Лапки и Когти

Они родились в один год. Год сотый от рождения сына бога. На высоком дереве сидел юноша с черными коротковатыми волосами. На щеке красовалась свежая царапина, а в белых глазах горел огонек. Азарта. Он смотрел на проходящего внизу юношу, идущего из храма, во всех своих храмовых одеяниях. Тот замер. — Ну и что ты там делаешь? — он посмотрел своими белыми глазами наверх, но видел лишь одним из них. Пока ветер трепал белые, чуть пепельные волосы. — Слежу. — юноша спрыгнул с дерева, на которое так старательно забирался, морщась от боли, пробившей от ног и выше. — Ай. — он потер свои колени, с трудом выпрямляясь. — Не думал заняться чем-то полезным? — Я и занимаюсь, слежу за своим будущим постоянным пациентом. — он улыбнулся, широкой, яркой и мягкой улыбкой, замечая, что юноша перед ним лишь закатил глаза и пошел вперед. Отчего пришлось его нагонять, закидывая руки за голову. — Сегодня сходим в место, о котором я рассказывал? — он продолжает смотреть, пытаясь выловить чужие глаза, что так старались делать вид, что им все равно, при этом сами почти не отрывались. — Хорошо. Бессмертный сухоцвет, дающий обещание остаться вечным даже после своей смерти. И Цикорий, сорняк, проросший вопреки, упрямый, живучий, обещающий цвести как можно дольше. Дверь комнаты резко распахнулась, ударяясь о стену. Глухо. Сильно. В помещение ворвался запыхавшийся, взлохмаченный юноша с черными волосами. Видя перед собой взрослую фигуру — отца, и юношу с пепельным цветом волос, лежащего на небольшой кровати. Цвет лица еще более бледный, чем обычно, дышит тяжело. — Он как? — юноша проходит мимо своего отца, подходя к кровати и прикладывая ладонь к чужому лицу. Горячее. Собственные пальцы чуть дрожат. И он с силой сжимает их. Мужчина за спиной убирает вещи на свои места и глухо, тихо, устало отвечает. — Более-менее. Просто в храме долго простоял. — мужчина разворачивается, окидывая спину своего сына, стискивая зубы, не зная, что думать о такой сильной привязанности сына к этому парнишке. — Ты и сам знаешь, ему нельзя напрягаться. А служители будто плевали на это. Мужчина отходит в сторону двери, что чуть покачивалась, пытаясь вернуть равновесие после того как ее так грубо открыли. — Отдохнет и нормально будет. И вышел, прикрывая за собой дверь, оставляя юношу одного, с тяжело дышащим человеком. Юноша провел ладонью, мягко и невесомо, думая о том, что ему действительно нужно больше заниматься и учиться, если он хочет суметь что-то сделать. Цикорий растет там, где умирают большинство. Юноша стоял у стола, разминая в ступке травы и превращая их в смесь. Запах разносился по небольшой темной комнате, в которую свет попадал лишь из большого окна. Рядом стоял его отец, занимаясь тем же, размеренно рассказывая о тех свойствах, что можно получить, если смешать ее с другой. И юноша слушал, внимательно, запоминая и думая над тем, что ему нужно не только изучать что есть, но и пробовать новое. Краем глаза замечая, как по улице проходит знакомый силуэт, и резко разворачиваясь, на лице появляется улыбка, сама собой. — Я ненадолго. Он кидает короткий взгляд на отца, что смотрит, опуская брови, а потом, замечая в окне знакомого человека, кидает неодобрительный взгляд. — Нельзя бросать травы вот так. Мужчина кричит вслед уже вылезшему из окна сыну и почти догнавшему другого человека. Он подбегает и выравнивается с парнем, что чуть замедляется, окидывая того спокойным взглядом, и продолжает идти ровно и спокойно. — Ты знаешь, что есть двери? — А я и не знал, что ты смотрел за мной. — юноша улыбается чуть шире, замечая, как парень перед ним резко отворачивается и прячет свое лицо. — Ты куда идешь? — В храм, а оттуда пойдем раздавать еду. Юноша выпрямился, и улыбка пропала с его лица, он с силой сжал пальцы, впиваясь ногтями в кожу. — Где это будет? Он спросил, решая, что сегодня он закончит с практикой немного пораньше, захватит с собой пару свитков и уйдет их читать туда, где будут раздавать еду. Бессмертник никогда не меняется, оставаясь в том виде, в котором погиб. Бледноватые пальцы мягко касаются черных отросших волос. Проходясь по ним, чувствуя, как ветер и пряди немного щекочут кожу. Парень быстро осматривается по сторонам, прежде чем опуститься перед сидящим на зеленой траве юношей. Он сидел, упираясь спиной о ствол дерева, на коленях лежали руки с немного развернутым свитком, рядом лежали таблички с небрежными записями. Под глазами виднелись синяки от того, что тот упорно работал, искал все, что могло бы поддержать жизнь чуть дольше в чужом теле. Рука медленно соскользнула с волос на щеку, осторожно поглаживая большим пальцем спящего. — Дурак. Он сказал это тихо, но резко почувствовал, как его схватили за запястье. Глаза расширились. Он посмотрел в белые глаза напротив, что лишь притворились спящими. — Вот ведь, обманул, скотина. — Немного. Лицо напротив хитро улыбнулось, руку дергая на себя, вынуждая упасть на него. Притягиваясь ближе. Цикорий раскрывает свой цветок лишь в первую половину дня. Мужчина с черными волосами легким шагом нес в кожаном мешочке на поясе ростки трав, а в руках — пару свитков со своими же записями. Рядом шел другой, все с теми же пепельными волосами, они шли медленно. Не спеша. Разговаривая о своем. О том, как новое сочетание трав помогало лучше справляться с лечением некоторых болезней. О том, что сегодня одному из них нужно не забыть принять свои лекарства и что мужчина с черными волосами будет немного занят днем, ведь к нему придет пациент. Говорили и о том, чем могут заняться вечером, завтра. Говорили о том, что было до этого дня, о храме, который раздражал одного из них слишком сильно. И, распрощавшись по пути, где один пошел в сторону их дома, а другой в сторону храма, они обещали друг другу встретиться вечером. Когда солнце стало садиться, а небо окрашиваться в золотистый, мужчина в храмовых одеяниях привычно открывал дверь дома, входя туда, где постоянно пахло травами, бумагой и цветами. — Я дома, — произносит и прислушивается. В доме слишком тихо. Он проходит дальше, вспоминая, о чем они сегодня говорили, и проходит в комнату, используемую для работы. — Ри. Он обрывается на полуслове, чувствуя, как сердце пропустило удар. А дыхание пропало, голова загудела, а собственное тело резко ослабло, давая знать о том, насколько оно слабо. Он осел на пол, касаясь руками красной лужи, что растеклась слишком сильно, погрузив тело человека с черными волосами в свои объятия. Рот открылся в немом вопросе, и рука потянулась вперед. Дрожит. Касается уже холодной щеки. Как. Почему. Кто. Глаза бегают по комнате, он начинает задыхаться, чувствуя, как сознание становится мутным и он либо сейчас отключится, либо задохнется. Но замечает кусок одеяния. Одеяния, как у него. Одним рывком вперед он хватает уже остывшее тело, прижимая к себе, окрашивая свое тело, руки и одежду в красный. — Прости, прости меня, прости. Он прижимает к себе ближе, сильнее, надеясь, что так сможет вернуть тепло. Но в ответ лишь видит, как рука человека в его руках безвольно падает, касаясь пола. Продолжая шептать слова извинения. Чувствуя, как к коже прижимается холодный металл цепочки, что висела на шее. Цепочки, что он подарил совсем недавно, но она была окрашена в алый цвет. «Юная душа-цикория, готов ли ты отдать свою жизнь нам, взамен на жизнь юной души-бессмертника?» Чужой. Незнакомый голос ворвался в голову. Мужчина напрягся, прислушиваясь. Оглядывая комнату еще раз. Он столько лет служил храму. Богу. И что тот решил ответить? Мужчина слабо ухмыльнулся и улыбнулся. — Давай. «Хорошо, юная душа-цикория» И пальцы на секунду успели сжать тело в руках чуть сильнее. Взглянул на белое лицо. Не боясь и не страшась ничего. Тело пронзила боль. Боль, что ломала кости заживо, разрывая мышцы и кожу, словно перестраивая всю его суть. Боль перехватывает дыхание, но не дает даже произнести тихого звука. Юная душа не осознала, в какой момент оказалась где-то сверху. В белом пространстве. С острой болью и видом внизу. На их дом, на комнату, в которой он был только что. На то, как его тело безвольно упало, а тело человека, чья кровь исписала узорами пол, начало подниматься. По телу прокатилась боль с новой силой, но юная душа старалась смотреть. Смотреть, надеясь, что этот идиот ничего не утворит. Должен был быть готов, ведь тот все равно прожил слишком долго с таким слабым телом. «Их воспоминания о тебе изменятся. Как и о нем. Все, кто знал о его смерти, забудут об этом» Юная душа стиснула зубы, чувствуя, как этот гул в ушах начинает надоедать. — Заткнись. Раздражает гул. Он процедил сквозь зубы, превозмогая боль. Наблюдая, как над телом склоняются. И юная душа отворачивается, зажмуривая глаза. Не в силах смотреть за этим, не в силах видеть это все. Тело прошибает болью. Юная душа не знает, сколько прошло времени, прежде чем боль стала чуть меньше, прежде чем он снова смог посмотреть вниз. Замечая, как мужчина сидит в комнате, окрашенный свитками, на вид слишком старыми, рваными и грязными, будто их вытащили из чьей-то могилы. Юная душа прищуривается, чувствуя, как его собственное зрение стало другим, чуть лучше, чем при жизни. Пытается понять, какую хрень творит человек под ним. Запоздало замечая, что его собственное тело все еще не похоронено. Моргает пару раз, ощущая, как тело продолжает ныть. — Он псих. Господь, я жил с психом. Юная душа проговаривает, ощущая, как что-то впивается в кожу губ, острое. Неприятное. Но он не может даже посмотреть что. Продолжает наблюдать. Не отрываясь, потому что не может. Думая о том, что дать бы пару раз по черному затылку, чтобы тот перестал маяться ерундой и жил, но отчего-то глаза сильно моргают, чувствуя предательскую влагу. И юная душа смотрит дальше. Пока в один из моментов не теряет человека из виду. И не видит его перед собой. Дергается, сначала отскакивая, а потом делает шаг ближе, замечая, что почему-то сильно ниже ростом и что стоящий перед ним человек не видит его. Абсолютно. «Юная душа-бессмертника, ты знаешь, что пытался сделать?» Раздражающий голос раздался вновь. Но в этот раз обращаясь уже к другому. — Думаю, вы в большей степени осведомлены, что именно я пытаюсь сделать. Юная душа прислушивается. Слыша в голосе нотки усталости, надрыва и дрожи, при этом с оставшейся самоуверенностью. — Точнее, что я уже сделал. Голос не отвечает сразу. Молчит. «Ты понесешь за это плату» — Удиви. «Истинно душа-отступница» Мужчина почувствовал, как по телу стали прорастать цветки. Цветки бессмертника. Вырастающие прямо из кожи. «Ведьма цветка бессмертника. Ты не будешь иметь возможности умереть и навсегда будешь связан с юной душой-цикория, чья душа будет перерождаться из раза в раз.» И тело, из которого проросли цветки золотистого цвета, погрузилось в сон. Медленный. Тягучий. Темный. Чтобы открыть глаза и увидеть, что он стоит на земле. На зеленой траве, и его волосы медленно развеваются на ветру. Он увидит впереди знакомого юношу, с бледной кожей, но с блеском в глазах, явно теплого, и на лице появится легкая улыбка. «Эту жизнь душа-цикория проживет долго» Мужчина сделал шаг вперед, протягивая руку, пытаясь прикоснуться. «Но в этой жизни тебя больше не существует» Человек, к которому тянулась рука, прошел мимо, даже не замечая и не ощущая присутствия рядом. Оставляя для мужчины возможность лишь смотреть вслед. Это были последние слова, что он услышал. И другие он услышит лишь через тысячи лет. Бессмертник используют для лечения ран. Мужчина продолжил жить эту жизнь, став незаметной тенью, что с улыбкой наблюдала за каждым прожитым днем. Он продолжил изучать травы, лекарства, ощущая, что меньше нуждается во сне и еде с водой, хотя полностью отказаться от них не мог. День за днем проходили незаметно для двух людей, где один так никогда не смог сказать «я рядом», а второй никогда не узнал этого, прожив, как голос и обещал, долгую жизнь. Долгую и одинокую. Умерев тихой и спокойной смертью. Во сне. Думая, что никто не видит. Но, как и много лет, в тени стоял мужчина, провожающий чужую душу. Еще не зная, что через десяток лет он встретит в другом месте, на другой земле, человека, чья внешность и голос отличались слишком сильно. Но этот характер, поведение, манера… душа. Окажется той, ради кого он теперь вынужден жить вечность. Этот человек позовет его. Не по имени, а просто что-то спросить. Потому что тот не будет знать имени. Не будет помнить ничего, что было в прошлый раз. И это свяжет их снова. Заново. Новой жизнью, но старыми узами, что проживут эту жизнь вместе. Иначе. По-другому. Но до старости одного из них. До старости, где один уже будет уходить не в одинокой тишине. Бессмертник не имеет запаха, остается прекрасным даже высушенным. Способный лишь осыпаться и становиться крошкой на столе. Они встретятся вновь. Новое лицо, новое имя, новая внешность, дом. И снова все по новой. Встреча, жизнь, смерть. И один ждет другого. Встреча, жизнь, смерть. Встреча, жизнь, смерть. На шестой раз он попробует уйти жить там, где не должно быть людей. Не потому что не хотел увидеть вновь, а потому что не мог видеть конец. Не мог видеть глаза, смотря в которые он уже заранее видит смерть. Смерть и ожидание, что следует за ней. И даже так он не смог спрятаться. В случайной одиночной встрече он снова и снова падал в эту бездну, не способный выбраться со дна и вздохнуть грудью воздух. Жизнь. Смерть. Он решил попробовать видеть в этом плюсы. Может, ожидание и было тяжелым, может, каждый раз видеть, как дорогой человек умирает на руках, — трудно. Но ведь он знал, знал, что каждый раз тот вернется. Другим. Но все тем же. На двенадцатый раз, стоя в комнате с телом, из которого медленно уходила жизнь. Он попробовал оборвать свою. В той самой комнате, где закончилась тринадцатая жизнь. Ничего не вышло. Ни в первый раз. Ни во второй. Ни в третий. Сидя у реки, он смотрел на свои собственные руки, что дрожали. — С вами все хорошо? Сзади раздался голос, мягкий и спокойный, в этот раз женский и мелодичный. Сердце пропустило удар. Он хотел кричать. Громко. Ощущая, как его собственное сознание теряется. Как путаются мысли. Пошла тринадцатая жизнь. После которой он перестал считать, перестал различать лица, что сидят перед ним, голоса и жизни, периодически путаясь и говоря с человеком о том, что между ними было когда-то давным-давно. — Мы никогда этого не делали. Лицо смотрело с прищуром. — Разве? И мужчина правда не знал, ведь делали. Но в этой жизни. Или прошлой. А может, ему это и вовсе снилось. Четырнадцатая. Люди менялись. Одни за другими. Он видел падения великих людей и государств, видел болезни и войны. Пятнадцатая. Он помогал и лечил, привносил новшества в мир, пытаясь жить и ждать. Ждать каждый раз роковую встречу. Постепенно смиряясь со своей судьбой. Свыкаясь с мыслью вечного ожидания. И в душе поселяется покой. Не душевный. Тот, где бессмертник клянется вечно помнить и вечно ждать, как в последней и единственной доступной форме любви и преданности. Пока цикорий будет прорастать вновь и вновь на земле, где ничего не растет. Шестнадцатая, семнадцатая, восемнадцатая….