черным по белому

Злоебучая двадцатка уехала прямо под носом. Лёша остановился, запыхавшись так, что даже в глазах потемнело, но он все равно мог разглядеть как задние огни автобуса растворяются в серой хмари. Водитель словно специально выждал секунду, чтобы увидеть их бегущие фигуры, и издевательски захлопнул двери. Шатен скривился в раздражение, подмечая, что даже транспорт настроен против него. И Лёша на своё раздражение не скупился, комментаруя эту ситуацию вполне лаконично: — Сука, сын блядины. Теперь еще ждать минимум минут пятнадцать на морозе. Ну, сука. Саша только хмыкнул на высказывание шатена. Он не выглядел расстроенным или раздражённым, скорее, он принял этот факт с каким-то невъебическим спокойствием. И этот его непрошибаемый вид действовал Лёше на нервы. Он уже не мог понять, раздражало ли его это спокойствие или, наоборот, заставляло хоть немного прийти в себя, туша его собственный шквал эмоций. Рядом с Парадеевым все вспышки раздражения казались какими-то глупыми и неуместными, отчего становилось слегка неловко. Белобрысый не спеша уселся на крашеную лавку остановки, закинув ногу на ногу и поправив лямку рюкзака. Вокруг них шуршал ветер, гоняя по асфальту какой-то мелкий мусор и листья с деревьев. К счастью, бетонная коробка остановки была полностью пустой — все желающие погреть задницы, сука, сейчас сидели в уехавшем автобусе и катили в тепле, разглядывая их в окно. Лёша, обреченно застонав, тоже поплелся к лавке. Движения давались с трудом, кости ныли от уборки листьев. Садиться слишком близко не хотелось, поэтому он плюхнулся чуть поодаль, оставив между ними добрый метр свободного пространства. — Да подождём, ничего, следующий будет через... Ща, — белобрысый опустил взгляд, глубже зарываясь носом в воротник. Из-за холода экран отзывался неохотно, и Саша пару раз раздраженно ткнул пальцем по стеклу, открывая Яндекс Карты. Пальцы у него были какие-то через чур длинные, Лёша зачем-то даже залип на них. — Через семнадцать минут... Ну, поговорим пока что. Саша повернул голову, слегка наклонив её набок. Светлые, почти прозрачные пряди выбились из-под капюшона, закрывая лоб. Он уставился на Лёшу, который сидел, максимально ссутулившись, вжав голову в плечи и упрямо глядя куда-то в пустоту перед собой, на потрескавшийся бордюр. Деревяшкин всем своим видом излучал недовольство, сжав челюсти так, что желваки заходили ходуном. Но Парадеев только мягко добавил, убирая телефон обратно в карман: — Или не хочешь? Лёша медленно качнул головой в отрицании, даже не до конца осознавая это движение. Раздражение, которое он только мгновение назад ощущал просто каждой клеточкой тела, начало медленно оседать, словно пыль после бури. Оно уходило, оставляя после себя липкую тревогу. Сашин взгляд — излишне внимательный — заставил Лёшу поёжиться. — Парадеевич... — голос прозвучал тише, чем Лёша планировал, и как-то хрипло. — А? — Саша отозвался мгновенно, продолжая удерживать визуальный контакт. — Расскажи, как те жилось до переезда. Я бы пиздец хотел... Хотя, наверное, больше в Питер, но и в Москве очень хотел бы побывать. Лёша сам не понял, нахуя это спросил. Наверное, просто хотелось на мгновение вынырнуть из этой серой, удушающей реальности, где каждый день похож на предыдущий. Послушать про места, где горизонт шире, где высотки уходят в облака, а дороги не заканчиваются тупиками. Хотелось красивой сказки от человека, который эту сказку видел собственными глазами. Парадеев чуть нахмурился, его брови сошлись у переносицы, обдумывая ответ и заговорил неспешно, будто аккуратно вытягивал воспоминания из какого-то запылившегося прошлого, к которому сам давно не прикасался: — Если хочешь на город сам поглазеть, то там очень красиво. Будто даже небо совсем другое было, нежели тут... Парадеев прервался, откинулся спиной на жесткую перекладину лавки и направил взгляд вверх, на серое полотно, нависшее над их головами. — Мне порой кажется, что тут неба и вовсе нет, — аккуратно начал Лёша. Он откинулся назад, припав лопатками к холодному, покрытому грязными разводами стеклу остановки, и тоже вгляделся в безжизненный небосклон. ​Слова вышли какими-то чересчур искренними. Лёша аж сам испугался того, как это прозвучало, и подсознательно сжался, замирая в ожидании реакции. Уже приготовившись мысленно к тому, что Парадеев сейчас или поржет, или посмотрит на него как на долбоёба, но к облегчению, Саша даже не улыбнулся. Вместо того чтобы высмеять его мысли, он лишь понимающе кивнул, продолжая разглядывать облака. ​Сглотнув вставший в горле ком, Деревяшкин аккуратно продолжил. Он подбирал слова медленно, осторожно, будто пробовал незнакомое блюдо на последние, сука, деньги в кармане, дико рискуя разочароваться: ​— Мне иногда даже выходить не хочется из дома. Всё... ну, никакое. Люди ходят как неживые, картонные будто, и... Хрен знает. ​Лёша дернул плечом, обрывая самого себя на полуслове, и тут же со всей дури прикусил изнутри губу, уже ощущая привкус крови. Рука сама собой потянулась вверх — он зарылся пальцами в собственные волосы, нервно взъерошивая их и пытаясь спрятать за этим движением знакомую дрожь в руках. ​— Я такое в Москве чувствовал, — негромко усмехнулся Саша. Он сидел, уперевшись локтями в колени, и мерно дергал ногой туда-сюда, будто сбрасывал налипшее за день напряжение. Подошва его кроссовка тихо шуршала по асфальту. ​— Это не от места зависит, в котором ты находишься, а от душевного состояния, Кореш. ​Шатен притих, мысленно проклиная свой поганый рот. Ему стало стрёмно, что Саша видит его насквозь — его страхи, его пустоту. ​— Ну, у меня-то всё нормально вообще. Так что хуй знает, — тут же поспешил вставить Лёша, торопливо замазывая минутную слабость. ​Он натянул на лицо неровную улыбку, которая, наверное, со стороны выглядела как кривая судорога. Обернувшись, он поймал на себе задумчивый взгляд белобрысого. Чтобы поскорее перевести стрелки со своей персоны, Лёша невзначай поинтересовался: ​— А у тебя че было? ​Саша только пожал плечами, тоже зеркально улыбаясь краешком губ. ​— Да все нормально. ​Нахмурившись, Деревяшкин озадаченно перевёл взгляд на парня. В башке не сходились дебет с кредитом. ​— Ты ж сказал... ​— Так и ты так сказал. Сказать-то можно вообще что угодно, — тихо хмыкнул Парадеев. ​Он опустил голову, уставившись куда-то в район своих шнурков, и заговорил по-другому — голос стал тише, потерял привычную уверенную звонкость: ​— Проблемы в семье были. Ну, с отцом... Да и с деньгами. ​Саша медленно почесал указательным пальцем кончик носа и заметно поморщился, будто от резкой зубной боли. Было видно, что эти воспоминания даются ему тяжело, скребут где-то по живому. ​Лёша окончательно замолчал. Он сидел неподвижно, вообще не ожидая, что белобрысик вот так просто, посреди улицы возьмет и признает, что у него в жизни было, а может и есть, дерьмо. ​— А... — шатен открыл было рот, но тут же снова заткнулся. ​Внутри воцарилась полная растерянность. Лёша в принципе не знал, как себя вести и что нужно говорить в подобных случаях — когда перед тобой человек приоткрывает дверь в свои проблемы, а не просто отшучивается. ​— Сейчас ведь... все хорошо? — выдавил он наконец, всматриваясь в профиль Саши. ​Парадеев мягко улыбнулся, не спешно поворачивая голову к шатену. ​— Лучше, по крайней мере, чем было. ​Лёша, сам того не замечая, подался вперед и чуть скользнул бедром по лавке, незаметно сокращая ту метровую дистанцию, которую сам же до этого установил. Теперь между ними оставалось от силы сантиметров тридцать. Лёха отчаянно пытался выдать из себя хоть каплю поддержки, но он в душе не ебал, какие слова для этого подходят. Его растерянный, паникующий взгляд беспорядочно заметался по лицу Саши — со лба на нос, с носа на губы. ​У Парадеева от этой суеты выражение лица как-то удивительно смягчилось. В глазах пропала серьезность, уступая место пониманию. Саша прекрасно видел все эти корявые попытки подобрать нужные слова и ценил их куда больше, чем любые безэмоциональные, но правильные речи. — Да всё нормально если что, я не нуждаюсь в поддержке, — затем, немного помолчав, Саша негромко добавил: — Как и ты, да? Шатен шумно вдохнул побольше морозного воздуха в легкие, уже сто раз успев пожалеть о том, что вообще открыл свой рот и спросил про эту гребаную Москву. Лёша физически чувствовал, как голубые глаза отслеживают каждую его эмоцию. Вздёрнув бровь, Деревяшкин замер — он просто не мог найти в себе силы, чтобы хоть на сантиметр пошевелиться под этим взглядом. Парадеев, заметив его ступор, поспешил отвернуться к дороге, словно сам вдруг смутился своих же слов. — Когда ты выговариваешь свои обиды, страхи или просто то, что накопилось у тебя на душе, то тебе становится легче. Саша говорил тихо и даже плоско, но каждое его слово ложилось прямо в Лёшу, как на ебанный диван — продавливая хлипкую обшивку. — Если хочешь, можешь мне о чем-то рассказать. Иногда с рандомными людьми бывает легче поделиться чем-нибудь, чем с друзьями. Белобрысый пожал плечами, выглядя при этом опять пугающе спокойным, пока шатен судорожно переваривал произнесённые слова. Предложение Саши совсем не ощущалось как помощь, а как попытка вскрыть его ржавым скальпелем. Не нужно. Лицо Деревяшкина мрачнело с каждой секундой, каменея. — И нахуя ты в благородного играешь? — буркнул он, отвернувшись. Пальцы Лёши забарабанили по деревянной перекладине лавки от нервов. Услышав в ответ тяжелый вздох Парадеева, шатен на мгновение замер, и его стук прекратился. В этот момент Лёше с нихуя почему-то дико захотелось разрыдаться. Накатило смущение, будто его прямо сейчас застукали за чем-то максимально постыдным и грязным. Стало тошно от самого себя, от собственной автоматической грубости, от того, что он не умеет просто сказать человеческое «спасибо» и везде, сука, ищет подвох. Но в самом деле, для какой вообще цели белобрысый может интересоваться подобным? Зачем чужому человеку копаться в его грязи? — Я и не играю, — Саня перестал качать ногой и повернулся к нему. — Не знаю... для тебя просто помощь — это что-то инопланетное? Лёша упрямо качнул головой в отрицании, не отрывая взгляда от грязного асфальта под ногами, где лежал чей-то раздавленный окурок. — Ничего просто так в этом мире не бывает, — с нажимом отчеканил он. — И если ты этого до сих пор не понимаешь — моё сочувствие, Парадеевич. Но об тебя тут скоро точно вытрут ноги. — По себе судишь? — тихо хмыкнул Саша. Кажется, слова Лёши его всё-таки задели, но показать этого белобрысый явно не хотел. Зато сам шатен уже начал раздражаться так, что лицо непроизвольно перекосило от злости. — Ладно, спорить бессмысленно, — резюмировал Саша. Деревяшкин лишь пожал плечами, сам не зная ответа на этот вопрос. За каждый добрый жест, за каждую улыбку тебе потом обязательно выставят счет с огромными процентами. И он сидел, ожидая, когда Саша наконец закончит эту благотворительность и прямо скажет, что Лёша теперь ему должен за такую щедрость. — Ну вот, к примеру, — Саша зашел заново, пытаясь разжевать очевидное, — я просто так сегодня тебе купил шаурму. Потому что сам захотел этого. Разве желание — это уже не причина? — Так откуда это желание-то берётся? — Лёша усмехнулся, чувствуя, как окончательно выдыхается от этого разговора. У Саши всё было как-то слишком просто, как в дебильных мультиках, и эта простота сейчас выбешивала. — Я не хочу об этом говорить, Парадеевич. Закрыли тему. Хмыкнув, белобрысик тоже откинулся затылком на грязное стекло остановки. Он снова уставился в серое небо, словно в секунду потерял к Лёше и к этому разговору всякий интерес. А Лёше, откровенно говоря, было до безумия неловко от всей этой затянувшейся сцены. Но еще больше неловкости приносило то, что Парадеев замолчал вовсе. Чтобы хоть как-то отвлечься, Лёша принялся раздирать зубами кожу на щеке с внутренней стороны. В голове тут же испуганным роем закружились опасения: он всё испортил. Он оттолкнул единственного человека, который за долгое время посмотрел на него нормально, без брезгливости и жалости. Казалось, что на этом всё. Что больше они общаться не будут, и завтра в шараге Саша пройдет мимо, даже не кивнув. И может, даже, наконец отсядет. Только не хотелось уже, чтобы он отсаживался. Дикий страх внезапно сдавил горло, что стало трудно дышать. И Лёша никогда бы в жизни не подумал, что сможет почувствовать такое запредельное облегчение от того, что человек рядом просто снова откроет рот. — Ты замёрз? Дрожишь весь, — негромко поинтересовался Парадеев, даже не поворачивая головы в его сторону. Голос у него был всё таким же мягким и спокойным, без капли затаённой обиды или злости. И шатен с тихим свистом выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как узел в груди начинает понемногу отпускать. — Да пизда... — Лёша шмыгнул носом и спрятал ладони глубже в карманы куртки. — Я уже вообще не чувствую пальцев. К нему повернулись, оглядывая медленно сверху вниз, словно оценивая насколько тот замёрз. Деревяшкин судорожно втянул воздух сквозь зубы, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение, которое колотилось уже где-то в районе кадыка, мешая дышать. Осознание пролетело где-то на самых задворках сознания, почти не задев: от Парадеева он получил за эти несколько дней больше приятного внимания, заботы и каких-то живых эмоций, чем в принципе от кого-нибудь за последние пару лет. Хотя они даже, блять, не дружат. — В автобусе щас погреемся, балда. Потерпи немножко еще, — белобрысый устало улыбнулся, зевая во весь рот и принимаясь растирать веки костяшками пальцев, отчего его ресницы забавно слиплись. Лёша молча кивнул, боковым зрением ловя все эти будничные, сонные движения. Ему вдруг стало необходимо удержать этот момент, не дать ему раствориться в вечерней сырости. — Тебе нравится, эм, кофе? — неловко начал тот, давясь словами и отчаянно пытаясь направить диалог в более безопасное, ни к чему не обязывающее русло. — Я больше чай люблю. Черный и, к сожалению, без сахара. А ты? — Я кофе... А чё так с сахаром? — шатен любопытно склонил голову, наконец встречаясь прямым взглядом с Парадеевом. — Да акне лечу, приходится отказываться от сладкого, — Леша, внезапно поглощённый любопытством, нахмурился и приблизился к лицу Саши ближе, рассматривая едва заметные, бледные точки на чужих щеках. — А, ебать, я даже не видел. Парадеев лишь тихо усмехнулся, нисколько не смущаясь и не отстраняясь, хотя лицо Лёши находилось чересчур близко, так что можно было сосчитать ворсинки на капюшоне. Сам шатен, резко поняв, в каком положении они находятся, на секунду замер. Сердце, явно охуевающее за этот бесконечный день от перегрузок, вновь забилось быстрее, глухими ударами отдаваясь в ушах, но он не отстранился. Какое-то тупое, упрямое любопытство удерживало его на месте. Голос почему-то сам собой стал тише, упав до едва различимого шепота: — А шаурма на них не влияет? — Ну-у-у, иногда можно себе позволить вкусно покушать. Не всю же жизнь отказываться от чего-то. Не всю же жизнь отказываться от чего-то. Эти слова заели в голове тяжелой, заезженной пластинкой, и он едва мог их расслышать сквозь поднявшийся внутренний шум. И ведь правда. — Я... — Лёша обессиленно замолчал, понижая голос еще больше, чуть ли не до шёпота. Ему казалось, что эти простые, брошенные вскользь слова про ебанную шаурму задели его сейчас даже сильнее, чем весь тяжелый разговор выше. Либо он просто сегодня слишком много прочувствовал. Лёша осекся, переводя растерянный взгляд на притихшего Парадеева, смотрящего прямо в его глаза — серьезно, без тени усмешки. Блять. Он ощущал, как воздух предательски ускользает из легких, проклиная нахуй всё в округе, себя в первую очередь. Подъезжающая к остановке двадцатка, мигая тусклыми огнями, была прям кстати — идеальный вариант раствориться в темноте салона и никогда больше не смотреть Саше в глаза. Никогда. Но ноги не слушались. Увидев настоящий ужас от обычных слов на лице Лёши, Саша быстро вскинул бровь. Удивление на его лице тут же сменилось сосредоточенностью. Он медленно, давая время среагировать, положил ладонь на плечо шатена. Лёша от этого простого касания ещё больше сжался внутри, каменея и не зная даже, чего теперь ожидать. — Всё хорошо? — мягкий обволакивающий голос врезался в уши, с трудом пробиваясь сквозь вату, мгновенно заполнившую голову. Но Лёшу уже несло. Он сдавленно, со свистом пытался хватануть как можно больше воздуха, но легкие будто склеились изнутри, отказываясь работать. — Эй? Шатен отчаянно пытался следовать этому голосу, цепляться за него, но ощущение, что он прямо сейчас, на этой гребаной лавке, нахуй коньки откинет, нарастало в геометрической прогрессии. Зрение поплыло. Он смотрел на Сашу, но не видел. В ушах начало звенеть, противно и тонко, звуки мира вокруг притупились, перейдя в невнятный гул. Было почти осязаемое ощущение, что кто-то тяжелый просто сел ему на грудную клетку, вдавливая ребра внутрь и не давая вдохнуть даже крошечный глоток воздуха. Лёша начал задыхаться. Стены остановки стали давить со всех сторон, сужаясь, свет фонаря над головой стал нестерпимо ярким. Мир схлопывался в одну точку. Пока его не вырвал из этого сдавленный, горячий шепот, произнесённый прям в ухо, опаляя кожу дыханием: — Лёша? Посмотри на меня, пожалуйста, — этот вкрадчивый шепот заставил волоски на шее подняться дыбом, пробивая оцепенение. Лёша, как по приказу, рванул головой и направил расфокусированный взгляд на лицо белобрысого, которое находилось теперь еще ближе, перекрывая собой противный свет от фонаря. — Просто слушай меня, и не думай ни о чем, вообще ни о чем, просто слушай мой голос... Хорошо? Шатен попытался кивнуть, ощущая, как к его обледеневшей руке слегка прикасаются теплыми пальцами, начиная медленно, успокаивающе оглаживать большим пальцем ладонь. Этот жест был таким простым, что Лёшу снова качнуло, но уже в другую сторону. — Сделай вдох, небольшой, аккуратный, вот так, умничка, теперь выдыхай подольше, сколько сможешь, тяни выдох. Автобус, будто побыв невольным свидетелем данного зрелища и поняв, что его здесь никто не ждет, поспешил скрыться за поворотом, фыркнув выхлопными газами. И Лёше так насранно было на этот уехавший автобус, как никогда в жизни. Все его ощущения сузилась до этих теплых пальцев Саши на его ладони и размеренного голоса в ухе. Запах ванили пробился в нос, заставляя пару раз проморгаться. — Давай, еще раз, медленно, пока не полегчает. Ты чувствуешь, как я тебя трогаю? Концентрируйся только на этом ощущении и дыши. Давай. Тот качнул головой, воздух потихоньку, маленькими глотками начал возвращаться в легкие, вытесняя панику, хотя дыхание все еще было рваным, сбивчивым и тяжелым. — Назови пять твоих любимых матов. Лёша, резко вскинув бровь от абсурдности просьбы, недоуменно посмотрел на него, но, подчиняясь этой странной уверенности, начал перечислять, неотрывно глядя в голубые глаза Саше, ловя в них свое искаженное отражение. — Ебать, блядина, нахуя, сука и м-м-м, наверное, похуй. — Четыре вещи, которые ты бы хотел попробовать в жизни? — Саша спросил это буднично, но вкрадчиво, переводя тему так плавно, что Лёша даже не успел отшутиться. — Это мне на серьёзе отвечать, чё ли? — голос Лёши всё еще ощутимо подрагивал, но в нем уже отчетливо прорезались нотки привычного сарказма. — Ты уже почти в норме, я посмотрю, — тихо хмыкнул Саша. Он не спешил отсаживаться назад, возвращая прежнюю дистанцию, и, что самое паршивое, продолжал держать его за руку. Деревяшкин коротко кивнул, чувствуя, как его ладонь все еще размеренно поглаживают чужие пальцы. Горячие, сука, будто у Саши внутри был встроенный обогреватель. От этого жеста вместо того, чтобы привычно напрячься и вырвать руку, тело вопреки всякой логике начало расслабляться, обмякая на жесткой лавке. — Спрыгнуть с парашютом... — Лёша заговорил быстрее, уводя взгляд на темную дорогу. — Отпраздновать свое день рождение в ноль-ноль прям. Типа, чтоб когда-нибудь у меня были друганы, и они меня пришли поздравлять ночью и обязательно в еблет кинули торт мой любимый... Шоколадный. Хочу научиться делать сальтуху. И в жопу дать. — Какой интересный список у тебя, — Саша, усмехнувшись, приподнял обе брови, как бы ожидая пояснения к всему вышеперечисленному. — Это экзотика, ты ниче не понимаешь, — усмехнулся Лёша, чувствуя, как уши моментально обдает жаром. Он поправил себя моментально, пугаясь собственной дурной смелости и того, куда его несёт: — Я шучу, если че. — Да я понял. Три вещи, которые ты бы потрогал? — подкинул новую карту белобрысый. — Маленький хуй, средний хуй и большой ху... — Лёшу тут же перебили. — Дура, — тепло и миролюбиво огласил Саша. Он наконец перестал гладить его ладонь, но саму руку всё еще аккуратно сжимал в своей, будто не давая Лёше окончательно «улететь» обратно. — Мы автобус проебали, кстати. Может, на такси? — У меня грошей тю-тю, Парадеевич, — Лёша криво усмехнулся. Он аккуратно, из-под опущенных ресниц бросил быстрый взгляд на их сцепленные пальцы, ожидая, когда белобрысый наконец опомнится и отдёрнет свою руку. И в этот же миг Лёша, запоздало прогнав в голове недавнюю сашину речь, на секунду полностью замер. Мысли, до этого хаотично метавшиеся, вдруг сфокусировались на одной детали. Он ведь назвал его по имени. Не «Кореш», как называл до этого, подстёбывая самого Лёшу, не по фамилии, как пренебрежительно называли его абсолютно все, если хотя бы вообще обращались к нему. А именно — Лёша. Еще и умничкой обозвал, как маленького. Какой же стыд. Деревяшкин почувствовал, как к лицу и ушам с новой силой прилила кровь, а по шее за шиворот поползли липкие мурашки. Внутри него сейчас дрались два абсолютно разных мнения по этому поводу: дикое желание послать нахуй и потребность, чтобы этот вкрадчивый голос повторил его ебанное имя еще раз. Чтобы хоть как-то отвлечься от этой уже просто удушающей неловкости, Лёша упрямо уставился на стоптанные носки своих поношенных кроссовок. — Давай я оплачу? У меня есть ещё немного, — негромко предложил Саша, аккуратно нарушая воцарившуюся тишину. Он уже зашевелился, потянулся свободной рукой в карман куртки за телефоном, явно собираясь открыть приложение. — Да ты и так сегодня... дохуя уже сделал, если честно, — глухо буркнул Лёша, дернув головой. Каждое это проявление заботы, каждый бескорыстный жест со стороны Парадеева ложился на плечи тяжелым, неподъемным грузом. Лёша не привык быть кому-то должным, а сейчас он чувствовал себя обязанным чуть ли не по гроб жизни. Саша хмуро качнул головой из стороны в сторону, мол, «нет», выражая всем своим видом абсолютное несогласие с ослиным упрямством шатена. От этого жеста Деревяшкин и сам моментально нахмурился, сильнее кутаясь в жесткий воротник куртки. Его снова начала подспудно раздражать эта непробиваемая настойчивость. — Ты где живешь? Можешь точный адрес вбить? — Парадеев уже разблокировал экран, и бледный свет дисплея озарил его лицо. Он выжидающе уставился на шатена. — Да блять, Парадеевич, я серьёзно. Не надо, — в голосе Лёши снова прорезались упрямые нотки. — Подождем уже автобус. Он демонстративно, всем корпусом отвернулся к стене остановки, показывая, что тема закрыта и торговаться он не намерен. — Ты замерз и... — Все, тихо, блондинка, сиди молча, — резко перебил его Лёша. Саша от такой внезапной наглости лишь тихо хмыкнул, выразительно поведя бровью, но спорить дальше действительно не стал. Откинувшись спиной вновь к холодному стеклу остановки, он лениво открыл одной рукой всё то же приложение карт. Лёша краем глаза, затаив дыхание, следил за его тонкими пальцами, которые быстро порхали по экрану. — О, хотя бы через семь минут будет, — подал голос Саша, изучая синюю линию маршрута. — Еще пиздохать через парк... Ты точно уверен? Там же темень сейчас, небось, глаз выколи. Лёша пренебрежительно фыркнул, наконец-то почувствовав под ногами почву. Мрачный парк в одиннадцать вечера — это, конечно, для любого нормального человека было то еще сомнительное приключение, но для Деревяшкина это место было исхожено вдоль и поперек. — Послушай, белобрысик, ты явно недооцениваешь мой опыт выживания на здешних улицах, — он криво усмехнулся. — Ну уж извиняйте, — негромко фыркнул Саша. Он вдруг сладко, со звуком зевнул во весь рот, отчего его глаза смешно зажмурились, превратившись в две узкие щелочки. Парень устало потер переносицу, явно из последних сил борясь с накатывающим сном, а затем, уставившись куда-то мимо Лёши, в темноту пустой дороги, гораздо тише добавил: — Я тоже в Питере хотел бы побывать... Лёша удивленно повернул голову, всматриваясь в его профиль. Это внеазаное признание, сказанное легким и мечтательным тоном, в секунду сбила с него всю спесь. — Серьезно? — шатен шмыгнул носом, поджимая под себя ноги и сильнее кутаясь в куртку. — А че там забыл? Все москвичи же обычно Питер за болото считают. Типа, че там ловить вообще после столицы? — Ну, я не коренной москвич, — Саша слабо улыбнулся, не отрывая взгляда от темной дороги, где вдали наконец-то замелькали тусклые желтые огни долгожданной двадцатки. — А во-вторых... там атмосферно. Архитектура, мосты и всё такое. Мне кажется, там как-то... легче дышится, что ли. Свободнее. Не так, как в Москве, где все вечно куда-то бегут, суетятся и пытаются друг друга сожрать. Там всё как-то не спеша. Ну, наверное. Лёша внимательно слушал, уставившись в одну точку, и внутри него на эти простые слова Саши откликалось что-то очень глубокое. Тот говорил о свободе, о дыхании — о вещах, которых у самого Лёши в этой жизни никогда, блять, не было. Его единственная свобода сейчас — съемная студия, на которую он еле уговорил родителей, мол, ближе к шараге, небольшая стипендия, которой ему едва ли хватает на весь месяц и поздние прогулки по парку с наушником в ухе, которые хоть как-то отвлекали. Автобус с тяжелым, натужным скрипом затормозил прямо перед остановкой, обдав парней мощной волной теплого, пахнущего соляркой воздуха из открывшихся дверей. — О, наконец-то, блять, — Саша поднялся с лавки. Только сейчас он медленно, будто нехотя, расцепил их руки. Парень потянулся, хрустнув позвоночником, и слегка подтолкнул Лёшу плечом в сторону входа: — Пошли, дура. Лёша поднялся следом, морщась от того, как неприятно затекли ноги. Внутри старого автобуса было полупусто и непривычно тихо, ни одной бесячей бабки. Горел тусклый желтый свет. Они молча прошли в самый конец салона, усаживаясь на задние сиденья. Лёша забился к окну, сразу же прижавшись лбом к холодному стеклу, а Саня тяжело плюхнулся рядом. Тепло из печки, расположенной прямо под сиденьем медленно начало отогревать их задубевшие конечности, и Деревяшкина моментально разморило. Паника окончательно отступила, оставив после себя выжимающее все силы опустошение. ​— Слышь, Парадеевич... — тихо, почти беззвучно позвал Лёша, не отрывая взгляда от мелькающих за грязным окном серых многоэтажек. ​— М? — лениво отозвался Саша, устраиваясь поудобнее на кожаном сиденье и прикрывая глаза. ​— А в Питере... если мы туда, чисто в теории, когда-нибудь попадём... Ты бы со мной пошел разводные мосты смотреть? Ну, типа, как туристы эти ебанутые. ​Саша даже не открыл глаз, но уголки его губ сами собой медленно поползли вверх. Он молчал несколько секунд, заставляя Лёшу внутри судорожно сжаться от мгновенной мысли, что он опять сморозил какую-то девчачью сентиментальную херню. ​— Пошел бы, — так же тихо, в тон ему ответил Парадеев. — Обязательно пошел бы, Кореш. Купили бы горячего шоколада, завернулись в один плед и сидели бы на набережной до утра. Так что копи гроши. ​Лёша ничего не ответил, лишь демонстративно закатил глаза от такой приторной шутки. Он закрыл глаза, чувствуя, как автобус мягко покачивает на ухабах разбитых дорог. Ехали они в полном молчании, но это была уже совсем другая тишина — не та давящая и вязкая, что душила их в самом начале на остановке, а удивительно комфортная. В полупустом салоне, согретом старенькой печкой, пахло сыростью и бензином, но Лёше этот запах сейчас казался вполне уютным. Деревяшкин изредка открывал глаза и следил за дорогой, сверяя темные силуэты пятиэтажек за окном, а Саша окончательно привалился головой к железному поручню и будто реально уснул. Его светлые длинные ресницы едва заметно подрагивали от мерной вибрации автобуса, а дыхание стало ровным. Деревяшкин поймал себя на том, что слишком долго и бесстыдно залипает на чужой бледный профиль, поспешно отвернулся к окну, почувствовав, как автобус начинает ощутимо притормаживать у нужного перекрестка. — Эй, белобрысый, мы ща выходим. Помычав что-то нечленораздельное, Парадеев тяжело зевнул, лениво приоткрывая сонные глаза. Он поправил съехавший капюшон и хмуро посмотрел в окно. — Чет прям меня развозит конкретно. — И меня... — тихо отозвался Лёша, чувствуя, как после недавней панички навалилась усталость. — Наверное, не пойду уже в зал сегодня. И так с граблями этими нормально считай позанимался, — усмехнулся Саша, окончательно открывая глаза и моментально встречаясь с неотрывным лёшиным взглядом. — А где ты в целом живешь? — спросил вдруг Лёша, внезапно сообразив, что они доехали до его района, но он понятия не имеет, куда потом девать этого москвича. — Мне, по-хорошему, вообще в другую сторону надо было, — слабо улыбнулся Саша, внимательно глядя на то, как лицо шатена стремительно перекосилось. — Ты че, сука, серьёзно? — Лёша аж подался вперед, чувствуя, как внутри с новой силой вскипает горячая злость. То есть этот придурок поехал черт знает куда, пропустил кучу автобусов, мерз, просто чтобы... что? Посидеть с ним на остановке и погладить по ручке? — Не, шучу. Я рядом с залом и живу, тут близко, — тут же примирительно поднял ладони белобрысый, тихо рассмеявшись. Лицо Лёши моментально расслабилось, опустилось, хотя в груди всё еще странно, гулко колотилось. Он со вздохом поднялся со своего места, на ходу подгоняя и Парадеева: — Погнали тогда. Они молча пробились к выходу и оказались на улице Ленина. День окончательно сдавал позиции: небо превратилось в глубокую синеву, а время перевалило за шестой час. Они свернули на тротуар, протоптанный вдоль обшарпанных гаражей в сторону парка. ​— Лёха, а тебе вообще сколько лет? — поинтересовался вдруг Парадеев и названный на секунду застыл, опять молча впитывая своё имя. ​— Мне семнадцать. А тебе? — Лёша шмыгнул носом, глубже зарываясь подбородком в воротник куртки. ​— Тю, так ты совсем козявка, — Саша довольно хмыкнул, прибавляя шаг и опережая его. — Мне через пару недель уже девятнадцать стукнет. ​— Гонишь, — Лёша недоверчиво сощурился. Ну не выглядел Парадеев на девятнадцать, хоть ты тресни. — Ты выглядишь как школьник. ​— Клянусь твоей матерью, Кореш. ​— Слышь? — Лёша возмущённо вскинулся, собираясь выдать порцию отборного яда, но тут же осекся. Саша повернулся к нему, широко улыбаясь — искренне, без тени привычной иронии. Это была такая чистая, яркая улыбка, что вся лёшина злость моментально растаяла, даже не успев оформиться в слова. ​— Да ладно, я серьёзно. ​— Погоди, че? То есть тебе щас восемнадцать? И скоро днюха? Когда? ​— Девятого октября. ​— Пиздец, ты дряхлый, — Лёша аж на месте затормозил. ​— Это у тебя молоко на губах не обсохло, — парировал Саша. ​Лёша незамедлительно отвесил ему легкий тычок локтем под бок, чувствуя, как предательская улыбка сама собой расползается по лицу. Они пошли дальше, и шатен, наплевав уже на всё, больше не соблюдал никакой дистанции: шагали плечо к плечу, периодически сталкиваясь куртками. ​— И че, как планируешь день рождения праздновать? ​Улыбка белобрысого после вопроса на секунду померкла, а взгляд съехал под ноги — он начал разглядывать свои ботинки с таким усердием, словно там было написан ответ на заданный вопрос. Лёша мысленно стукнул себя по лбу: ну зачем он лезет? И так понятно, что у человека, срывающегося в другой город из-за личных проблем, праздничное настроение хуй будет. ​— Да хрен знает, никак, наверное, — Саша пожал плечами, его голос стал глуше. ​— Чего так? ​— Ну не знаю... денег нет, друзей тоже, — Саша взъерошил свои растрепанные светлые волосы. Было видно, как тяжело ему дается эта честность. — Хочешь, можем шаурмы навернуть в два рыла? ​— Да фу, какая шаурма, ты уже ей скоро подавишься так дохуя её хомячить, — Лёша усмехнулся, пытаясь сбить минорную ноту. — Давай лучше ты меня на кофе пригласишь с тортиком. ​Саша вдруг остановился у самой кромки темной аллеи парка. Он повернулся к Деревяшкину. ​— Хорошо. Приходи ко мне на кофе. ​Лёша подавился смешком. ​— Ты щас... реально? — Лёша переступил с ноги на ногу, ощущая, как под курткой стало невыносимо жарко. — К тебе? ​— А че такого? — Саша снова зашагал вперед, засунув руки в карманы. — Куплю так и быть кофе какого-нибудь, а то у меня дома вряд ли будет, тортика или боишься? ​— Да пошел ты, кого я боюсь, — Лёша быстро догнал его, стараясь, чтобы голос не выдавал его смятения. — Тебя, что ли, блондинка? Да я тебя одной левой уделаю. ​— Ну-ну, — тихо рассмеялся Саша. ​Они углубились в парк. Деревья сомкнули над ними кроны, отрезая от редких фонарей, и теперь их окружала почти полная темнота. Лёша шел, неотрывно глядя в спину Саши. ​Ощущение было такое, будто они были знакомы годами, просто давно не виделись и теперь наверстывали упущенное. ​— А... ну, мама твоя? — наотмашь спросил Лёша, так и не решившись произнести слово «родители». ​— Да она в ночную смену, — просто ответил Саша. В его голосе не было ни жалости к себе, ни обиды — только принятие. — А у тебя когда день рождения? ​— Двадцать восьмого марта, — буркнул Лёша, жмурясь от резкого порыва ледяного ветра. — Пиздец, еще только октябрь будет, а ощущение, будто уже февраль. ​— Кореш, вот тут я с тобой согласен. Будь я благороднее, я бы даже погрел твои лапы в своих, но обойдешься. Самому холодно, — отозвался Саша, пряча нос в воротник. ​— Оставь это для кого-нибудь другого, умоляю, — фыркнул Лёша, не воспринимая в серьёз слова белобрысого. ​Вскоре из-за деревьев показалось знакомое здание — его дом. Серый панельный скворечник, куда возвращаться не хотелось от слова совсем: несмотря на ледяной ветер, усталость в ногах и желание смыть с себя этот день под душем, внутри горело странное, почти пугающее желание продлить этот путь. ​Они остановились у развилки: одна дорожка вела к лёшиному подъезду, вторая — вглубь дворов, кажется, к дому Саши. ​— Ну че, приплыли, — Лёша замялся, чувствуя неловкость. — Мой притон вон там. ​Саша повернулся к нему всем корпусом. Ветер растрепал его светлые волосы, но взгляд оставался цепким. Лёша глупо замялся, переступая с ноги на ногу на потрескавшемся асфальте. Мозг, соображавший туго, судорожно подкидывал банальные фразы, но шатен не знал, как прощаться. Сказать простое «бывай» после того, как человек буквально откормил, терпел тупые загоны и даже паничку, казалось кощунством, а сказать «спасибо» сейчас было как-то глупо, наверное. Момент, когда стоило благодарить белобрысого благополучно уже прошел. ​Рука, внезапно выставленная вперед для рукопожатия, заставила Лёшу коротко дергано улыбнуться. Он поспешно опустил голову, искренне надеясь, что в навалившейся темноте двора этого глупого движения лица видно не было. Он медленно вытащил свою правую ладонь из глубокого промерзшего кармана куртки, сделал шаг вперед и уверенно, крепко обхватил пальцы Саши. ​— Ладно, Кореш, давай, — Парадеев мягко, но ощутимо сжал его руку, задерживая это простое рукопожатие на пару секунд дольше обычного времени. Он всматривался в лицо на против, будто проверял, точно ли шатен пришел в себя и больше не начнет задыхаться у первого же подъезда. — Пиздохай спать. ​— Понял-понял, не маленький, — тихо, нарочито недовольно буркнул Лёша, уводя взгляд в сторону темных окон пятиэтажки. ​Но руку из тепла он сразу отнимать не спешил. Пальцы словно приросли к чужой ладони. Внутри, где-то под ребрами, разливалось щемящее чувство, от которого хотелось одновременно и завыть, и рассмеяться. Этот бесконечный вечер выжал его досуха, вытряс душу, но уходить в теплую квартиру он сейчас не хотел. ​— Тебе тоже... нормально дойти, — Лёша с трудом заставил себя разжать пальцы. — И на кофе приду, раз обещал, только дай свою телегу, а то забуду спросить на протяжении двух недель, а потом хуй знает куда идти. ​— Ловлю на слове, — Саша открыто улыбнулся, и в полумраке двора его глаза блеснули как-то по-особенному тепло, отражая далекий свет одинокого фонаря. ​Он наконец отпустил руку Лёши, который уже протягивал Саше телефон. Белобрысый аккуратно заскользил по клавиатуре, на которой виднелась приличная трещина, вбивая свой ник в поиск и присылая в чат с телефона шатена сразу и адрес, вкладывая телефон обратно в руки владельца. ​— На связи тогда. ​— Ага. Пока, Парадеевич. ​Саша коротко, едва заметно кивнул, развернулся на пятках и своим неспешным темпом двинулся обратно в сторону парка, стремительно растворяясь в густых вечерних сумерках Электростали. ​Лёша постоял без движения еще минуты две, тупо глядя ему вслед, пока куртка Парадеева окончательно не скрылась за углом серого дома. На улице стало совсем безлюдно. ​Хмыкнув себе под нос и качнув головой, Лёша наконец развернулся к своему подъезду. Он сделал три шага и приложил круглый магнитный ключ к заплеванному аппарату домофона. Громкий противный писк резко разрезал глухую тишину двора, железная дверь с тяжелым стуком поддалась, но шатену впервые за очень долгое время было кристально похуй на этот убогий город вокруг.