Persécution.

Акутагава почти не спал. Стоило усталости хоть ненадолго затянуть веки тяжёлой мутной пеленой, как за окном снова вспыхивали алые глаза. Иногда — едва различимый силуэт, застывший на крыше соседнего здания под бледным светом луны. Иногда — скрежет когтей по стеклу, медленный, тягучий, будто кто-то нарочно испытывал его терпение. Но каждый раз, когда Рюноске резко оборачивался, за окном оказывалась лишь пустота. На третью ночь начался дождь. Капли тихо барабанили по подоконнику, и этот звук действовал на нервы сильнее любого шума. Комната тонула во мраке. Акутагава сидел на краю кровати, не включая свет, сгорбившись в напряжённом ожидании. За его спиной лениво колыхался Расёмон — чёрная ткань способности дышала, словно живое существо, тоже ощущая чужое присутствие. Снова. Это чувство было слишком отчётливым, чтобы списать его на бессонницу. Не справа. Не слева. Сверху. Акутагава медленно поднял взгляд. И застыл. В самом углу комнаты, цепляясь когтями за бетонный потолок, сидел Ацуши. Бледный до болезненной серости. Измождённый. Насквозь промокший. Мокрые белые пряди липли ко лбу и скулам, а алые глаза светились в темноте голодным, почти нечеловеческим блеском. Он не двигался. Даже не моргал. Только смотрел. От этого взгляда у Акутагавы перехватило дыхание; по позвоночнику медленно пополз холод. — …Какого чёрта ты творишь?.. — хрипло выдавил он. Никакого ответа. Тигр медленно наклонил голову набок — дёргано, неестественно, как зверь, пытающийся понять, действительно ли перед ним добыча. А затем исчез. Рывок был настолько стремительным, что воздух прорезал резкий треск. Стена дрогнула от удара. Акутагава едва успел вскинуть Расёмон перед собой. Когти полоснули ткань способности, оставляя на ней глубокие рваные разрезы. Накаджима двигался слишком быстро. Слишком дико. Не как человек.