Шахматная любовь

      Тайно чёрная королева

Любит белого короля.

      Город лежал в руинах уже третью весну. Остовы домов, похожие на сломанные рёбра гигантского зверя, тянулись к небу, с которого моросил мелкий и противный не то дождь, не то последний снег. В подвале разрушенной библиотеки, среди заплесневелых фолиантов и битого стекла, пахло сыростью и напряжением. Она сидела у коптилки, склонившись над картой, но видела не обозначения вражеских частей, а чужое лицо.       Её позывной был «Ферзь» за гранитный характер, за способность просчитывать операции на десять ходов вперёд и за беспощадную манеру боя. Никто не знал, что под грубой стёганкой, под слоем въевшейся грязи и пороха бьётся сердце, расколотое надвое. Одна половина жила ненавистью к захватчикам, а другая — преступной, выжигающей изнутри, любовью к тому, кто был здесь врагом для всех.       Он был комендантом округа и появлялся на улицах захваченного города только в кольце охраны. Молодой, аристократически красивый даже в своей серой полевой форме с рунами на петлицах. Он был изумительным стратегом, не проигравшим до этого ни одной крупной операции. Человек с холодным умом и репутацией циника. Враги дали ему кодовое имя «Белый Король» за его манеру управлять войсками: он всегда прятался за спинами своих солдат, за линией обороны, предпочитая рокировку лобовой атаке. «Трусливый и жалкий тактик», как записано было в её разведдонесениях.       Но она помнила его другим… За два года до войны в Ленинграде на Всесоюзном турнире по шахматам. Тогда он был гостем, блестящим немецким гроссмейстером, говорившим на русском со еле заметным немецким акцентом, а она — подающей надежды студенткой, обыгравшей нескольких мастеров. Их партия тогда не закончилась, потому что они сбежали с турнира, чтобы гулять по набережным белой ночи. Он читал ей Гёте в оригинале, она ему — Блока. Он называл её «meine schwarze Königin», не зная тогда, насколько пророческой станет эта шутка. Это была любовь с первого хода. Молниеносная, галактическая, но обреченная.       Война всё расставила по местам, и их любовь стала полем боя.       Сейчас, сидя в подвале, она снаряжала магазин пистолета-пулемёта. Каждый патрон входил с тугим металлическим щелчком. Броня на сердце, которую она выковала за эти годы, истончилась до состояния фольги. Горящий взор и стройный стан врага стояли перед глазами, затмевая карту.       Сегодня ночью группа уходила в город с целью захвата оперативного штаба, который расположился в здании бывшей филармонии. По данным связного, комендант проведет там совещание и останется на ночь. Ликвидация «Белого Короля» переломит ход локальной фронтовой операции, которая готовилась к наступлению. Для всех это был просто приказ, но для неё это был её личный эндшпиль.       — Ферзь, ты готова? — в проеме показался командир группы. Мужчина был хмурый, посечённый осколками и с усталыми глазами.       — Так точно.       — Выходим через десять минут. Ничего же не изменилось?       — Никак нет. Сегодня идеальный момент.       «Шах!» — пронеслось у нее в мыслях.       Девушка дёрнула краешком губ, но улыбка вышла страшной, похожей на волчий оскал. Никто не должен был знать, что её трясет не от холода, а от липкого ужаса. Она боялась не пули в лоб и не пыток, если провалится. Она до тошноты боялась увидеть презрение в его глазах, когда он поймёт, кто перед ним. Что эта грязная, истощенная партизанка с пистолетом в руке и есть та самая «Чёрная Королева» — его первая любовь.

***

      Они просочились через проход в подземных коммуникациях. Воняло канализацией и смертью. Где-то наверху по битым мостовым цокали кованые сапоги патрулей. Первой двигалась Ферзь легкой, стелющейся походкой, отработанной годами охоты.       В шахматной партии войны она действительно была сильной фигурой: пешки гибли, кони спотыкались на заграждениях, ладьи взрывались на фугасах, а Ферзь проходила сквозь любые укрепления.       Она знала план штаба наизусть. Кабинет коменданта находился на третьем этаже и представлял собой угловую комнату с дубовыми панелями и огромным роялем. Его охрана — это трое в коридоре, адъютант в приёмной и личный телохранитель у дверей. Слишком просто для мастера. Как будто он нарочно подставляется, разыгрывая свой любимый гамбит — жертвует охрану, чтобы посмотреть, кто пришёл.       Когда в тёмном коридоре перед девушкой выросли фигуры патрульных, она не дрогнула. Нож вошел первому под подбородок. Второго и третьего уложил ее напарник. Четвёртый — адъютант — даже не успел поднять головы от бумаг, когда её ладонь зажала ему рот.       — Чш-ш, тихо. — прошептала она по-немецки, чувствуя, как бешено колотится его сердце. — Где комендант?       — У с-с-себя… — с заиканием просипел мальчишка, явно несовершеннолетний.       Удар рукоятью отключил его. Детей девушка не убивала ни при каких обстоятельствах.       Дверь кабинета была приоткрыт. Оттуда лился мягкий, теплый свет карбидной лампы. Она скользнула внутрь, бесшумно прикрыв створку. Напарник остался на стороже. Комендант сидел за столом, спиной к ней, вглядываясь в карту боевого развёртывания. Телохранителя в помещении не было. Идеальная мишень. Ферзь подошла к нему вплотную, как тогда в Ленинграде, когда хотела подшутить и закрыть ему ладонями глаза.       — Шах. — сказала она, но голос предательски дрогнул.       Мужчина медленно, будто ждал этого, повернулся. В серых, умных и по-прежнему красивых глазах не было страха. Только лёгкое удивление и… облегчение?       — Здравствуй, Анна. — сказал он, и её позывной «Ферзь» рассыпался прахом. Он говорил по-русски с куда большим акцентом, чем раньше. — Я знать, что сегодня придёшь именно ты. Видеть тебя во сне.       — Ты проиграл, Ганс. — она держала пистолет, но ствол был направлен мимо его виска. Девушка боялась смотреть ему в лицо. — Твоя рокировка не сработала. Твои солдаты бегут. Ты военный преступник, Ганс.       — Конечно. — он кивнул и встал. — Но положить руку на сердце, разве ты здесь для обсуждать мою тактику? Ты прийти жечь своё сердце, чтобы оно перестать болеть.       Ганс шагнул к ней, игнорируя оружие, и Анна поняла его замысел… Он жертвовал собой, как обычно жертвуют фигуру. Белый король раскрывается, уводит чужого ферзя в атаку, отвлекая от главного удара, который наносит простая пешка.       Резкий шум в коридоре заставил её обернуться. В дверях стояла она… Жена коменданта. Высокая блондинка в безупречном сером кителе и с фуражкой на голове. В её руке был карабин.       — Ich habe dir gesagt, dass diese Guerilla-Schlampe kommen wird! — выкрикнула блондинка, поднимая ствол.       Неужели она даже слабо русский язык не знает? Планка в отношениях явно стала ниже, чем раньше. Анна усмехнулась от осознания, что это не в неё она хочет стрелять, а в него. Сейчас эта белобрысая стерва убьет его как предателя, чтобы получить его должность и награды. Это она, а не он, пробралась в тыл врага, плетя интриги, это она, а не он, сеяла ненависть.       Выстрелы грохнули почти одновременно. Анна рванула вперёд, толкая Ганса в сторону и одновременно нажимая на спусковой крючок. Её пуля вошла сопернице точно в левую ключицу. Пуля немки прошлась по рёбрам самой Анны. Вскрикнув, она упала на колено. Блондинка медленно оседала по косяку, оставляя на крашеной стене багровый след.       — Анна! — впервые за всё время в его голосе прозвучал ужас. Он бросился к ней, забыв о форме, о долге, о войне. Он рванул рукав её стёганки, пытаясь зажать рану. — Нет… Глупая… Зачем?       — Ты заслужил. — сквозь зубы прохрипела девушка с яростью глядя на Ганса. Надо было дать его жене убить его!       — Ты же знать, что я бы не уйти от тебя! — сердце Анны сжалось от боли. — Я так устасть воевать…       Внизу загрохотали выстрелы… Это группа прикрытия вступила в бой с поднятым по тревоге гарнизоном. Время сжималось до размеров патронной гильзы.       — Уходи со мной! — выдохнула она, цепляясь за его китель. — Сдашься в плен, тебя посадят в лагерь, но сохранят жизнь. Я…       — Мат. — прошептал он, целуя её грязный, испачканный кровью лоб. — Ты сама объявить мат этой проклятой партии.       Внутри девушки всё рвалось и металось… С одной стороны, Ганса нужно было просто пристрелить и уйти, но с другой… она хотела спасти его жизнь. Победа в войне была важнее, чем её чувства. Она выиграла и проиграла одновременно.       С притворным спокойствием Анна поднялась на ноги, превозмогая боль в боку, направляя на него оружие. Это был последний акт безумия.       — Hände hoch! — жестко сказала она, вновь становясь Ферзём. — Du bist der Feind, Hans, und du wirst ins Lager gebracht werden. Твоя судьба больше не принадледит тебе…       — А тебе? — спросил он, послушно поднимая руки за голову.       На этот вопрос Анна не ответила, лишь толкнула его стволом в спину, вынуждая шагнуть из кабинета в дым и грохот коридора.       Дорога была адом… Впрочем, как и вся война. Ганс шёл молча, с поднятыми руками, спотыкаясь о битый кирпич и трупы своих же солдат. Дважды в них стреляли немецкие пулемётчики.       Лагерь для военнопленных располагался в бывшей усадьбе с колоннами, обнесённой рядами колючей проволоки. В флигелях допрашивали штабистов, генералов, начальников гестапо. Ганса поместили в отдельную камеру, как особо опасного преступника. Здесь пахло безысходностью.

***

      Шли месяцы, и следствие раскручивало цепочки преступлений, поднимало архивы, свозило свидетелей. Комендант округа Ганс фон Вайсберг, он же — Белый Король, оказался фигурой куда более зловещей, чем Анна могла себе представить в самых страшных снах. Она приезжала в лагерь каждую неделю. Сначала как свидетель, потом как конвоир, а потом… просто потому, что не могла не приезжать. Следователи хмурились, но молчали: Ферзь имела репутацию кристально честного офицера, и к её странной заинтересованности в судьбе пленного относились как к профессиональному перфекционизму. Мол, хочет лично убедиться, что гада расстреляют.       В тот день, когда приговор был окончательно утверждён, Анна вошла в его камеру. Небольшая комната с зарешеченным окном, в которое лился серый, унылый свет пасмурного дня. Он сидел на железной койке, застеленной грубым одеялом. За эти месяцы Ганс похудел, одежда обвисла на плечах, но взгляд остался, как и прежде, холодным, умным, проницательным.       При виде девушки он не встал, а лишь чуть склонил голову набок, рассматривая её, как когда-то рассматривал шахматную доску, просчитывая ходы.       — Я знать, что ты прийдешь. — тихо произнёс он. Акцент стал чуть мягче, но всё ещё выдавал в нём врага до мозга костей.       Она молчала, стоя у двери. В кобуре на поясе висел табельный ТТ, но сейчас она чувствовала себя не победительницей, а пешкой, дошедшей до края доски и застывшей в нерешительности.       — Анна… — он произнёс её имя нежно, растягивая гласные. — Ты прийти прощаться. Приговор вынесен?       — Да. — она на секунду отвела взгляд, но тут же заставила себя посмотреть ему в глаза. — Высшая мера. Расстрел послезавтра на рассвете.       Ганс кивнул так спокойно, будто речь шла о погоде. Он поднялся, медленно сделал шаг к ней, чтобы не спровоцировать. Она не отстранилась, хотя конвоир за дверью мог в любой момент заглянуть в глазок.       — Это будет твой мат, meine schwarze Königin. — сказал он, впервые за долгое время назвав её своей. — Ты выиграть партию. Ты счастлива?       Анна молчала. Счастлива? Она видела братские могилы, воронки от снарядов, детей с пепельными лицами. И каждую ночь, стискивая подушку зубами, она видела его… не зверя в вражеской форме, а парня с набережной, который читал ей Гёте.       — Я приехала не для разговоров.       Девушка достала из внутреннего кармана гимнастёрки небольшой стеклянный пузырёк. В нём плескалась прозрачная жидкость — цианистый калий, добытый с трудом и риском через фронтовых знакомых. Ей хватило одного слова, чтобы понять: расстрельная команда, позорный столб, фотографы из газет, глумливые репортажи о казни «фашистского короля»… Этого она не допустит. Он умрёт в любом случае. Но умрёт быстро, без позора и… от её руки. Так будет правильно.       Ганс, увидев пузырёк, улыбнулся странной, почти благодарной улыбкой.       — Ты всё-таки любишь меня… — прошептал он.       — Нет! — резко и громко отрезала она, эхо заметалось по каменным стенам, и она тише повторила. — Нет, слышишь? Ты враг… Убийца…       «Как и я сама…» — тут же пронеслось в мыслях, но Анна тряхнула головой, избавляясь от голоса совести.       — Из-за таких, как ты, горят деревни, падают бомбы, гибнут дети. Ты чудовище, Ганс. И я презираю тебя за то, что моё сердце не способно тебя ненавидеть.       Она схватила кружку с водой, стоявшую на табурете, вылила в неё яд. Руки тряслись, но движения были точны. Ганс подошёл вплотную, взял кружку из её пальцев, на мгновение задержав их в своей ладони.       — Я не бояться смерти, Анна. — сказал он, глядя ей в глаза. — Я бояться только того, что не увидеть тебя напоследок. Но ты пришла… Ты — единственное светлое пятно в моей жизни, Анна.       — Пей! — почти прорычала она.       В его зрачках отражался скупой свет из окна. Секунду он колебался, но так и не выпил сразу. Вместо этого Ганс медленно, будто спрашивая разрешения, поднёс свободную руку к её лицу. Анна вздрогнула, но не отстранилась. Его пальцы холодные, вражеские коснулись её щеки, очертили скулу, заправили выбившуюся прядь волос за ухо. От этого прикосновения по телу пробежала дрожь, которую она не смогла скрыть.       — Анна… — его голос упал до шёпота, и акцент вдруг стал почти незаметным, будто перед ней снова был тот ленинградский юноша, а не особо опасный немец. — Позволь мне… Один поцелуй…       Она хотела оттолкнуть его, ударить, закричать, что он не имеет права просить о таком после всего, что сделал, но вместо этого её тело предало разум, и Анна подалась вперёд. Их губы встретились.       Поцелуй был горьким, отчаянным, яростным. В нём смешалось всё: ненависть, тоска, три года войны, несбывшиеся белые ночи и привкус соли от слёз, которые Анна перестала сдерживать. Он целовал её так, словно пытался вдохнуть в себя её жизнь, а она отвечала так, будто хотела этим поцелуем убить его раньше, чем подействует яд.       Оторвавшись, Ганс тут же поднёс кружку к губам и выпил до дна, не разрывая зрительного контакта. Её зелёные, полные слёз глаза, были последним, что он видел в своей жизни, оседая на бетонный пол… Яд подействовал быстро, и мужчина на последнем вдохе выдал то, что не мог сказать ей все эти годы.       — Ich liebe… dich…       Анна бросилась к нему, прижимая его голову к своей груди, чувствуя, как по щекам текут слёзы — горячие, солёные, ненавистные. Его дыхание прервалось. Анна продолжала сидеть на холодном бетонном полу, баюкая мёртвого врага, и тихо, почти беззвучно выла. Любовь и ненависть сплавились в один комок, который камнем лёг на сердце.       Прошло несколько минут, а может и целый час, прежде чем она смогла подняться. Вытерла лицо рукавом, поправила гимнастёрку. Конвоир, вошедший, чтобы сказать, что время посещение закончилось, застал её стоящей над телом. Она обернулась и бросила сквозь зубы.       — Пленный покончил с собой. Видать, боялся позорной казни. Трусливый и жалкий… даже умереть достойно не сумел.       Конвоир хмыкнул и вышел, чтобы позвать начальника караула. Никто не усомнился в её словах. Никто не узнал правды.

***

      Через два года, когда победные салюты отгрохотали, а страна начала зализывать раны, Анна сидела на набережной, на том самом месте, где они много лет назад читали друг другу стихи.       Старая гимнастёрка лежала на коленях — взяла ее с собой в память о том дне, когда видела его в последний раз. Пальцы нащупали в кармане клочок бумаги. И как она не заметила его раньше? Девушка развернула его, и там было всего несколько строк, написанных неровным почерком Ганса. И когда он только успел сунуть ей эту записку?

«Если Бог есть, мы встретимся в другой партии на одной стороне. Прости меня за всё. Прощай…»

      Анна скомкала бумагу.       — Не будет другой партии… — сказала она вслух. — Есть только эта, и в ней ты не смог выиграть.

Только чёрная королева

Любит белого короля…