Подкроватный монстр для чудовища

В воздухе стоял плотный запах антисептика: он неприятно щекотал ноздри, сушил горло и раздражал одним своим существованием, постоянно напоминая о том, где он находится. Хотелось вскочить с койки, открыть створку окна так широко, как только можно, и вдохнуть июльский воздух полной грудью, чтобы лёгкие наполнил свежий бриз Токийского залива, услышать крики чаек, летающих в ярко-синем небе, счастливый смех старых друзей рядом… — Будет немного больно, ты уж потерпи, Накахара-кун, — пожилая медсестра с седыми волосами, стянутыми в пучок, осторожно вколола иглу капельницы с донорской плазмой. Нож, которым ударил Ширасэ, был смазан крысиным ядом, из-за чего кровь совершенно не свёртывалась. На ранение наложили швы и давящую повязку, но толку было мало. Медсестра только вздыхала, с сочувствием смотря на совсем юного пациента, и морщинки в уголках глаз становились только заметнее. Но вопросы Чуе никто не задавал: больница находилась под покровительством Портовой Мафии, и Мори платил достаточно, чтобы при поступлении особых пациентов хирурги не вносили никаких данных в систему. Чуя лежал в стационаре уже третий день после операции, и каждые восемь часов ему кололи фитоменадион — антидот. Уколы были жёсткими и болючими, но боль от них была ничем по сравнению с тем кошмаром, что творился в его душе. Перед мысленным взором всё ещё стояли лица «Овец», полные вражды и ненависти, их крики: «Не дайте ему выжить!», когда он падал с утёса, чтобы спастись из-под града пуль. Уж патронов-то ребята не жалели, отчаянно пытаясь убить бывшего лидера, посмевшего «спеться» с мафией. Он просто хотел узнать, что он такое и как появился в этом мире, выведенная ли он в лаборатории крыса или явившийся из Ада монстр, выбравшийся из самой Бездны. Но всё, что ему дали старые книги в городских библиотеках и статьи в интернете, что Арахабаки — это древний демон, известный как бог разрушений и погибели. Перед глазами всё ещё стояла строчка, словно выжженная в памяти: «Принц Нагасунэхико начал поклоняться Арахабаки и, сойдя с ума, полагал, что божество вечно на его стороне. Из-за его действий вспыхивали войны, после чего Арахабаки потерял статус «символа удачи» и стал считаться «символом обмана», злым демоном с дьявольскими качествами»

«Злой демон с дьявольскими качествами — это я»

Подросток бывало подолгу смотрелся в зеркала и витрины магазинов, пытаясь найти в своём лице признаки той самой дьявольщины, о которой писали авторы в своих умных книгах, но видел только большие голубые глаза, которые Юан сравнивала с двумя сапфирами, да волосы цвета огня. Огонь и сапфиры — звучит роскошно, но правда была куда более малоприглядной. Чуя всем сердцем ненавидел этот проклятый город: серый, холодный, равнодушный к страданиям своих жителей и утонувший в крови после бесчинств предыдущего босса портовой мафии. В его голове жило знание каждой улицы Йокогамы, её широких проспектов, освещённых мощными фонарями, и узких улочек, в темноте которых люди из низших слоёв населения решали, кому жить, а кому умереть. Но для «Овец» проулки были спасением — неоднократно подростки спасались от полицейских нарядов, перемахивая через кирпичные стены, расписанные глупыми граффити, и залезая в мусорные баки, чтобы спрятаться. Неписанное правило Йокогамы твердило: «Если ты не лишён мозгов, то беги, обходи эти чёрные проходы стороной. В них прячутся те, кому в жизни повезло куда меньше, чем тебе, дураку, не знающему о своём счастье — наличии крыши над головой и сытом желудке». «Овцы» были из тех, о ком некому было позаботиться. Читать и считать Чую научили они — когда подобрали восемь лет назад, рыжего перепуганного кроху, шатавшегося по улицам без воспоминаний, с одним только именем в голове. Внутри жил страх и пустота. Он не знал, кто он, откуда, и есть ли у него дом. В голове Чуи всё ещё жили воспоминания, которые били по нему не хуже острых лезвий — те самые сапфиры, о которых говорила Юан, они стащили из ювелирной лавки полгода назад и чуть не попались полиции, а огонь разводили особенно холодными ночами, когда приходилось ночевать на стройках, если с захваченной ранее нежилой квартиры пришлось бежать — хозяева вернулись из отпуска или соседи нажаловались легавым на подозрительный шум. Чую воспитала улица. Жили по закону — бей или беги. А когда выяснилось, что он чудовищно силён, «Овцы» начали требовать, чтобы он защищал их. Даже когда они были не правы. А не правы они были, ой как часто.

«Ты должен жить для нас! »

«Мы полагаемся на тебя, Чуя!»

«Если ты не защитишь нас, то кто это сделает?»

Вот с какими девизами он жил до недавнего времени, пока не наступил тот злосчастный день, и нож Ширасэ не пронзил его спину, пока Чуя тихо жаловался «другу», что он очень устал и хотел бы отдохнуть после битвы с Рембо. Пальцы левой руки непроизвольно сжались, и Чуя зашипел. Именно левая рука пострадала, когда Рембо пронзил его кисть насквозь косой. Врачи сказали, что ему повезло: все пальцы целы, но шрам останется как вечное напоминание о том самом дне. Рембо хотел убить его, чтобы поглотить и вернуть свои воспоминания о товарище. Но Чуя не хотел умирать из-за чужих-своих воспоминаний. Он хотел жить. Но сейчас подросток не знал зачем. Он остался совсем один — сирота без прошлого, без родни и друзей. Никто не придёт в больницу, чтобы проведать его, принести фруктов или хотя бы просто спросить: «Как ты, Чуя-кун?», «Сильно болит?», «Вкусно в больнице кормят или, как всегда, безвкусная бурда?» Но никому не было дела, разве что кроме людей «Портовой Мафии», босс которой уже наверняка планировал, как можно использовать его чудовищную силу. Взгляд льдисто-голубых глаз устремился в белый потолок, вдоль которого тянулся ровный ряд ламп. Кровать была жёсткой и неудобной — железные прутья неприятно впивались в и так раненую спину. Где-то в коридоре громко звали медсестру, кому-то стало плохо — за дверью послышались быстрые шаги, и снова всё стихло. Чуя поднял руку, подключённую к капельнице. При поступлении в больницу с него сняли синий браслет с эмблемой вместе с остальными вещами — такие носили все члены «Овец», как напоминание о том, что они одна большая семья, которая заботится друг о друге. Но разве свои поднимут оружие? Разве свои будут кричать: «Убейте его!» и планировать смерть? Он крепче сжал зубы — эмаль заскрипела, а дыхание сбилось. Хоть ему и кололи обезболивающее, боль до конца всё равно не отпускала, и ныло, ныло, ныло! Чуе хотелось сорваться с места и бежать вперёд, бездумно, крича во всё горло, так, чтобы этот проклятый город знал: Ему больно. Очень больно. Так больно, что руки чесались разорвать грудную клетку и вытащить наружу рвущееся сердце, только бы оно заткнулось и перестало истошно вопить, хрипя.

«Что? Хрипя?»

Чуя прислушался: писк мониторов, шум машин за окном, чей-то кашель в коридоре, но громче всего был этот странный хрип. Вдох-выдох. Он замер всем телом, пытаясь понять, что же это такое, когда к нему пришло осознание, что этот звук исходит из его собственного горла. Правая рука, не прикреплённая ни к каким трубкам, поднялась и закрыла лицо. Под подушечками пальцев ощутилась тёплая влага, которая текла по щекам и попадала на пересохшие, потрескавшиеся губы.

Но разве чудовища и демоны могут плакать?

Рембо говорил об Арахабаки как о чёрном Звере, лишённом всего человеческого — разума, чувств, души. А имеет ли Зверь право жить? Вся его сила — это разрушение и уничтожение всего и всех вокруг. Не будет ли миру лучше, если такой, как он, сгинет в бездне, из которой явился? Кого ему теперь защищать и ради чего ему жить, если он совсем один? Рембо пытался его убить, так что, если он был прав?

«Во всех сказках доблестный рыцарь в сияющих доспехах убивает страшное чудовище, от которого страдает народ, и спасает принцессу. Легко быть рыцарем, ведь ты знаешь, кто ты и что тебе делать. Но что, если ты — то самое чудище?»

Жизнь среди «Овец» показала, что ему никогда не стать своим, как бы сильно он этого ни хотел — семьи, друзей, быть частью одного большого целого, чтобы больше никогда не чувствовать себя одному во всём мире. Но так повелось, что монстры умирают в одиночестве, а после их смерти счастливые люди устраивают праздник, что угрозы больше нет. А Чуя и был этой самой угрозой, которую его «семья» пыталась уничтожить. Он был плохим лидером, иначе бы его не пытались уничтожить, обвинив во всех смертных грехах. Чуя неоднократно говорил, что он вовсе никакой не «Король Овец», просто Чуя. Но ребята, прочие криминальные группировки, даже Рембо, видели только его силу, хоть и последний перед смертью попросил его жить, несмотря ни на что. Впрочем, было одно единственное исключение в виде несносного придурка по имени Осаму Дазай. Этому засранцу было абсолютно всё равно, кто он — легендарный Арахабаки, древний бог или сам Дьявол во плоти. Мерзкий ублюдок не обращал никакого внимания на сокрушительную силу, таившуюся в жилах Чуи, и всё твердил, что сделает его своей рыжей чихуахуа. Было бы ложью сказать, что у Накахары не было мысли уронить на бесячего Дазая небоскрёб. Так, по чистой случайности, можно сказать, нечаянно, но по какой-то причине, которую Чуя отказывался себе объяснять, он всё ещё этого не сделал. В мыслях он убеждал себя, что дело было исключительно в Мори, ведь противный доктор запретил им драться и пытаться убить друг друга. Да, именно так! Всё дело только в боссе мафии! И всё же было...приятно, когда Дазай позвал его играть в автоматы. Это был первый раз, когда в нём увидели не просто вместилище Арахабаки, защитника, угрозу или чудовище, а... Обычного подростка, которому тоже пятнадцать и который совсем не против повеселиться. Именно в такие моменты безмерная ответственность хотя бы ненадолго переставала давить на плечи, и можно было забыться, целиком погрузившись в мир игры и желание обыграть раздражающего соперника. Чуя не хотел себе в этом признаваться, но ему понравилось быть обычным подростком, у которого есть друг...

«Тьфу ты, Чуя, какой он тебе друг?! Ты рехнулся? У тебя... нет друзей. И никогда не будет. Никто не захочет дружить с чудовищем, способным уничтожить целый город».

Каждый раз, шатаясь по безразличным улицам Йокогамы, Чуя завидовал остальным детям, встречающимся ему на пути. Особенно тем, кто шёл под руку с родителями, был хорошо одет и держал во рту вкусный леденец, купленный заботливой и любящей матерью. Невольно он задавался вопросом: почему у них есть всё, а у него ничего? Разве это справедливо, что кто-то окружён любовью и заботой, а у него все мысли о том, что он будет есть вечером, и будет ли есть вообще? Идя и грея руки в карманах украденной толстовки, он слушал разговоры ровесников о грядущих экзаменах, первой любви и проблемах с родителями. А у него просто ничего этого не было. Чуе не приходилось волноваться об экзаменах, ведь он никогда не учился в школе. Какие у него были родители? Искали ли они его вообще? Он никогда не узнает, была ли его мать такой же рыжей, или он просто подкидыш, от которого избавились. В голове оставалась только звенящая пустота, через пелену которой решительно невозможно было пробиться. Сплошное белое марево, разделившее его жизнь на «до» и «после». Но может быть, оно и к лучшему. Может быть, его мозг просто решил вычеркнуть из памяти плохие воспоминания? Может быть, в его детстве произошёл такой кошмар, что о нём в самом деле проще и лучше просто забыть, а прошлое никогда не ворошить? Чуя закрыл глаза. К горлу подступил приступ тошноты, и стало ещё хуже: рана на спине неотступно болела, как и левая кисть руки. Кровь не сворачивалась, и белые бинты напрочь ей пропитались. Наверное, он бы давно умер, если бы врачи не вливали в него плазму и не кололи проклятый фитоменадион, заставляющий печень работать.

«Может быть, будет лучше просто выдернуть из себя все трубки и дать чудовищу умереть?»

Даже прикованный к постели, Накахара всё ещё был чудовищно силён. Стоит ему только захотеть, и вся эта палата станет пылью под его ногами. Гравитация раскрошит стены, уничтожит пол и потолок, а он будет свободен. И всё также совершенно одинок. — Странно, я думал, что тебя положат лечиться в ветеринарную клинику, — донёсся до ушей Чуи самый раздражающий и противный в мире голос, полный едкого самодовольства. — А я ведь все уши прожужжал Мори-сану об этом! Но он меня совсем не слушает! — с сожалением признался Осаму, горестно вздохнув и театрально прижав руку к груди. С Дазая уже сняли гипс, чему бинтованный полудурок был очень рад. — Я сейчас встану, и ты ляжешь, — Накахара взглянул на него с нескрываемым бешенством. — Снова, — он попытался сесть, но швы рисковали разойтись, и Осаму поспешно уложил его обратно, надавив рукой на плечо. — Не дури, — уже серьёзно проговорил юный мафиози. Карие глаза смотрели без тени юмора. — Тебе нельзя вставать. — Какая тебе разница? — огрызнулся Чуя. — И какого хуя ты вообще сюда припёрся? — он сцепил зубы, зная, что выглядит откровенно плохо: бледный, с холодной испариной на лбу от боли, с сальными волосами — в его состоянии до душевой не дойти, а под глазами, наверняка, пролегли чёрные тени. Во снах его преследовали кошмары, один хуже другого. Стоило закрыть глаза, как Ширасэ снова и снова протыкал его ножом, а Юан, та самая, что говорила о его глазах-сапфирах и расчёсывала волосы, кричала, чтобы ребята не смели отпускать его живым и добили. Потом пространство сна накрывало чёрное пламя Арахабаки, в котором Накахара сгорал, слыша со всех сторон, что зверю — звериная смерть, и охота на чудовищ уже началась. — Босс оплатил твоё лечение в больнице, — отозвался Дазай. — Как только сможешь ходить, ты должен явиться в штаб, — он вытащил из-за спины пакет, полный мандаринов и яблок. — Держи, — Осаму поставил пакет на тумбочку. — Я вычитал в интернете, что мандарины способствуют росту костей. Не уверен, что в твоём случае это сработает, но попробовать, в принципе, можно. Что думаешь, Чиби? — Думаю, что ты можешь идти за лопатой и копать себе могилу, ведь я убью тебя особенно мучительно, — процедил сквозь зубы Накахара. — Клянусь, я оторву тебе твою тупую башку и засуну прямо в задницу! — Какая изобретательность! Но, Чуя-кун, разве ты не обещал Мори-сану, что и пальцем меня не тронешь? — Дазай улыбался так, что хотелось врезать. Он знал, что новый напарник не нарушит данное боссу мафии слово, иначе Мори-сан прибьёт его. А это значило, что он в полной безопасности! Осаму рухнул на стул рядом с койкой, закинув ногу на ногу. — Пошёл вон отсюда! — не выдержал Накахара. — Ты как бельмо на глазу! Бесишь! — Да? — Дазай приподнял выразительную бровь. — Мешаю тебе рыдать в подушку, или мне послышалось? — на этих словах Чуя осёкся и уже решился бросить в Осаму принесёнными им фруктами, когда тот вдруг поднял руки, мол, сдаюсь. — Впрочем, я не издеваться сюда пришёл. — Неужели? — язвительно спросил подросток, глядя, как Дазай чистит мандаринку, вытащенную из пакета. — И хватит уже воровать мои фрукты! — А ты не жадничай, — не остался в долгу новоявленный напарник. — Мне тоже нужно расти, иначе как мне над тобой подшучивать? — сочная долька исчезла во рту Дазая. Чуя открыл было рот, но Осаму, чёрт из табакерки, не упустил своего шанса и закрыл рот Накахары, запихав внутрь остатки мандарина. — Жуй и не жалуйся, — мило улыбнулся он, довольно блестя глазами. У Чуи была шальная мысль выплюнуть фруктовый кляп ему в лицо, но, как назло, мандарин оказался сладким и таял во рту. А после безвкусных больничных каш и противного компота угощение казалось манной небесной. «Чёрт возьми, я продался за мандарин», — со злостью на самого себя подумал Чуя, всё ещё чувствуя приятный вкус во рту. Дазай уже чистил второй мандарин, мерзко улыбаясь и, очевидно, чувствуя себя хозяином, который кормит свою собаку. С другой стороны, это был первый раз, когда Накахару в принципе навещали в больнице и приносили гостинцы. — Я намерен взять реванш в игре! — дерзко заявил Чуя, подняв руку. — Ты залил мою клавиатуру сладким соком! — Что за беспочвенные обвинения?! — возразил Осаму. — Кто виноват, что ты играть не умеешь? Там думать надо, а не только кулаками размахивать! — Бинтованный ты... — но договорить ему не дали, снова заткнув рот мандарином. — Беффовестный! — жуя, добавил Накахара, пока в груди расцветала целая палитра чувств: злость, раздражение, недовольство и...радость, что он больше не один. Что о нём вспомнил хоть кто-то, пусть даже такой придурок, как Осаму Дазай, который сидел и кормил его фруктами. И казалось, ему было абсолютно всё равно на чудовищную силу Чуи, на то, что он способен уронить на него если не небоскрёб, то обрушить потолок точно. — И не говори, вообще злодей, — согласился Осаму, скользя взглядом по бинтам Чуи — теперь напарник мало чем отличался от него самого. — Я смотрю, ты решил мне подражать? — Завали хлебало. — Ты такой вежливый, умереть не встать. — Так ты сам напрашиваешься! — всё ещё злился раненый. — И вообще, ты должен меня бояться! — Я?! — пришла уже очередь удивляться Дазаю. — Бояться? Тебя, рыжую кроху? — он наклонился вперёд, словно рассматривая нечто очень маленькое. — Разве ты не слышал, что сказал Рембо?! — Чуя всё-таки сел, несмотря на боль. — Что Арахабаки — это древний демон, бог разрушения, воплотившийся во мне, — подросток сжал руку в кулак и опустил взгляд. — Я не человек, Дазай. Ты — да, Мори — да, ребята из «Овец»... Вы все просто люди. Но не я, — он наконец взглянул в карие глаза Осаму, и мафиози замер, увидев, сколько боли таится в глазах цвета небесной синевы. Глубоких и ярких, ворвавшихся в его жизнь сумасшедшим вихрем, когда рыжее безумие сшибло его с ног там, в Сурибачи. Ещё тогда, лёжа на спине и постанывая от боли, Дазай понял, что никогда ещё не чувствовал себя настолько... живым. До встречи с Чуей Осаму не видел в жизни ничего хорошего — она казалась ему тленной, однообразной и лишённой какого-либо смысла. Жизнь, его бесконечная череда боли и сводящей с ума пустоты, была глубоко противна ровно до того дня, до той самой встречи в переулке, пока два льдисто-голубых глаза не уставились на него с яростью, достойной льва, защищавшего свою территорию.

«Смотри на меня так и дальше».

Дазаю на физическом уровне нужны были эти чувства, эти эмоции, это бесконечно прекрасное возмущение и чистая, неразбавленная ярость, вдыхающая в его мёртвое тело саму энергию жизни, что била из Накахары родниковым ключом. Осаму был зависим, чертовски зависим от этих острых взглядов, от непредсказуемости, от яркого огня, горевшего в груди напарника. Дазай цеплялся за него руками и ногами, словно ребёнок за калейдоскоп, в надежде повернуть его и увидеть чудесные стёклышки-картинки. Даже Мори боялся Осаму, вот только Дазаю было плевать. Осаму хотелось снова вдохнуть те самые искры жизни, вот он и отправился в больницу, прошмыгнул мимо сестринского поста и украл из соседней палаты фрукты, только по пути к Чуе вспомнив, что больных навещают именно так. — Слышал, — спокойно подтвердил Дазай и лениво зевнул. — Но почему мнение каких-то там предателей должно иметь для меня значение? — он коротко хмыкнул. — Чиби, ты самое человечное чудовище из всех семи миллиардов монстров, что живут на земле. И имя этим монстрам — люди, — он придвинулся ближе. — Даже когда «Овцы» предали тебя, единственное, о чём ты просил — не убивать их. Я бы так не смог, — хладнокровное признание далось ему легко, в отличие от чувств, которые он испытывал, когда Накахара сражался, и внутри Осаму всё так и замирало от восторга. Он практически забывал дышать, не веря своим глазам. Чуя был бесконечно прекрасен в своей воле к жизни, в своём стремлении к победе, даже когда шансов на победу почти не было. И Дазай дышал этим, как воздухом, не понимая, почему так в нём нуждается. — Они просто дети, — пожал плечами пациент больницы. — Глупые сорванцы, которые не понимают, что творят. Что с них взять? — А ты? — резко спросил Дазай, нахмурившись. — Почему ты решил, что это не относится к тебе? — Я уже говорил: я — не человек! Я — Арахабаки! — глаза цвета горного озера в окружении огненных ресниц зло сощурились. — Я не могу быть ребёнком! Я — не какой-то там пацан! Смотри! — он хотел поднять тумбочку, чтобы показать свою сокрушительную силу, но ему не позволили. Осаму схватил его за запястье, цепко сжав, словно наглый краб клешнёй. — А теперь просто пацан, — улыбнулся Дазай, фыркнув. Одно касание бинтованного мафиози низводило сверхъестественную способность Чуи к нулю. — Такой же, как я. — А вот и нет! — Накахара машинально попытался воспользоваться силой, но ничего не вышло, и он только и мог, что растерянно смотреть в карие глаза напарника, продолжавшего держать его за руку. Что делать? Ударить? Обругать? Позвать медсестру? Рука Осаму была приятно тёплой. Чуя мог её стряхнуть, но не хотел. Ведь Дазай был прав, и Накахара хотя бы сейчас мог ощутить себя обычным человеком, таким же, как этот бинтованный ублюдок или пожилая медсестра, которая ставила ему капельницы. Оба замерли, не зная, что делать дальше, и вдруг стало крайне неловко. Но отводить взгляд никто не хотел, ведь это означало проиграть сопернику! Вдох-выдох. В воздухе всё ещё стоял плотный запах антисептика, но теперь к нему примешивался яркий аромат мандаринов. Чуя слышал в рекламе, что именно так и должен пахнуть Новый Год. Хотя какой может быть Новый год в июле? Дазай опустил взгляд и с содроганием заметил, что по белой простыне поползло алое пятно: сквозь бинты повязки проступила свежая кровь, сочась из-под узлов швов. Сами нитки держались, но крысиный яд делал их почти бесполезными. Вся повязка пропиталась липкой влагой, и явно требовала вмешательства врачей. Вот тебе и страшное чудовище, которое прямо сейчас истечёт кровью! — Медсестра! — закричал Осаму. — Скорее сюда! У вас тут рыжее чудо помирает! — Как ты меня назвал?!! Бессмертным себя возомнил?! — возмутился Накахара, всё-таки уложенный обратно на постель. В коридоре уже слышались спешные шаги медперсонала. — Бессмертным? Боже упаси! Всего лишь подкроватным монстром своего чудовища! — Дазай быстро наклонился и, пока не передумал, смазанно коснулся уголка губ Накахары, после чего нырнул под кровать. Мало ли, бабушка из соседней палаты признала вора и уже нажаловалась медсестре. Ведь Дазай планировал здесь основательно задержаться. — Я тебя прикончу! — шёпотом пообещал Чуя. — Буду с нетерпением ждать! Только, Чу, не смей подыхать! Иначе, как я пополню бестиарий? Таких рыжих чихуахуа свет ещё не видел! — на этих словах в палату уже влетели врачи, чтобы оказать Накахаре помощь. Чуя только фыркнул и впервые за три дня искренне улыбнулся.