дорогу, одной рукой открывает бардачок и достает небольшую, обтянутую матовым пластиком черную коробочку. Внутри, в углублении из мягкого велюра, лежала нежно-розовая силиконовая пробка, гладкая и блестящая, с изогнутым основанием и небольшим пультом дистанционного управления с единственной мерцающей кнопкой. — Хён... Чонгук... прямо в машине? — прошептал Тэхён, чувствуя, как узкие брюки становятся предательски тесными в паху. Его бросило в жар, когда климат-контроль внезапно показался слишком слабым. — Ты меня подвел, малыш, — Чонгук опасно улыбнулся, поворачиваясь к нему вполоборота. Его темные, почти черные глаза вобрали в себя свет уличных фонарей и теперь мерцали искрами превосходства. — А взрослых мальчиков, которые не умеют следить за временем, нужно наказывать. Снимай брюки. Быстро. Или мы врежемся в столб, потому что я отвлекусь на твои хлопанья глазами и надутые губки. Тэхёна затрясло, но это было чистейшее, обжигающее возбуждение пополам с острым, колючим стыдом. Прямо посреди оживленной трассы, в свете неоновых фонарей, заливающих салон призрачным бело-синим светом, он приподнял бёдра и стянул мешающую ткань до колен, а затем и вовсе скинул брюки на пол, под бархатный коврик. Чонгук довольно промычал, проводя горячими пальцами по кружевным трусикам — белому, прозрачному, почти невесомому кусочку ткани, который сам же и купил вчера, оставив на кровати с короткой запиской: «Наденешь завтра». — Умница. Сладкий, послушный мальчик. — Чонгук сжал его ягодицу, разминая упругую плоть и оттягивая кружево в сторону. — А теперь подставь свою попку. Обопрись коленями о сиденье. Холодный, тягучий гель и тугое, медленное вторжение заставили Тэхёна вцепиться побелевшими пальцами в кожаное сиденье, оставляя на нём влажные следы. Чонгук не церемонился, вводя игрушку до самого основания одним плавным, непрерывным движением — так, что Тэхён задохнулся от чувства запредельной наполненности. Узкая, эргономичная ручка удобно легла между ягодиц, плотно прижимаясь к промежности, скрытая тонкой тканью кружева. Тэхён зашипел сквозь зубы, чувствуя, как мышцы спазматически сжимаются вокруг инородного предмета, но настоящий, утонченный ад начался позже. Чонгук нажал кнопку на пульте, когда они остановились на светофоре. Тихая, почти неслышная, но глубокая и мощная вибрация прошлась прямо по простате, отдаваясь электрическим разрядом в позвоночник. Тэхён выгнулся дугой, ударяясь затылком о подголовник, из горла вырвался жалобный, захлебнувшийся всхлип. — Тише, — Чонгук переключил режим на прерывистый, пульсирующий, наблюдая за дорогой с абсолютно невозмутимым, почти скучающим лицом, будто ничего не происходило. — Если кончишь в свои красивые трусики, не дожидаясь меня, я оставлю эту штуку в тебе на всю ночь. Будешь спать с ней, обнимая подушку, и просыпаться каждый раз, когда я захочу напомнить, какой ты у меня нетерпеливый и жадный сучонок. — Ах... С-сука, — простонал Тэхён, не в силах контролировать язык, чувствуя, как вибрация сменяется волнами — то нарастая, то затихая, не давая подобраться к заветному краю. — Что ты сказал? — Чонгук резко выкрутил мощность на максимум. Игрушка внутри забилась в бешеном ритме, посылая сквозь тело волны острого, почти болезненного удовольствия. — Твой сладкий ротик создан не для мата, малыш. Он создан, чтобы сосать мой член. Повтори. Я хочу услышать это от тебя. — Чтобы сосать твой член, хён... прости... — слёзы унижения и острой, пограничной боли навернулись на глаза Тэхёна, расплываясь мутными пятнами по неоновым огням за окном. Он никогда не думал, что позволять быть таким уязвимым, разбитым и «грязным» окажется настолько крышесносно. Это было падение в пропасть, где единственной опорой был голос Чонгука. Остаток пути до пентхауса — а это было не меньше получаса в вечерних пробках — Тэхён провёл на грани помешательства. Чонгук играл с пультом, как пианист-виртуоз, считывая малейшие реакции своего юного любовника. Только Тэхён начинал судорожно сжимать бёдра, хватать ртом воздух и тихо поскуливать, приближаясь к пику, стимуляция резко прекращалась, оставляя после себя ноющую, зудящую пустоту и тяжесть в низу живота. Когда автомобиль мягко заехал в стерильный, залитый холодным светом подземный гараж, Тэхён превратился в дрожащее, растекшееся по дорогой коже сиденья месиво. Из уголка приоткрытого рта тянулась ниточка вязкой слюны, а белые кружева насквозь промокли от собственной смазки, став совершенно прозрачными и облепив набухший, багровый от прилившей крови член. Чонгук выключил зажигание. Двигатель затих, и в наступившей тишине стало слышно только рваное, влажное дыхание Тэхёна. Чонгук медленно, почти лениво повернулся к нему всем корпусом. В его темных, сейчас кажущихся бездонными глазах плясали искры абсолютного, животного превосходства. — Посмотри на себя, — произнес он вкрадчиво, беря Тэхёна за подбородок и заставляя встретиться взглядами. — Грязный, распущенный ребенок. С открытым ртом и мокрыми трусами. И почему я вообще с тобой вожусь? Трачу своё время? — Потому что я твой любимый... — выдавил Тэхён бессвязно, с трудом фокусируя зрение. Ему нравилось это унижение через нежность, через мнимую заботу, сквозящую в каждом слове старшего. Нравилось быть младшим, зависимым, пойманным в сети. — Твой сладкий мальчик... Чонгук взял его за подбородок крепче, заставляя застыть, и большим пальцем стер ниточку слюны, а затем протолкнул этот палец в рот Тэхёна, заставляя облизать его дочиста. — Только попробуй сейчас кончить, пока я несу тебя в лифте. Сожмись и терпи. Ты ведь хочешь быть хорошим мальчиком для папочки?

***

В спальне, огромной и прохладной, не было ни секунды форы. Чонгук не швырнул — он именно опустил его, как драгоценную ношу, на прохладные, скользящие шёлковые простыни графитового цвета и начал с щиколоток. Медленно, мучительно обстоятельно он целовал каждую выступающую косточку, внутреннюю сторону лодыжки, поднимаясь сантиметр за сантиметром, пока Тэхён извивался ужом, пытаясь расстегнуть пуговицы на его белоснежной рубашке. Контраст был острым и возбуждающим до дрожи: Чонгук — полностью одетый, в дорогом, идеально сидящем костюме, только галстук слегка ослаблен, а верхняя пуговица расстегнута, открывая смуглую кожу и выступающий кадык, и он — Тэхён — полностью обнажённый, раскрытый и растянутый чужеродной игрушкой, всё ещё пульсирующей внутри. — Руки убери, — приказал Чонгук, перехватывая цепкие запястья Тэхёна одной сильной рукой и заламывая их над головой, прижимая к матрасу. — Ты трогаешь только тогда, когда я разрешу. А сейчас ты просто пальчики на ногах, которые поджимаются от удовольствия. Просто дырочка для моей игрушки. Разве не так? Он вытащил пробку медленно, с оттяжкой, раздался влажный, постыдно громкий в тишине спальни звук, и Тэхён всхлипнул от острого чувства потери и холода. Чонгук приблизил игрушку к раскрасневшемуся, мокрому от слёз лицу младшего, повертел перед широко распахнутыми глазами, блестящую и скользкую от обильной смазки. — Хочешь попробовать, какой ты сладкий внутри? Открой рот. Шире, малыш, я знаю, ты умеешь. Тэхён послушно разомкнул пересохшие, искусанные губы и силикон коснулся его языка. Собственный вкус, смешанный со сладковатым химическим привкусом лубриканта, заполнил рот. Это было развратно до такой всепоглощающей степени, что его брошенный, истекающий смазкой член болезненно дернулся у живота, оставляя влажную дорожку на прессе. — Любишь сосать, маленький развратник, — констатировал Чонгук, вынимая игрушку и бросая её на простыни. — Что же мне с тобой делать? Ты весь день строишь невинные глазки на парах, а потом воешь подо мной, как течная сучка. Где твоя скромность, студент? Одним отточенным движением Чонгук наконец расстегнул дорогую пряжку ремня и брюки, освобождая эрегированный, крупный член — тёмный от прилившей крови, с выступающими венками и влажной, сочащейся смазкой головкой. Он выглядел угрожающе массивно. Тэхён непроизвольно облизнулся, не в силах отвести взгляд. Чонгук вошёл без дополнительной подготовки — разве что провел головкой по растянутому, подрагивающему колечку мышц, размазывая смазку, — и погрузился одним резким, глубоким толчком, заполняя растянутое, ждущее нутро до самого предела. Игрушка была лишь прелюдией к этому настоящему, сладкому наказанию. — Папочка... — пискнул Тэхён, закатывая глаза и выгибая спину, когда Чонгук начал двигаться в жёстком, рваном ритме, впечатывая его бёдра в матрас. — Вот как? — Чонгук замер на самом входе, мучая сжатые мышцы ануса пульсацией и не двигаясь. Только кончик члена растягивал края, не давая и грамма наполненности. — Теперь я «папочка»? А кто пять минут назад дерзил на парковке и называл меня «сукой»? — Твой, я твой, только не останавливайся! Пожалуйста, хён, пожалуйста, папочка! — взмолился Тэхён, срывая голос. Ему нужна была разрядка, он был на взводе уже битый час, каждая клеточка тела звенела от напряжения. Но Чонгук снова применил свой любимый, жестокий приём Edging. Он вышел полностью, с влажным хлюпающим звуком, оставляя Тэхёна мучительно пустым, открытым и плачущим в голос. — Перевернись на живот. Сам. Медленно. Я хочу видеть, как дрожит твоя маленькая развратная задница, пока я решаю, заслужил ли ты оргазм сегодня, или будешь умолять до утра. Чонгук приподнял бёдра Тэхёна, подложив под них прохладную подушку, выставляя ягодицы выше. Он развел их в стороны, оглаживая большими пальцами покрасневшие края, и наконец скользнул внутрь снова. На этот раз движения были медленнее, глубже, с прицельным нажимом на простату при каждом проникновении. Чонгук навалился сверху, впечатывая младшего в матрас всей тяжестью своего тренированного тела, и зарычал низко и хрипло прямо в пылающее ухо: — Ты чувствуешь себя таким тугим, таким горячим... У тебя внутри мокро и узко. Ты создан для того, чтобы быть моей куклой, моей маленькой дырочкой для сброса, Тэхён. И пока тебе восемнадцать, и пока ты учишься считать в своем колледже, я буду делать с тобой всё, что захочу. Трахать, наказывать, любить — так, как посчитаю нужным. Ты понял меня, малыш? — Да, хозяин, да... — бормотал Тэхён сквозь красную, пульсирующую пелену в глазах, царапая простыни. Слова старшего окутывали его, унижали и одновременно дарили чувство полной, абсолютной принадлежности. — Кончай. Сейчас же. Я хочу почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. И Тэхён рухнул в оргазм, который длился, казалось, бесконечность. Мир перед глазами рассыпался на миллион искр, спина выгнулась до хруста, а собственный сорванный крик он услышал будто со стороны, эхом прокатившийся по спальне. Чонгук кончил следом, жестко фиксируя бедра партнера руками до синяков и изливаясь глубоко внутрь с низким, утробным, почти звериным стоном, выплескивая горячие толчки спермы.

***

Они лежали в звенящей тишине, восстанавливая дыхание. Сердце Тэхёна колотилось где-то в горле, а ноги стали ватными и непослушными. Чонгук, приподнявшись на локте, заботливо принес из ванной тёплое влажное полотенце. Но вместо того, чтобы просто вытереть его перепачканный живот и бёдра, он потянулся к брошенной на край кровати игрушке, включил её на самый минимальный, едва ощутимый режим и снова, без предупреждения, засунул в ноющий, невероятно чувствительный, расслабленный зад Тэхёна. — Что ты делаешь? — испуганно дернулся Тэхён, уже перевозбуждённый до предела. Каждое прикосновение к покрасневшей коже отдавалось ударом тока. — Спим, сладкий, — Чонгук улыбнулся своей фирменной, опасной улыбкой, обнажая ровные белые зубы. Он укрыл Тэхёна прохладным одеялом до подбородка и прижал к своей горячей, влажной груди, обхватывая руками, как плюшевую игрушку. Его губы коснулись взмокшего лба Тэхёна. — Ты сказал, что будешь спать с ней всю ночь, если накосячишь. А ты накосячил, забыл? Завтра суббота, так что лекций нет. Обещаю, я разбужу тебя в четыре утра, добавив мощности. Посмотрим, сколько оргазмов выдержит твой жадный восемнадцатилетний организм, прежде чем ты начнешь умолять меня остановиться. Тэхён уткнулся распухшим носом в широкую, пахнущую мускусом и солью грудь, чувствуя, как глубоко внутри тихо, усыпляюще гудит игрушка. Ритмичная, ласковая вибрация отдавалась в переполненном спермой животе. Это будет долгая, мучительная ночь. И ещё более долгое, безжалостное утро. Но именно за эту сладкую, порочную игру в неравный бой, за чувство собственной нужности и уязвимости, за способность быть «маленьким» в этих больших, сильных руках он и любил своего идеального взрослого мучителя.