особый десерт.

Вечером за окном догорали последние лучи солнца. Те врывались в окно и освещали помещение золотистым светом, а из распахнутой форточки тянуло прохладой и чувствовался едва уловимый, цветочный и травянистый аромат. Олли стоял у стола, приодетый во всё бежевое — рубашка поло с коротким рукавом и штаны карго. Он вымешивал тесто для пельменей с лицом человека, который уже пережил все в этом мире. Всё потому, что Кими устроил трёхдневный концерт, что магазинные пельмени — это una merda, они резиновые, они без души, и вообще он будет есть только то, что приготовил Оливер. Из соседней комнаты донёсся топот. Каждая половица издавала противный скрип. Кудрявая голова показалась в дверном проеме первой. Его темные завитки торчали во все стороны, а смуглая кожа блестела в свете заката. В руке у него была банка «Монстр». На нём снова не было футболки. На шее были разной длины цепи, поблескивавшие при движении, и маленький кулон с акулой сиял на одной из цепей больше всех. Этот кулон ему подарил Олли на день рождения. — Olli, — протянул он, запрокидывая голову и опустошая банку одним долгим глотком. Кадык дернулся несколько раз и потом парень швырнул пустую жестянку с грохотом в мусорную корзинку. — Ma che vuoi, Олли, я экзамены сдаю, мне нужен допинг. — Тебе нужен нормальный сон и еда, а не эта отрава, — Олли шагнул к мусорке, выудил банку с демонстративным презрением и швырнул её в ведро уже окончательно. — Ещё раз увижу — прибью. Кими только усмехнулся своей нахальной мордой. Подошел ближе, встал на цыпочки и всё равно не достал до уровня лица парня. Итальянец так и остался смотреть на него снизу вверх своими щенячьими глазками. — Ладно, ладно, — он ткнул пальцем в грудь Бермана. — Ты мясо купил? А то пельмени без мяса — это cazzata. — Купил. — И мороженое? — голос Кими вдруг стал детским и немного писклявым, — Олли, ты же знаешь, какое я люблю. С шоколадной крошкой и глазурью. Ты же это купил, да? Берман тяжело вздохнул, возвращаясь к тесту. Венистые руки с длинными пальцами снова погрузились в упругую массу. — Купил, потому что знал, что ты потом от меня не отстанешь и будешь скулить мне под ухо. Антонелли радостно хлопнул в ладоши и с размаху прижался голой грудью к спине Бермана. Подбородок уперся куда-то между лопаток. Его раздражала и одновременно заводила их идиотская разница в двадцать сантиметров в росте. — Ты у меня самый самый лучший. — Отвали и футболку надень, простынешь. — Не ворчи, потом надену. Итальянец сразу же метнулся к холодильнику. Дверца морозилки открылась, и Кими издал звук, похожий на довольное мурлыканье. Среди инея и замороженных овощей, одиноко стоял контейнер с его любимым мороженым. — Не устану повторять тебе, что ты самый лучший парень на свете. Берман только вздохнул, даже не оборачиваясь. Он стоял у стола, сверяя продукты с рецептом, который открыл на телефоне. Лист пергамента, упаковка муки, яйца, соль — всё разложено перед ним по порядку. Фартук (простой и такой же бежевый) облегал фигуру, подчеркивая талию. Итальянец уже сидел за столом, втянув голову в плечи и уставившись в телефон. Из динамика доносился противный ускоренный голос, рассказывающий о чем-то под нарезку смешных видео. Антонелли механически скроллил ленту, периодически поднося ложку ко рту. Контейнер перед ним уже был наполовину пустой. Он только недавно начал и растягивал удовольствие как только мог. Берман тем временем хмурился, перепроверяя пропорции. Двести пятьдесят граммов муки, яйцо, вода, соль… Всё сходилось. Он засыпал муку горкой на доску и сделал в ней углубление, готовясь к следующему шагу. Кими лениво поднял глаза от экрана, чтобы глянуть, чем там занят парень , и замер, не отрывая больше от него взгляда. Брюнет стоял вполоборота к нему, чуть наклонившись над столом. Закатный свет лился в окно и золотил его волосы, а фартук… чёрт, как же этот дурацкий фартук подчеркивал его талию. Тонкую, гибкую, такую, которую хочется обхватить ладонями, чтобы пальцами почти полностью её замкнуть. У Антонелли сразу пересохло во рту, хотя он только что ел мороженое. Парень перевел взгляд на мороженое. Шоколадная глазурь. Глазурь… И в его голове родилась безумная идея.

***

Ноги в носках ступали по линолеуму без обычного слоновьего топота. Теперь он крался. Сзади Оливер почувствовал тепло раньше, чем прикосновение. Жаркое тело прижалась к его спине, а руки обвили талию, так медленно, почти ласково. Пальцы Кими легли поверх фартука, скользнули от живота вверх, обрисовали грудную клетку, задержались на секунду и начали вновь спускаться обратно. — Кими, давай потом. Я занят. Но Антонелли уже не слушал. Ладони легли на его талию, сжали её, наслаждаясь тем, как пальцы почти смыкаются. И поползли ниже. К бедрам. — Ты с ума сошёл? — голос Оливера стал на октаву ниже. — Ммм, — промычал Кими, утыкаясь носом в чужой затылок. Руки сомкнулись на бёдрах, пальцы вцепились в ткань карго. — Знаешь, Олли, я только что понял одну вещь. — И какую же? Итальянец довольно ухмыльнулся в чужую спину и вновь медленно провёл ладонями от бёдер обратно к талии, сминая, изучая. — Что на моем мороженом слишком мало глазури. — Я то тут причем? — Плохо слышишь? Мне мало глазури на мороженом, — парень почти мурлыкал, касаясь губами мочки чужого уха. — Совсем мало. Хочу ещё. Пальцы продолжали свой медленный танец — от талии вверх, к рёбрам, потом обратно вниз, едва касаясь, дразня. Антонелли не сжимал и не давил с силой — только водил подушечками по ткани фартука. — А я что сделаю? Я тут тебе пельмени готовлю , — выдавил Оливер, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Хочу, но потом, а сейчас… Руки опустились чуть ниже и легли вновь на бёдра. Горячие ладони легли тяжело, уверенно, и даже через плотную ткань штанов, Берман почувствовал этот жар. Антонелли был как печка и его тепло передавалось Берману, заставляя мышцы спины непроизвольно напрягаться. — Мне жарко. У тебя руки горячие. — Знаю, — шепнул довольно Кими и провёл ладонями обратно вверх, снова скользнул по талии. И замер. На секунду в кухне стало неприлично тихо — только за окном слышалось пение птиц и шелест листвы. — Олли… талия у тебя… Боже, какая же она у тебя ахуенная. Пальцы снова сомкнулись на талии Бермана, но теперь бережно, благоговейно. Итальянец прижался всем телом сильнее и уткнулся носом в макушку брюнета. — Узкая и гибкая, — продолжал он, чуть поглаживая большими пальцами бока через ткань. — Я зверею даже при её упоминании. Оливер молчал. Готовить он перестал. Спина напряжена, но он не отстранялся. — …Заткнись, — выдохнул он, и в голосе не было злости. Только смущение, которое он пытался спрятать за привычной без эмоциональностью. — Не заткнусь, даже не надейся. Пальцы снова скользнули по талии, но теперь двинулись выше. К вороту бежевого поло. Антонелли действовал медленно и осторожно. Первая пуговица поддалась легко. Вторая — чуть сложнее, пальцы чуть дрожали от волнения, но он сдерживался. Дальше — третья пуговица…Четвёртая. — Кими… — Молчи. Он отпустил футболку. Ткань футболки бессильно повисла, сползая с одного плеча, открывая бледную кожу. Итальянец поднялся на носочки (будь он проклят этот двадцати сантиметровый разрыв) и припал губами к открывшемуся плечу. Сначала — просто поцелуй. Мягкий, почти невесомый. Потом — легкий укус. Берман вздрогнул, а Антонелли улыбнулся в чужую кожу и продолжил. Короткие покусывания, чувствительные, но не болезненные, влажные от тепла его губ. Он специально искал родинки и каждый раз, когда клыки находили цель, Кими задерживался дольше, вжимал их чуть сильнее, слушая, как сбивается дыхание парня. — У тебя их так много , — прошептал он между укусами, касаясь губами чужого плеча. — Кусал бы их хоть всю вечность. Рука скользнула вверх, пальцы легли на шею Оливера и мягко потянула, заставляя брюнета откинуть голову назад и тот подчинился. Затылок немного опустился на смуглое плечо, глаза прикрылись, длинные ресницы дрогнули. Кудрявый целовал жадно, но не грубо , впитывая губами каждый миллиметр, задерживаясь на ямочке у основания, на линии челюсти, под ухом. Клыки царапали нежно, оставляя едва заметные следы, которые через пару минут покраснеют. Горячее дыхание опаляло кожу, и Олли чувствовал, как по позвоночнику бежит предательская дрожь. Вторая рука Кими всё это время лежала на бедре, а потом он притянул Бермана ближе — резко, собственнически, вжимая его спиной в свой пах, смыкая их тела плотно, чтобы не было ни миллиметра свободного пространства. — Что на тебя нашло сегодня.. — Ты нашелся. Да и тебе всё равно уже не до пельменей будет.

***

Шея горела. Каждое место, которого коснулись губы итальянца — пульсировало теплом, и брюнет чувствовал, как кровь приливает к коже, оставляя следы, которые увидят все завтра. Он тяжело дышал, приоткрыв рот, и не мог вспомнить, когда в последний раз ему было так трудно держать себя в руках. — Не оборачивайся. Это приказ, иначе я тебе откушу сонную артерию. Берман замер. Спина напряглась, плечи подались вперёд, будто он пытался удержать равновесие. Затылок всё ещё лежал на смуглом плече, и он чувствовал, как часто дышит Кими ему в макушку. — Руки, — сказал Антонелли, отрываясь на секунду от чужой шеи. — Разведи их в стороны. Парень послушался и те медленно разъехались в разные стороны, пальцы дрожали — мелко, предательски, выдавая всё, что происходило внутри. — Так… хорошо, — протянул кудрявый довольно, беря его правую руку в свои ладони. Первое прикосновение языка к пальцам заставило Бермана вздрогнуть. Антонелли вылизывал муку медленно, смакуя, проводя языком между пальцами, задерживаясь на подушечках, вбирая в рот остатки теста. Влажно, горячо, интимно до одури. — Ты…что ты… — Taci, — Кими даже не поднял глаз. Он перешёл ко второй руке, методично очищая каждый палец, каждый сантиметр ладони. Его губы скользили по запястью, где бился пульс, тот был слишком быстрый, слишком громкий, и Антонелли улыбнулся в кожу, чувствуя чужую дрожь, а Берман уже не пытался говорить. Дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась под распахнутой футболкой, и его колотило. Мелкая дрожь шла откуда-то изнутри, из самого позвоночника. Пальцы, которые Кими сейчас вылизывал, подрагивали беспомощно в его руках. — Молодец, такой послушный. Он аккуратно сложил ладони Оливера за его спиной . Одну поверх другой, пальцы к пальцам, а потом взялся за длинные концы веревки от фартука. Бежевая ткань скользнула вокруг запястий. Не туго, но достаточно, чтобы зафиксировать. Он обматывал медленно, сосредоточенно, наслаждаясь каждым движением. Концы веревки переплелись между собой, затянулись в узел, а потом сложились в аккуратный бантик. Идеальный. Красивый. Такой, какой завязывают на подарках. Кими отстранился на секунду, любуясь своей работой. Бантик темнел на фоне бледных пальцев Олли, чьи плечи всё ещё мелко подрагивали. Он прижался щекой к чужой лопатке и закрыл глаза, чувствуя, как тяжело дышит Берман, как бьётся его сердце. Гулко , часто, как у загнанной птицы. Брюнет стоял, прижимаясь спиной к чужой груди. Он чувствовал каждое движение. Как тот дышит ему в спину, как водит носом по позвонкам, как блуждают пальцы, спускаясь всё ниже и ниже. — Кими… — голос Бермана звучал хрипло, почти умоляюще. — Что ты… — Замолчи. Я просто хочу сделать кое-что. Тебе понравится, обещаю. Пальцы скользнули под резинку штанов. Брюнет вздрогнул всем телом, когда чужая ладонь нырнула глубже, обхватывая его член сквозь ткань белья. — Какая прелесть. Ты ужу готов. Даже стараться не пришлось. Итальянец начал двигать рукой. Медленно, лениво, наслаждаясь каждым мгновением. Пальцы скользили по влажной от возбуждения ткани, сжимали, отпускали, дразня головку через преграду. Олли закусил губу, чтобы не издать ни звука. Спина выгнулась дугой. Взгляд устремился наверх и он увидел потолок — мутный, расплывающийся, потому что глаза уже начали слезиться. — Не молчи. Я хочу тебя слышать. Рука уже скользнула под резинку белья, пальцы обхватили член полностью — горячий, твёрдый, уже истекающий предэокулятом. Итальянец провёл от основания до головки, задержался на секунду, сжал чуть сильнее — достаточно, чтобы брюнет всхлипнул. Потом снова сжал и на этот раз резче, почти до боли, чувствуя, как под пальцами напряглись мышцы, как парень дёрнулся в его руках, пытаясь то ли прижаться ближе, то ли отстраниться, а потом стал виновато поглаживать большим пальцем головку, проводя по самому чувствительному месту, собирая прозрачную влагу. — Прости, — шепнул Кими, но в голосе не было ни капли раскаяния. — Просто ты такой… такой красивый, когда теряешь контроль. Он продолжал ласкать, чередуя мягкие поглаживания с резкими сжатиями у основания. Каждый раз, когда Берман начинал привыкать к одному ритму, то Кими менял его — ускорялся, замедлялся, сжимал сильнее, заставляя Оливера стонать тихо, сквозь зубы, а Антонелли все еще не останавливается. Он собирается довести это до конца. Прямо здесь. На кухне, возле еды. — Ты придурок, что ты собираешься делать… , — тихо прошептал Берман, смыкая плотно свои губы, чтобы не издать позорный стон. Итальянец улыбнулся в чужую шею, не прекращая движений. Пальцы сжались чуть сильнее и он ускорил ритм, заставляя брюнета выгнуться дугой, прижаться задом к его паху, чувствуя, как там тоже уже давно тоже неспокойно. — Знаешь, я ведь до сих пор не доел мороженое и, думаю, ты уже догадался, что именно я с тобой буду делать. Парень замер. Дыхание перехватило и холодок пробежал по позвоночнику, смешиваясь с жаром, идущим от паха. — О, боже, — вырвалось у Олли, и он покраснел. Сначала щёки, потом шея, грудь — всё залилось густым румянцем. — Кими, нет. Ты не посмеешь. — Ошибаешься. Я еще как посмею. Брюнет издал протяжный всхлип — жалкий, сорвавшийся, полный стыда и предвкушения. Губы задрожали, ресницы затрепетали, а из груди вырвался звук, похожий на скулёж. — Пожалуйста… — Антонелли посмотрел на этого раскрасневшегося, связанного, дрожащего как осиновый лист парня, который для всех был как неприступная и холодная скала. Его сердце его пропустило удар. Он медленно развернул Бермана лицом к себе и Кими опустился перед ним на колени. Линолеум был холодным и колени захрустели, но итальянцу было плевать. Его пальцы подцепили край фартука и медленно подняли его, открывая дрожащий живот и темную линию волос, что скрывались под боксерами. — Нет, не надо, придурок.. — Милый, доверься мне. Антонелли расстегнул пуговицу на штанах. Молния разошлась с тихим звуком. Пальцы взялись за резинку и потянули вниз вместе с нижним бельём. Теперь парень остался стоять перед ним обнажённый ниже пояса, связанный, красный до корней волос и с наливным стояком, который уже никак не скрыть и Берман смотрел вниз, на Кими, стоящего на коленях, и в его глазах смешалось всё: стыд, желание, паника и страх. — Кими, — голос его сорвался, задрожал, как натянутая струна. — Не надо. Пожалуйста. Только не это. Антонелли поднял на него глаза — круглые, тёмные, блестящие, с тем самым невинным взглядом, который Оливер так любил и ненавидел. — Почему? — Потому что это… это стыдно, — выдавил брюнет , и голос его предательски дрогнул на последнем слове. — Потому что я не хочу. Потому что… — Олли, Олли, — протянул он, проводя большими пальцами по внутренней стороне бёдер, заставляя Бермана вздрагивать. — Врать ты не умеешь. — Я не вру, — прошептал парень, зажмурившись, потому что смотреть в его глаза было невыносимо. — Врёшь, — итальянец встал с пола и. подойдя к столу, он взял контейнер с мороженым. Через пару секунд, он снова вернулся в изначальную позицию. — Я же вижу. Всё вижу. Кудрявый открыл крышку. Мороженое уже начало подтаивать по краям. Шоколадная глазурь блестела жидкими подтёками, крошка прилипла к бортикам. Антонелли макнул палец, достал комочек глазури и поднёс к губам, вылизывая его с блаженством — Ммм. Вкусно. Но мне нужно больше. Он опустил контейнер на пол, рядом с коленом, и взялся свободной рукой за член Бермана. — Милый, ты уже истекаешь. — Прошу… — голос сорвался на всхлип. Стыд душил его, жёг изнутри, но тело предательски подавалось вперёд, в ладонь. — Нет. Я хочу попробовать тебя с мороженым и ты ничего с этим не сделаешь, amore mio. Сказав это, итальянец взял контейнер, зачерпнул пальцами гладкую массу — холодную, липкую, сладкую. Кими посмотрел на брюнета , на его напряжённый член и на его дрожащие бёдра. — Терпи и не двигайся. Антонелли наклонился вперёд, обхватил свободной рукой основание члена Олли — длинного, изящного, не слишком широкого, с тонкими венками, которые красиво выделялись на бледной коже. Головка была розовой, нежной, как лепесток сакуры, и уже влажной от возбуждения. Кими открыл рот шире, показывая язык, покрытый мороженным, перемешанный с слюной и медленно опустил его на головку. Оливер всхлипнул. Звук получился громким, сорванным, полным стыда и наслаждения одновременно. Он почувствовал холод и его тело от этого задрожало еще сильнее прежнего, а Кими не торопился. Он водил языком медленно, смакуя, смешивая шоколадный вкус с солоноватым привкусом смазки и кожи Олли. Масса таяла от тепла, растекалась по головке, затекала под крайнюю плоть, и Антонелли вылизывал всё дочиста, не пропуская ни миллиметра. — Ммм… ты слаще, чем я думал. Теперь он опустился ниже, беря в рот сразу половину длины. Парень был длинным и Кими пришлось расслабить горло, чтобы принять глубже, и он сделал это с удовольствием, наслаждаясь тем, как член скользит по нёбу, упираясь в самое горло. Берман застонал — протяжно, отчаянно, запрокидывая голову назад. Связанные руки дёрнулись за спиной, пальцы сжались в кулаки, всё тело напряглось, как струна. — Боже… Бог, прости раба своего грешного… Итальянец вынырнул на секунду, облизнулся, собирая остатки с губ, и снова взял коробку. Зачерпнул теперь щедро, с горкой и обмазал ствол члена от основания до головки, не касаясь руками, просто выливая холодную массу прямо на кожу. — Холодно, прекрати. — Привыкнешь, — усмехнулся кудрявый и снова взял его в рот — целиком, насколько мог, водя языком по всей длине, вылизывая глазурь с вен, с головки, с каждого миллиметра напряжённой плоти. Тот двигался ритмично, то погружаясь глубоко, почти до рвотного рефлекса, то выныривая, чтобы обвести языком розовую головку, собрать сладкую глазурь, которая стекала по члену . Влажные, чавкающие звуки наполняли кухню, смешиваясь со стонами Бермана и тихим жужжанием телефона Кими, который всё ещё играл тикток где-то на столе. Антонелли смотрел снизу вверх, на то, как Олли кусает губы, как закатывает глаза, как дрожат его бёдра, пытаясь не толкаться вперёд. И улыбался настолько, насколько это было возможно с набитым ртом, а брюнет уже едва держался. Ноги дрожали так сильно, что колени подгибались, и если бы Кими не придерживал его заботливо за бедро свободной рукой, Берман давно бы сполз на пол. Связанные за спиной пальцы судорожно сжимались и разжимались, ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы боли — единственное, что ещё напоминало о реальности, потому что всё остальное утонуло. В жаре. Во влажности. В сладком холоде, который итальянец размазывал по его члену, беря новые порции мороженого и снова брал в рот, вылизывая, высасывая, сводя с ума. Парень чувствовал каждую венку на своём члене — язык Антонелли проходил по ним с такой дотошностью, будто пытался запомнить наизусть. Головка горела от контраста — то ледяная глазурь, то жаркое нёбо, то лёгкий укус клыками, от которого по позвоночнику бежали мурашки. — Любимый… — голос сорвался, и вместе с ним из глаз скатилась первая слеза. Горячая, солёная, обжигающая щёку. — Пожалуйста… Он не знал, о чём просил. Чтобы остановился? Продолжал? Кончил уже, потому что это ожидание становилось пыткой. — Тшшш, — кудрявый оторвался на секунду, облизнул опухшие губы и снова зачерпнул новую порцию. — Я же сказал, что мне нужно довериться. Он снова обмазал член от самого основания до головки, не пропуская ни миллиметра, вдавливая холодную сладкую массу в горячую кожу. Берман громко всхлипнул и вторая слеза покатилась по щеке, а за ней и третья. Ему было так жарко. Невыносимо жарко. Стыд душил, сжимал горло и перекрывая кислород, заставлял краснеть даже уши, но внизу живота рос тугой комок наслаждения, который вот-вот должен был взорваться. — Ты… — он сглотнул, и голос его хрипел, ломался, каждое слово давалось через силу, — ты… издеваешься… надо мной… Всхлип. Короткий стон, когда чужой язык прошёлся по головке. — Я… я сейчас… Любимый, я не могу… — слёзы текли уже непрерывно, щипали глаза, смешивались с потом на висках. Голос дрожал так, что слова рассыпались. — Это слишком… мне стыдно… Боженька, прости меня.. Итальянец поднял глаза. Парень увидел мокрые щёки, красное лицо, дрожащие губы и вместо того, чтобы остановиться, тот решил ускориться. Он черпал мороженое снова и снова, брал в рот член своего повара, вылизывал глазурь с полового органа, посасывая как леденец. Кими обхватил основание рукой и начал двигать головой быстрее, глубже, заглатывая почти целиком, не обращая внимания на рвотный рефлекс. Масса таяла, смешивалась со слюной, стекала по подбородку, капала на пол, но итальянцу было всё равно как и на свой стояк, который так болезненно ныл. — Я сейчас… — голос Бермана сорвался на крик, который тут же превратился в рыдание. — Кими, я сейчас кончу… пожалуйста… можно… можно мне… — Я этого и добиваюсь, — выдохнул томно Антонелли, не вынимая член изо рта. Глаза его блестели, тёмные, влажные, полные обожания. — Давай. Кончай для меня. Он сжал основание, провёл языком по всей длине, нашёл самую чувствительную венку и безжалостно надавил на неё. Оливер выгнулся дугой. Голова вновь запрокинулась назад, рот открылся в беззвучном крике, и он кончил прямо в чужое горячее горло, содрогаясь всем телом, захлебываясь в слезах и водянистой носовой слизи, чувствуя, как пальцы Кими впиваются в бедро, удерживая его на месте. Слёзы лились ручьями. Всхлипы сотрясали грудь, а итальянец не останавливался, вылизывая его дочиста, собирая каждую каплю, смешивая со сладкой глазурью, и улыбался, чувствуя, как дрожит в его руках самый красивый человек на свете. — А-а…боже… — голос сорвался, сломался, каждое слово утопало в дрожи и влажных выдохах. — Любимый…не надо… о-ох… Он протяжно простонал и его ноги подкосились, но парень удерживал, продолжая вылизывать член по всей длине, собирая каждую каплю, смешивая с остатками мороженого на губах. — Ммм… — промычал блаженно Антонелли, чувствуя, как член понемногу опадает на языке. Он облизал головку в последний раз, нежно, почти ласково, и только после этого он прекратил свои действия. Контейнер был теперь пустым. Кими выскреб из неё всё до последней крошки. Он поднялся с колен, хрустнув затекшими суставами, и с довольным, чуть виноватым видом отправил коробку в мусорное ведро. — Спасибо. Это была самая лучшая глазурь, что я пробовал. Берман стоял, шатаясь. Фартук закрывал его опавший половой орган, руки сзади судорожно сжимались, плечи мелко тряслись, и он не мог остановить ни эту дрожь, ни тихие всхлипы, которые всё ещё вырывались из груди. — Милый, — парень подошёл ближе, положил тёплые ладони на плечи. — Эй. Дыши. — Я… — голос его сел, превратился в хриплый шёпот, прерываемый тихими стонами, которые он не мог подавить. — Я… не могу… мне так… стыдно… Из глаз снова покатились слёзы — не от боли, не от обиды, просто от переизбытка всего. От жара. От стыда. От того, как хорошо ему было, хотя он так отчаянно пытался сопротивляться. — Тише, — Антонелли обнял его, прижимая к себе и, потянувшись вновь на носочки, он робко целует парня в губы, — Не переживай ты так. Чмокнув в щеку, он завёл руки за спину Оливера и принялся развязывать бантик. Веревки фартука поддались легко, так как Кими затягивал их не слишком туго, чтобы не оставлять следов. Узел распустился, концы повисли, и руки Бермана, наконец свободные, безвольно упали вдоль тела. — Милый, дыши. Всё прошло. Успокаивайся. Брюнет всхлипнул, утыкаясь лбом в смуглое плечо. Грудь его тяжело вздымалась, по телу всё ещё пробегала остаточная мелкая дрожь, но он выдохнул, пытаясь вновь собрать себя по кусочкам. — Ты… ты идиот, — прошептал он в чужую ключицу, и голос его всё ещё ломался на каждом слоге. — Как же стыдно, о Боженька… — Успокойся, любимый , — кудрявый поцеловал его в макушку и крепче сжал в объятиях. — Твой идиот. Идём, я уложу тебя на диван. Пельмени подождут до завтра.