Самый редкий цветок

- Разве ты не рад? Рука грубо нацепила ему серьгу, золотой иглой застежки пробив Юнхо мочку. Юнхо изнутри закусил, чтобы сдержать стон боли. Пусть так, конечно, чем все еще чужие и такие неприятные руки шарят у него под домашними одеждами, хотя в последнее время нелюбимый супруг к нему заметно охладел. Теперь Юнхо был постоянно заперт в своей спаленке как все эти красавицы из сказок, что ему когда-то еще нянюшка рассказывала. Только всех этих красавиц спасали обычно прекрасные собой умелые воители, которые потом оказывались еще и скрывающимися императорскими сыновьями. А он, хоть и старался изо всех сил, но ни на одну из них так и не выходил похожим. Юнхо давно узнал, что сказок в жизни смертной не бывает, и все чудища из них, и волшебники, и воители такие же выдумки, как те, что рассказывал своей жене главной поварихе госпоже Пун их главный конюший, который постоянно выдумывал на ходу разные причины почему выданное ему жалование до семейного кошеля не доходило (а оседало в трактире в трех улицах от господского дома, но кто скажет про такое?). Юнхо знал о таких вещах, потому что в господском доме сменилось не одно уже пришлое поколение слуг и слуги нынешние видели в нем пустое место или красивую господскую игрушку - именно этого и добивался годами его нелюбимый супруг. Поэтому Юнхо твердо стоял на земле, стараясь не держаться за надежды и сказки, помня, что вся его теперь ценность, как и у всякого омеги, хранится в его лоне и в том, что из него можно заполучить. До первой его течки полноценно лечь с ним недорогой его сердцу муж не мог. И окажись Юнхо в семье простолюдинов, то вряд ли бы того такие условности остановили. Но господин Ву входил в императорскую купеческую гильдию, где был отмечен вторым рангом - максимальный ранг, который могли выходцы не из благородных домой. А правила были таковы, что императорский верховный лекарь господин Ли осматривал всех омег из высшего и среднего сословий, что не вошли в свою пору, раз в полгода. И жалобы выслушивал, если они имелись на текущих мужей или жен. Таков был порядок, потому что любимейшая наложница деда нынешней императрицы была продана совсем еще девочкой прежним владельцам и была выкуплена в гарем императорский уже в более взрослом возрасте. Император был пленен ее пением и кротким нежным лицом. Только родить сына или дочь красавица Ы так и не смогла, поскольку человек, что купил ее для своего гарема до императора, позволил себе ложиться с ней до начала течки - омега на то и омега, чтобы услаждать собой альф. Познав такое горе, император начал пересматривать отношение к омегам и его внучка, нынешняя Императрица Ким, довела его идеи до конца, распустив все гаремы сразу же, как избавилась на совершеннолетие от опеки. Юнхо знал - его нелюбимого мужа, купца второго ранга Ву такой порядок вещей злит. Но выбирая между бесчестьем и воздержанием купец Ву был вынужден выбрать второе. Оттого и срывал злость свою на нем, хотя корней ее Юнхо не понимал - всяко красавицы в увеселительных заведениях были прекраснее его и куда искуснее в утехах. Юнхо знал - вся его ценность крылась в лоне да в происхождении. Ведь до того, как разориться, его род отсылал старших детей и даже младших в императорский двор и был пожалован за это благородными званиями Силлы. Но после упразднения гаремов все наложницы и омеги были отпущены в свои семьи из императорского дворца, с пожалованными титулами и щедрыми дарами, чтобы между императорским и их родами не возникло недопонимания и обид. Такое случалось редко - императоры и императрицы правящего рода всегда были альфами и всегда кичились своей плодовитостью. Но Императрица Дженни решила, что подтверждать ей ничего не нужно. В былые времена, его родители могли бы просить принять Юнхо следом за братом в императорский гарем и за это получили бы поддержку от фамилии. Так Юнхо и оказался в семье купца Ву. - Господин сердца моего, - Юнхо старался говорить как можно тише, потому что знал как его глубокий голос раздражает мужа, - как я могу не радоваться всем знакам внимания, которыми вы меня одариваете? - Тогда почему у тебя между ног все еще сухо, бесполезное ты отродье, - выплюнул с раздражением купец Ву, а потом швырнул Юнхо прямо в лицо ожерелье вместе с браслетами. От обиды у Юнхо вспыхнули щеки, но он лишь скромно опустил свой взгляд. Конечно же супруг его имел полное право злиться на него и быть Юнхо изрядно недовольным. - Двадцать четыре весны увидел, а толку с тебя, - супруг покачал головой, - и вернуть тебя без позора уже не выйдет. - Все омеги нашего рода очень поздно созревали. От того и оказывались в положении вторых жен или старших наложниц. - Только других жен кроме тебя у меня и нет. А что до наложниц, - купец Ву криво усмехнулся, - а может и стоит завести кого. Если к концу следующего месяца за ум не возьмешься. И если для его нелюбимого мужа это звучало угрозой, то Юнхо - обещало надежду. Надежду на то, что крохотные шансы вырваться из его золоченой деревянной клетки еще у него оставались. - Я буду стараться, - прошептал он, покорно опустив взгляд. Пусть все внутри него и переворачивалось от радости и от робкой надежды, в открытую своих чувств Юнхо проявлять не мог. Слишком боялся того, что может за этим его настигнуть - норов у его супруга даже для альфы был слишком крут и горяч. Силла встретила их равнодушием и туманом. Минги поплотнее закутался в свой подбитый мехом плащ и с горечью подумал о том, что чем дольше он бывал в разлуке с родными землями, тем тяжелее было ему сюда возвращаться. Жизнь купца высшего ранга была полна опасностей и испытаний, но только в чужих краях он чувствовал себя свободнее. На чужестранных торговцев всегда смотрели с любопытством: книжники приглашали их к себе, чтобы расспросить о нравах и жизни в их землях, местный торговый люди торопился заключить долгосрочные сделки. Даже местные правители приглашали посетить свои дворцы, и Минги это удивляло больше всего остального: в Силле он не видел ни единой прижизненной для себя возможности даже вступить на порог императорского внутреннего дворца. Люди севера и люди юга были открыты сердцем. Да даже соседи из Ниппона казались куда приветливее сородичей. Раньше он слышал, что все было иначе в Силле. Но эпохи прошли одна за другой и там, где царили смех и веселье поселилась почтительная тишина. Оглядываясь на татуированных моряков и работников пристаней в пестрых штопаных рабочих одеждах, что сновали туда сюда босиком, Минги позволил себе в последний раз насладиться свободой, о которой ему вскоре придется позабыть. Его загорелое лицо заставит не одного благородного мужа Силл поджать презрительно губы - в родной земле до сих пор в почете была белокожесть. Еще одна причина не любить благородным домам взошедшую на трон императрицу - мало того, что женщина, так еще и чумазая. - Вижу, что мы даже до дома не добрались, а ты уже хмуришься, - Субин рядом продолжал зевать во весь рот и даже не пытался прикрыться ладонью, и Минги подумал, что не одному ему будет тяжело привыкать заново жить по родным обычаям, но это его почему-то не радовало совсем. - Снова хен будет сватать мне невест. - Невест? - Субин приподнял удивленно брови и Минги с трудом удержался от того, чтобы не ткнуть его в плечо кулаком. Мужчины-омеги редко годились на роль примерных первых супругов. Куда почетнее было связаться узами брака с омегой или девушкой-бетой. Было лишь несколько родов, откуда омеги брались первыми супругами, но все они давно были связаны с императорским двором. Хотя все в семье Чхве знали, что во время восхождения Императрицы на трон, одного из омег семьи Чон, знатной, но обедневшей, отдали в род купеческий почти ребенком и хена это изрядно возмутило. Он не винил его родителей, но никто на это повлиять тогда не мог - Императрицу пытались связывать по рукам и ногам старыми традициями придворные, а брат Чона-младшего, занимал слишком низкое место при дворе вместе со своим мужем, чтобы обратиться за помощью к ней напрямую. - Невест, - с нажимом повторил Минги, и Субин насмешливо прицокнул языком. - Ладно, - сказал он, - дорогой брат, храни свои тайны и я буду охранять их вместе с тобой. - Все наши братья нашли себе супругов-омег. Даже ты. Вот хен и пытается разбить это проклятие. Столько пересудов за спиной о семьи Чхве за спиной у него. - Что удивительно, ведь Джонхан-щщи тоже вроде как омега... Если ничего не изменилось за время нашего отсутствия. Ведь ты поэтому убегаешь из дома? Чтобы без тебя тебя не женили? Сынчоль-хен знает, что ты хорошо воспитан, отказать ему не сможешь, а слезы девушек ты ненавидишь больше всего на свете... - Не продолжай. Я не убегаю. У меня есть работа и кто-то должен ее делать. Ты ведь невнимательный у нас такой, Субин-и. О каком торговом ремесле с тобой речь вести можно, если ты даже малышне в Аддисе даешь себя облапошить на леденцы? Минги всегда ругали за его честность и правоту, потому что она могла человека и обидеть, только вот Субина ничем пробить было нельзя. - Надо было их порадовать и преподать ценный урок. Что не каждая сделка может быть и обязана быть честной. - Сам бы ты пользовался своими уроками, а. Субин только усмехнулся. - Мои уроки подходят всем, кроме меня. Но таков путь каждого учителя. Кто еще лучше разберет с тобой все твои ошибки чем тот, кто совершил их не раз? - Идем, - Минги пошлепал его по животу, - заглянем в трактир, а то я проголодался. - Ты слишком уродлив и жирен. Поэтому твое внутренняя сущность омеги остается настолько неразвитой - ни один альфа не увидит тебя достойным своей пары, и тем более тем, за кого стоит бороться, тем, кого стоит как можно скорее пометить, - госпожа Шун постучала пальцев по своим губам, задумчиво глядя на Юнхо, который пытался изо всех сил не сжаться под ее жестким взглядом и не прикрыться. - Вам стоит вернуть его родителям, господин Ву, и выставить им счет за все потраченные на его содержание деньги. Этот омега суше придорожной канавы во второй месяц лета, вот что я вам скажу. - К сожалению, я советовался с юристом и это совсем невозможно, - его нелюбимый супруг покачал головой. Его взгляд равнодушно скользнул по обнаженному Юнхо, который застыл в центре смотровых покоев, пытаясь не горбиться, - сделка обратной силы не имеет. Если омега остается... - его губы скривились, - сух, то это от того, что альфа делает недостаточно, а не потому, что такова его природа. К тому же, его старший брат носит в себе уже третьего ребенка. - Тогда, - сказала госпожа Шун, обходя Юнхо, - остается лишь единственный способ. С этими словами она отвесила Юнхо ощутимый шлепок по заднице и тот, не сдержавшись, вздрогнул от него всем телом. Внутри у Юнхо все еще дергало от пальцев госпожи Шун, потому что та год за годом только так и проверяла - здоров ли он. И там, где императорский лекарь обходился вопросами и продавливанием живота через тонкую нижнюю рубашку, эта женщина с выкрашенными в черный зубами и веками, обходилась с ним словно с племенной кобылой. Хотя к племенным кобылам было и то лучше отношение. - Вам надо его развязать. Господин Ву медленно моргнул. И когда до него дошел смысл ее слов, то его лица словно отхлынули все краски. - Это... - Господин Ву, - на ее тонких губах заиграла змеиная улыбка и запах орехов и сырой земли повис над госпожой Шун плотным коконом, забив ноздри Юнхо, - вы взяли этого омегу в десять весен в свой дом. И должны были лечь, если бы он не был порчен, спустя четыре года. Однако прошло четырнадцать лет, и у вас за спиной все громче слышен раздраженный шепот. Как купец вашего ранга может добиться продвижения дальше и сдать экзамен на высокородность, если он не способен договориться со своим единственным супругом? И наложницу взять, пока он, - губы ее презрительно скривились, - не понесет - тоже не можете. Такой удар по вашей репутации будет снова нанесен. В то время как клан Чхве... - Клан Чхве, - перебил ее его нелюбимый супруг, - плодятся как мухи на гнилом мясе. Вы выбрали очень плохой пример. - Я просто хочу, чтобы вы открыли глаза на то, что чем больше проходит времени, тем меньше шансов у успеха нашего предприятия. Нам нужна была императорская кровь... Она осеклась и бросила взгляд на Юнхо, словно только заметив, что он здесь, с ними. - Оденься, - бросила она ему зло сверкнув глазами, - и можешь проваливать. Юнхо, путаясь в завязках тонких нижних штанов и рубашки, принялся торопливо одеваться под молчаливыми взглядами целительницы и супруга. Кажется, что он чуть не услышал то, что слышать был не должен, но пока запретил себе об этом размышлять. Его грудь изнутри словно стягивало железными обручами от наступавшего на него страха. Теперь было ясно, что господин Ву взял его не только ради потомства и знатности, но и по иным причинам, о которых Юнхо не хотелось сейчас задумываться, потому что в его внутренности от мыслей о них начинала словно заползать ледяная вода. Он думал, что терпению его супруга придет конец и его отправят обратно к родителям. Но сейчас понимал, что возможное бесчестье купца Ву сберегло его семью от страшной долговой кабалы - если бы у того была возможность, то Юнхо не сомневался - он бы воспользовался советом госпожи Шун и выставил родителям счета, которые они не смогли бы оплатить и им пришлось бы заложить землю и дом. Все же его нелюбимый супруг был очень жестоким человеком. Хоть и тщательно это скрывал. Родное поместье встретило их суматохой, и Минги это совсем не понравилось. На лице у Субина, когда он передавал поводья своего скакуна главному конюшему, тоже отразилось замешательство - он явно тоже не ожидал подобного приема. - Младший господин Чхве, младший господин Сон, - их няня появилась словно из-под земли. Ее лицо было покрыто испариной от торопливого шага, в руках она держала две шкатулки с готовыми рисовыми пирожками, - как же хорошо, что вы появились, потому что старший господин Чхве начал уже волноваться. - Что случилось, нянюшка? - мягко спросил женщину Минги, внутренне надеясь, что суть происходящего ну никак не связана с тем, что Сынчолю надоело ждать, когда он образумится или определиться, и он сделал то, что обещал еще в прошлую осень - собрал всех знатных невест Силлы-столицы и ближайших провинций и решил поставить Минги перед выбором сразу, как его ноги ступят на благословенные богами красные земли Силлы-страны. - Второй принц Ким и его супруг посетили нас. Второй принц Ким наслышан о вашем путешествии на самый дальний юг, что отдален от нас сверкающими водами, в земли Королевы Фату. А вы сами знаете, как он любит путешествовать и еще больше - слушать рассказы о землях, в которых он не бывал. Разумеется, Минги про это знал как никто другой. Ким Мингю - тот, кого видели главным претендентом на престол Силлы, пока доверенные лица почившего императора не сообщили настоящий пол первой принцессы Дженни и его старшей сестры, был старинным другом Чхве Сынчоля и очень часто втайне посещал поместье клана Чхве. Пусть времена, когда Силла воевала со всем миром вокруг себя, давно минули, но традиции этих времен продолжали жить в ее сыновьях и дочерях. Каждый род по-прежнему отдавал старшего сына или дочь подходящего пола на год службы на границах страны. На этот год все условности происхождения смывались между ними. Имели значения только ранги, получаемые в зависимости от службы. Кто-то оставался в императорской армии, кто-то, как Чхве Сынчоль, возвращался обратно, потому что таков был долг старшего наследника после смерти родителей - встать во главе своего рода и хранить его. Чхве Сынчоль и Ким Мингю плечом к плечу сражались с дикими тварями Бездн, спали на холодной земле под одним плащом и скоро стали друг другу считай, что братьями. Установить кровные узы мешало лишь то, что Ким Мингю как член императорской фамилии имел право проливать кровь только в честном бою. В другое время, Минги бы обрадовался посещению их Ким Мингю, потому что второй принц любил беседовать с ним о самых разных вещах. Но сегодня его сердце почему-то сжалось от тревоги. - Визит все равно внезапен, - отметил он между делом. Они всегда очень были откровенны с их нянюшкой, которая помогала матери братьев, старшей госпоже Чхве, воспитывать их и единственную ее дочь. Бабушек и дедушек они не застали, потому что их жизни унесла Черная Кровь, поэтому невысокая смуглая бета вскоре стала для них как бабушка. К ней всегда было можно в детстве прийти и за утешением, и за лакомствами, чем по-прежнему продолжал злоупотреблять их Санни. - Вы правильно отметили, - кивнула няня, - второй принц не любит докучать людям своими посещениями, потому что не каждый готов организовать прием соответствующий его статусу, даже если это - неформальная встреча. Поэтому я тоже гадаю, с чем это может быть связано. С ним и его первый супруг, что делает этот визит официальным, хотя и принц просил отнестись к нему как к обычному, но если мы не будем следовать традициям, то пойдут пересуды... Сказав это, она тяжело вздохнула. - Мне надо идти. Я распорядилась приготовить вам сменные одежды и купальню, но не уверена, что вы успеете должно освежиться перед трапезой. - Все хорошо, нянюшка, - успокоил ее Субин, - обойдемся сменой одежды и обтираниями. В море столько воды, что сложно быть на корабле грязным. - Ах, молодой господин! Все вы шутите шутки ваши. - Но вы продолжаете над ними улыбаться, - сказал на это Субин, - значит все не зря. - Мне эта суета не по душе, - честно признался Минги, - чую, что здесь что-то неладное. Второй принц Ким Мингю себе такого никогда ранее не позволял. Зная, как он уважает хена, он бы не стал его так утруждать. - Ага, а тут еще и он не один, а с супругом. А я слышал в трактире, что те ожидают уже третьего ребенка, в то время, как Императрица даже не пытается выбрать себе супругу или супруга. - Тебе лучше не пересказывать то, что ты слышишь в трактирах. Еще чего получим обвинения в роспуске порочащих императорскую фамилию слухах, - строго сказал Минги, но Субин лишь тяжело вздохнул. - Слухи распускаются и без нас, дорогой брат. Что же, Минги с этим было сложно очень поспорить. Женщина напротив скрыта в тенях, но Юнхо отчего-то все равно видит кровавые провалы вместо глаз и черные замазанные зубы. От нее тянет сладковатым и от этого запаха Юнхо начинает тошнить. Он забивается в самый угол своей постели, пытаясь вспомнить хоть одну охранную мантру, которым его успела научить бабушка перед своей смертью. Женщина скалится в ответ на его жалкие попытки от нее защититься. - Младший сын младшей дочери, - слова булькают в горле, и Юнхо зажимает себе руками рот. Если бы он был еще в родном доме, то закричал бы. Но он в доме своего супруга и изо всех сил пытается не привлекать к себе лишнего внимания. Его забрали слишком рано - сейчас глаза Юнхо видят только его двенадцатую весну - даже для постельных забав, потому что ни для чего другого омеги до своей первой течки и не подходят. И ему так страшно быть в этом холодном и полупустом доме, так мало похожем на дом своей семьи, что Юнхо ведет себя здесь тише мыши. - Ты слышишь меня, - она смеется и в воздуха разливается сильнее запах гниения, - хорошо. Слушай меня внимательно. Я заберу твое сердце. Ты сам откроешь мне в него дверь. Запомни это хорошо, потому что ты - мой и только мой. И ничей боле. Крик застыл у него в горле, когда Юнхо с усилием открыл глаза, комкая пальцами край расшитого одеяла. Сердце колотилось в груди так, что ему было больно. Опять проклятый сон о том, чего не должно было с ним быть, но все-таки было. Лучше бы он оставался кошмаром, но Юнхо до сих пор помнил, как утром на том месте, где сидела эта пугающая женщина, нашел черные пятна плесени. Кем она была? В его распоряжении всегда была огромная библиотека, которую собрала семья его супруга со всех стран, в которых бывали ее корабли, но даже среди этого множества книг, повествующих о разных далеких землях и чудовищах, что в них обитали, Юнхо не смог найти никого на нее похожего или подобного ей. Оставалось только смириться с тем, что эта женщина будет теперь навечно жить безымянным чудовищем в его памяти. Но в его жизни продолжали существовать вещи и куда страшнее. После осмотра супруг завел его в свой кабинет, а потом, придирчиво осмотрев, процедил сквозь зубы: - Ты же знаешь, что омега может понести и как обычная женщина-бета? Течки только делают то, что несет вам боль обычным способом, более выносимым. Я прислушался к совету госпожи Шун. И если к концу года тебе не удастся порадовать меня ребенком, то я отправлю тебя в монастырь. Лучше жить несчастным глупцом, уличившего свою омегу в разврате, чем тем, кто не смог заставить ее плодоносить. Вряд ли после такого твою семью, мой цветочек, продолжат вносить в книги императорских линий. Так что подумай как следует над тем, какое будущее ты выберешь. Невинность в двадцать четыре годна лишь для обривших голову. Для омеги это клеймо, которое ничем не смыть. Юнхо только опустил голову и отвел взгляд в сторону, надеясь, что его муж не сочтет это за дерзость. И если раньше он ломал все голову, что кроме страха перед императорской семьей заставляет купца Ву удерживать его рядом с собой, то после услышанного им обрывка разговора, Юнхо понимал, что причины для этого всего куда более весомые. По каким-то причинам супругу был нужен ребенок только от него. И теперь он начинал терять терпение. Сидя на разворошенной постели, Юнхо обхватил колени, притянув их к груди, и сцепил пальцы. В темноте ночи он как никогда раньше ощущал себя брошенным и одиноким, но по-крайней мере Юнхо хотя бы в такие часы был свободен. Он снова вспомнил тяжелый и душный летний день, случившийся множество лет назад. Наверное, его последний счастливый день. Вспомнил чужие пальцы, ласково сжимающие его. А потом его память услужливо подбросила все те равнодушные взгляды раскосых темных глаз, что Юнхо получал на всех церемониях и императорских праздниках, где был обязан сопровождать своего нелюбимого супруга. Сердце снова полоснуло болью и он с силой ущипнул себя за живот, чтобы вырваться из пустых мечтаний. Они были детьми. Детские обещания ничего не значат. Мне надо сбежать, подумал Юнхо вдруг и даже не ужаснулся таким мыслям. Да, ему надо было бежать отсюда и как можно скорее, потому что будущее теперь Юнхо пугало еще больше - он чувствовал себя фишкой в партии “замков”, которую разыгрывали невидимые фигуры. И если раньше он все еще мог воображать себе то, как сдавшись купец отпускает его на все четыре стороны или отпускает к родителям домой, то теперь подобные варианты были для него невозможны. Ему надо было найти способ сбежать и у Юнхо внезапно появилась идея. Он должен был сопровождать супруга для посещения ежегодных Скачек Фортуны. Люда на них собиралось всегда много, на них приходили все жители Силлы-города, от мала и до велика. Да еще стекались люди из провинций и даже гости из соседних краев. Сбежать из опостылевшего ему поместья Ву Юнхо не смог бы. А вот потеряться в толпе... Это действительно стоило попробовать сделать. Его волнения утихли быстро, потому что как Минги и думал, второй принц и его супруг решили навестить Чхве Сынчоля в день их с Субином возвращения, чтобы послушать рассказы о дальних землях и особенно интересовало их Королевство Лебедей. До королевства, которым правила Сиятельный Лебедь Фату, могло добраться не каждое судно. Только лучшие штурманы могли провести корабль по опасным водам, кишевшим огромными морскими тварями и вооруженными до зубов пиратами. К тому же, рассказы об огромных морских смерчах оказались не страшилками для мелюзги, которую пытались удержать родители в портовых городах дома. Минги видел их собственными глазами. Водяные смерчи, рассказывал он, выше гор. Перед их появлением становится очень темно, словно на море мгновенно опускается беззвездная ночь. Второй принц слушал его рассказ слишком внимательно, и у Минги стали закрадываться подозрения, что может быть Ким Мингю двигало не просто любопытство. И его первый (и навсегда единственный) супруг Чон Вону слушал рассказ Минги с не меньшим интересом. Минги не часто видел близких императорской семьи и глядя на супруга второго принца, он понимал, почему род Чон еще со времен до-Силлы называли домом императриц. У Чона Вону было открытое умное лицо. Его красота была не броской, но изящной. Даже если и нельзя было углядеть ее кому-то с первого раза, то потом она раскрывалась как нежный утренний цветок. Согласно внутренним правилам, принц не мог взять в первые супруги омегу-мужчину, но Ким Мингю был упрям и не собирался оставлять Чон Вону своим в лучшем случае консортом. За это ему пришлось отказаться от части привилегий - их дети оставались частью императорской семьи, но их ранг наследования понижался до самого низкого уровня. Но глядя на то, как второй принц сжимает легонько пальцы своего супруга, и с какой улыбкой тот на него смотрит, Минги подумал, что для себя Ким Мингю ничего не потерял. Последние пять поколений трон Силлы не нес ничего хорошего тем, кто его занимал. - Значит, в землях Королевы Фату царит свобода? Минги чуть не подавился вином, потому что меньше всего ожидал подобного вопроса от Ким Мингю после своего рассказа об охоте на огромную морскую черепаху, в которой он участвовал вместе с ближними девами Королевы. - У них иные обычаи. Но да, омеги сами выбирают себе супругов. А могут и никого не выбирать. У альфы может быть столько омег, сколько он может содержать безбедно, но все омеги и дети их равны между собой. И пусть королевством правит Сияющий Лебедь Фату, все решения и законы она принимает только после выбора, который проводится среди всех глав кланов и родов Королевства и учитываются голоса даже незнатных семей. - Звучит слишком удивительно, чтобы быть правдой, - пробормотал Сынчоль. Брови Субина чуть приподнялись от удивления - если уж их старший брат так проявляет изумление, то значит этот факт действительно необычны. Для Минги же такой порядок казался правильным и логичным - в его глазах Королевство Фату по своим законам превосходило их родную Силлу на несколько лет, если не десятилетий. Императрица пыталась менять устоявшиеся законы и обычаи, но те поддавались со скрипом. - И тем не менее, это - чистая правда, - заверил он всех за столом. - Моя сиятельная сестра, да будут долги ее годы, давно хотела отправить послов к Королеве Фату. Но у нас не было доверенных лиц... Тех, кто действительно там побывал, а не просто рассказывал то, что слышал в портовых кабаках о тех землях. Внутри у Минги все задрожало, когда он понял, что кажется второй принц предлагает ему стать сопровождающим для посольского корабля Императрицы Дженни. Это была слишком большая ответственность, пусть даже Минги и не был штурманом. Субин рядом с ним аж выпрямился, хотя до этого изо всех сил словно пытался не клевать носом, потому что после вкусной домашней пищи и хорошего вина, его начало клонить в сон. - Если вы хотите, чтобы я собрал корабль, то для меня это, - Минги упер кулаки в пол рядом с собой и низко поклонился, - огромная честь. - И вам понадобится скорее всего писарь и переводчик, - заговорил тут Чон Вону, - у моего младшего брата большой талант к языкам, а что до хроник, то он содержит в порядке самую большую библиотеку после императорской во всей Силле в идеальном порядке. Минги с трудом сдержался от того, чтобы не нахмуриться. Он понял, о ком говорит Чон Вону. Неудачная была идея предлагать кандидатуру Чон Юнхо ему. И в этот момент Сынчоль очень строго посмотрел на него, чуть сдвинув брови. Минги прекрасно знал этот взгляд хена - Сынчоль всегда так смотрел на него когда хотел, чтобы Минги не давал воли своему характеру, так как ставки были очень высоки. Что происходит? подумал удивленно Минги. Но и Сынчоль, и принц терпеливо ждали от него ответа. Минги широко улыбнулся, надеясь, что это поможет ему скрыть замешательство, и сказал: - Конечно, почему нет? Обычно Юнхо ненавидел посещение любых мест, которые требовали от него сопровождать его нелюбимого супруга. Считалось, что не созревшие омеги не могут испытывать месячных недомоганий, поэтому Юнхо даже не мог вымолить себе возможность остаться дома, когда ему это было необходимо. На всех ужинах и обедах, торжественных сезонных церемониях и поэтических вечерах все видели его как красивое украшение к его мрачному альфе-мужу. Чон Юнхо благодаря своей крови и роду был тем самым ключиком, что отпирал любые запертые ранее перед купцом Ву двери, двери, которые не могли отворить ему не деньги, ни связи. Поэтому Юнхо не было другого выбора, как следовать за ним. Он ненавидел скачки, потому что обычно не только люди из знатных родов Силлы, но и те, кому довелось родиться в семьях с жидкой кровью, смотрели на него так, как всегда смотрели на омег, еще не успевших подарить своему спутнику или спутнице ребенка. В Юнхо видели только его большие глаза, сияющие волосы и красивое бледное по последней моде лицо. Все видели в нем его красоту, он обязан был ублажать чужие взгляды, дарить людям, которые ничего не знали о том, какой Юнхо на самом деле, мечтания о себе. Они пытались рассмотреть очертание его тела под одеждами и представляли себя на месте его супруга: это не купец Ву, а они в своих мечтаниях развязывали пояс и подтаскивали Юнхо за щиколотку к краю крепкого ложа. Они видели в нем глупую и не способную ничего в своей жизни без своего альфы омегу, красивую фарфоровую куклу, которую зачем-то оживили... И это должно было помочь Юнхо сбежать. Все эти годы он обворовывал своего мужа и не испытывал ни капли раскаянья за это. Было ли грехом забирать что-то не такое уж и ценное у того, кто украл себе твою жизнь? Нет, конечно же, нелюбимый супруг его выкупил... Но Юнхо знал, что если бы родители не оказались в неоплатном долгу, если бы его папа не заболел, то они бы никогда не отдали его такому человеку, как его супруг. Таковы были традиции его клана. Старшие дети принадлежали Императорскому Дому. Но все остальные - принадлежали сами себе. В его семье шепотом, потому что сама история об этом была официально стерта из всех хроник Силлы, что когда-то их род правил одним из маленьких королевств, которое поглотила Силла. Вместо того, чтобы по традиции полностью уничтожить поверженный императорский род, далекий предок нынешней Императрицы установил это правило - ведь только старшие дети имели право по старым законам исчезнувшего королевства взойти на трон. Забирая старших детей в императорскую семью, тот древний император не только мирно решал проблемы с возможным бунтом на захваченной им земле, но и укреплял свой род. Поэтому родители никогда бы не продали Юнхо как скот. Им просто не оставили выбора. К тому же Юнхо как и полагалось благочестивому сыну не мог позволить впасть его родителям в такое ужасное бесчестье, как распродать все до последней нитки ростовщикам. Поэтому он сам попросил их отдать его тому, кто закрыл бы все их долги. Юнхо научился читать рано, потому что ему всегда было мало сказок, которые рассказывала ему его старая нянюшка. К тому же, она сама засыпала раньше его самого, так и не рассказав историю до конца, но Юнхо, как и полагалось хорошему сыну и младшему господину, не только не сердился на нее, но и всячески оберегал - в конце концов, она воспитывала еще его матушку. И в книгах все заканчивалось хорошо. Все всегда заканчивалось хорошо, ведь сердце альфы всегда давало слабину перед добродетелью и жертвенностью омеги. К сожалению у его нелюбимого мужа не было сердце. Но теперь у него не было и двадцати ценных черных алмазов. А скоро не будет и самого Юнхо. Поэтому этим днем улыбки и скромные взгляды в ответ на приветствия Юнхо давались с такой легкостью - он знал, что скоро это все для него наконец закончится. Силла была удушающе большим городом. Дома в несколько этажей. Храмовые кварталы. Императорский город, занимавший весь берг правой стороны реки Хваа. Силла впитала в себя как кровь, так и истории всех тех, кого захватывала. Семьи мешались друг с другом, боги меняли имена, шаманские песни дописывались и переписывались. Лишь последние два века Силла, наконец, остановилась. Вернее, ее остановили. Северяне. Теперь Силла была похожа на лоскутный шаманский плащ, к добру это было или нет. Скачки Доброй Фортуны были единственным временем года, когда стирались все различия между жителями Силлы. Оставался только Император и его народ. В этот день врата Храма Восьмерых отворялись, впуская в храмовый высокий квартал всех, кто хотел посмотреть на скачки. Огромная Арена Огня при нем была по легендам дарована императорской династии самими Царями Десяти Царств Смерти и вмещала себя несколько десятков тысяч человек. Когда век назад сильное землетрясение чуть не раскололо город на множество кусков, только Арена устояла нетронутой. Как и все моряки, Минги не верил в божеств. Только в удачу и правильно проложенные курсы. Но Арена все равно заставляла его задуматься о многом, когда он ее посещал. Но, к сожалению, сейчас его мысли были заняты совсем не Ареной. - Я думаю, что хен просто шутил, - сказал ему Субин, пока они прохаживались между торговых рядов в поисках закусок, которые можно было взять с собой на их места, чтобы наблюдение за скачками стало еще интереснее. - А мне казалось, что он был серьезен. Иди и знакомься с придворными дамами, ты последний в своем роде и должен оставить наследника перед своим путешествием. Дамами, - Минги фыркнул, - они все...старше меня, потому что с детства росли с Императрицей и были ее подругами. Как я могу первым знакомиться с нуной? Это - невежливо. - То есть, ты не стал бы знакомиться с юной госпожой младше себя? - Только если бы рядом с ней были ее родители, а иначе это совсем неприлично, - Минги нахмурился, потому что ему не нравились отчего-то расспросы Субина, - и нет, я бы не стал искать знакомства с госпожой младше себя. Супруги должны быть равны друг другу во всем. - А с омегой? - поинтересовался Субин с самой невинной змеиной улыбкой, на которую был способен. Минги остановился и посмотрел ему прямо в глаза. - И с омегой. С омегой - тем более. Я могу случайно бросить тень на его репутацию. - Тогда я должен сказать про это хену, - Субин страдающе вздохнул, - Ты у нас так и умрешь холостяком, Минги-я. - А как дела там у лучшего друга Хюнен Кая? Его, кажется, Бомгю зовут? И ты с ним в последний праздник осени танцевал? Тебе удалось его навестить на самой кромке рассвета, в час, когда лучше всего встречаться со своим тайным возлюбленным? Субин чуть не подавился жареными тыквенными семечками в меду, которые взял на пробу у одного из торговцев. - Давай... - сказал он, постучав себя кулаком по груди и прокашлявшись, - больше не будешь такое мне говорить. Мне нравится друг Хюнен Кая, но проявлять столько внимания к нему, когда он вынужденно гостит у семьи Кай, неприлично. Не хочу пересудов. - Меня тоже начинают задевать шутки про то, что я останусь холостяком, знаешь ли. Просто... я не могу рассказать всех причин, по которым избегаю знакомств, хену... - А мне? Минги подумал, но все равно покачал головой. - Нет, Субин-и, прости. Я пока не могу. Вдруг случится так, что ты перестанешь... Договорить он не успел. Лицо Субина немного вытянулось, когда он чему-то удивлялся (и в этот раз причиной удивления был не он, Минги), а потом он легонько пошлепал Минги по груди. - Это ведь младший брат господина Чон Вону? Тот, кто прекрасно знает множество языков, читает и чудесно пишет? Это его господин Чон Вону предлагал нам в качестве хроникера? Потому что если это все было о нем, то у мне кажется, что он с нами никуда не поплывет. Сон Минги не хотел смотреть в ту сторону, на которую ему указывал Субин. Некоторые вещи ему было тяжело вспоминать, но еще тяжелее - признавать. И все же, он посмотрел. Конечно же он без труда нашел купца Ву - мрачного наполовину седого альфу с его супругом и слугами, которые больше смахивали на телохранителей. Конечно же Минги понял, о чем говорил Субин. Он видел младшего брата Чон Вону не так часто в последние два года, но теперь ему казалось, что чем старше становился Чон Юнхо, тем меньше оставалось в нем от человека. С каждым годом он все больше и больше походил на ожившую куклу и большие черные глаза и блестящие словно дорогой шелк смоляные волосы, забранные в сложную прическу, сейчас только еще больше заставляли думать об этом сравнении, при взгляде на него. Но у Минги эта кукольная красота и тонкое тело омеги, спрятанное в многослойное сине-белое одеяние, не вызывали восторг. Они вызывали ужас и тупую боль в сердце. Слухи говорили о том, что боги, давшие проницательный ум и запоминающуюся красоту его рода Чон Юнхо, отобрали взамен у него здоровье, но Минги знал, что это не так. Им не раз и не два удавалось принимать на корабле девушек-невольниц с рабовладельческих судов, чтобы как можно быстрее доставить их матери-настоятельнице Джихе в Прибежище Чистого Духа. Некоторых из них специально месяцами держали полуголодными, но не затем, чтобы они меньше оказывали сопротивления тем, кто после покупки сразу тащил их в постель. О, нет, их изводили голодом специально, чтобы они выглядели почти как дети, потому что именно на такой товар всегда был самый большой спрос у тех, кто боялся попасть под возмездие Плачущей Вдовы. И если раньше Минги только догадывался об этом, сейчас он видел прямо подтверждение своими собственными глазами. - Минги? - переспросил его робко Субин, а потом осторожно поводил ладонью перед его лицом, - Что с тобой? Понимаю, что ты испытываешь, но кажется, что младшему брату Чон Вону осталось совсем немного. Как видишь, он очень бол... - Это не болезнь, - прервал его Минги, - вовсе не болезнь, Субин-и. Я думаю, что мне надо немедленно найти Ким Мингю. - Ким Мингю? Вот так просто? Ты так просто говоришь о втором принце? - Не о втором принце, а о лучшем друге нашего хена. Потому что мне будет нужна его помощь, - пояснил Минги. Он не до конца осознавал, что делает, но зато видел очень четко то, что задумал Чон Вону. Противиться слову Императрицы - это выступать против несокрушимой воли всей Силлы. Это - измена Империи. Заручившись поддержкой Сон Минги, как человека, которого планировали поставить одним из глав посольской экспедиции, Ким Мингю намеревался предложить Императрице Дженни младшего брата своего супруга как переводчика и главного писаря. Согласно правилам, Имперский двор мог призвать любого из членов семей, что ему принадлежали, в любое время, не объясняя причин, и никто не мог встать у них в этом на пути. И это был прекрасный план, хоть и разгадал его Минги достаточно поздно. Только вот времени на его исполнения у Ким Мингю, кажется, почти не осталось. Все прошлый разы у него не получалось, и Юнхо не сомневался в том, что может не получится и в этот раз. Но после их разговора, он стал вести себя еще тише и еще покорнее - его нелюбимый супруг, конечно же, должен был это заметить. Юнхо и раньше не позволял себе дерзостей и вольностей. В самом начале, потому что стремился быть добродетельным. Потом, потому что у него не было сил проявлять характер. К тому же за самое малейшее проявление непокорства, что он позволял себе по мнению супруга, Юнхо чего-то лишали. Вначале, они перестали выезжать за пределы их городского поместья. Потом Юнхо запретили покидать дом и выходить даже в сад. Потом ему дозволялось свободно гулять только по крылу, где издавна проживали супруги и наложницы. А потом все, что ему оставили, так это библиотеку и его комнату. Так же его и лишили служанок, и теперь Юнхо приходилось заботиться о себе самому, но так было даже и лучше: когда у него еще были служанки, то милые беты так же страдали - супруг не мог физически наказывать его, зато доставалось им. Но и за покладистость Юнхо тоже получал подарки: редкую книгу, украшения, возможность полюбоваться летним ливнем или снегом. Поэтому Юнхо и старался в эти дни стать еще большей тенью, что уже был - ему необходимо было, чтобы его план сработал. - Позвольте мне увидеться с братом, дорогой супруг, - сказал он, когда они закончили прогулку вежливости, где купцу Ву надо было прийти на поклон ко своим благодетелям и поучаствовать в вежливой и пусто беседе. - За все то время, что ты живешь в моем доме, он ни разу не пытался увидеть тебя, хотя, не буду врать, спрашивал о тебе какое-то время назад. Но ты постоянно просишься с ним перемолвиться, хотя тут и дураку ясно, что твой старший брат выбрал свою жизнь, как и все первые дети вашего рода, и видит себя среди людей императорской фамилии, а не Чон. Внутри у Юнхо все сжалось от напряжения. Он знал - сейчас прозвучит отказ, но тонкие губы нелюбимого супруга дрогнули в улыбке. - Но почему нет? Ты, кажется, решил взяться за ум. Почему бы тебе не нанести визит вежливости своему хену, ведь потом, когда у нас пойдут дети, у тебя не будет на это времени. Ирза, - обратился он к одному из своих слуг - мрачному северянину с волосами цвета красной глины, - будешь сопровождать моего супруга к господину Чон Вону. - Да, господин. - Только не долго. Впрочем, он знает, что ты - недомогаешь, и не будет тебя сам долго задерживать. - Я...я так благодарен вам, - залепетал Юнхо, но в этот момент пальцы его супруга легли ему на подбородок, заставляя посмотреть в глаза. - Ты будешь мне благодарен сегодня ночью. Ступай. Юнхо ответил покорной улыбкой, хотя внутри него все снова началось мелко трястись. Его супруг редко смотрел на него в последнее время, чему Юнхо был очень рад. И если все удастся, то не посмотрит больше никогда. Ирза последовал за ним молчаливой тенью. Юнхо было стыдно за то, что он использовал для лжи своего старшего брата, о встрече с которым так давно мечтал. Но ему нужна веская причина отлучиться, не вызывающая никаких вопросов у его супруга. Мой дорогой Вону, мы обязательно когда-то снова увидимся. Я обещаю тебе. А пока...прости меня. Юнхо двинулся в сторону павильонов, где размещались младшие ранги императорской семьи, а потом, не доходя несколько рядов, резко повернул налево. В этой стороне располагались закрытые храмы, которые давно пустовали, потому что Боги-Защитники, занимавшие их, давно погибли и их миссию защиты Силлы и присягнувших ей на верность земель взяли на себя Императорская армия против врагов из мира зримого и совет шаманов для врагов из мира незримого. Но также оттуда можно было перебраться на другой берег реки Хваа, и именно поэтому Юнхо и собирался сбежать именно этим путем - так его следы нашли бы не сразу. Он придумал эту часть плана, проверяя свои заметки, которые составлял еще несколько лет назад. Тогда его интересовали Боги-Хранители, хотя Юнхо и не помнил уже почему именно. - Господин, - начал было Ирза, заметивший, что они идут вовсе не в положеную сторону. Юнхо резко остановился. Преданность слуг заслуживалась либо добрым обращением, либо щедрой оплатой и подарками, и его супруг не давал им ни первого, ни второго. В последние годы в услужение к нему попадали люди отчаявшиеся и часто не по своей воле. - Да, я не собираюсь видеться с хеном и не собираюсь возвращаться. Да и ты тоже, - с этими словами Юнхо вытащил из тайного кармана в рукаве своих одежд небольшой мешочек с несколькими черными алмазами и кинул его Ирзе, - Найди корабль в порту, присягни любому капитану - тем всегда нужны такие рубаки, как ты, а потом если будет желание, возвращайся в Силлу через несколько лет - тебя тут никто не вспомнит, купец Ву будет зол на меня и меня будет искать, а про тебя забудет через пару лун. Здесь хватит на несколько месяцев безбедной и беззаботной жизни, если не захочешь становиться вольным моряком. Но из города уехать тебе все равно придется, если хочешь жить. Ирза взвесил мешочек в руке, заглянул в него, присвистнул, а потом спросил: - Я могу помочь вам пройти... - Нет, - оборвал его Юнхо, - нам лучше разойтись. Так будет безопаснее. - Спасибо вам, господин, - с этими словами Ирза поклонился ему, прежде чем оставить, - надеюсь, что вам удастся быстро добраться туда, куда вы идете. Юнхо самому бы этого очень хотелось. Тем более, что он сам не знал, куда шел - весь план его был основан на побеге. О том, что будет после, Юнхо дал себе зарок озаботиться только тогда, когда окажется как можно дальше от рук своего супруга. Они ненавидят Минги за то, что он не похож на них. Минги похож на людей с севера, тех, кого их предки безуспешно пытались завоевать не одно столетие, пока Кошмарное Поветрие не вынудило их пойти на союз, потому что выживать всегда проще вместе, чем порознь. Они ненавидели Минги, потому что он походил на людей с севера, тех, кого так и не смогли сломить, поэтому они решают сделать это с ним - налетают саранчой, валят на пыльную дорогу, начинают пинать. Минги одет скромно и просто, потому что таковы правила клана Чхве - позволять своим манерам и поступкам говорить о благородном происхождении, а не кичиться этим через одежду. Конечно же, Минги пытается защититься и дать отпор. Нет места добродетели там, где тебя топчут по живому ногами. Но его руки - слабы, он не может подняться, а очередной удар выбивает из него весь воздух. - Что вы делаете? Как вы смеете бить человека на дороге, принадлежащей моему мужу? Я немедленно зову стражу, чтобы вас бросили в выгребные ямы, где вам и самое место! Господин Шань Ю, мне нужна ваша помощь! - Бросьте этот мусор, это омежья шлюха второго купца Ву, если нас схватят его люди, нам будет куда хуже, чем этой косоглазой твари после того массажа, что мы ему устроили... В голове у Минги шумит, все перед глазами расплывается, а потом кто-то опускается рядом с ним и пахнет так правильно и сладко, как прогретый на солнце дикий луг с цветами и прячущимися там ягодками земляники. Муж?- вспоминается ему его удивление, когда в лицо Минги встревоженно заглядывает омега не сильно старше его, - муж? У него самое красивое лицо, что Минги только видел в своей жизни - большие глаза, чистый высокий лоб под причудливо поднятыми и заколотыми очень мягкими на вид темными волосами. И кожа такого мягкого цвета самых нежных свежих сливок, что Минги хочется прижаться к его шее, чтобы почувствовать ее мягкость. Но он не должен такое испытывать: перед ним замужний омега и на его шее уродливая метка принадлежности другому. - Подождите, я сейчас вам помогу. Здесь где-то есть рядом ваши родственники? Я прогуливался один, стражи со мной нет, но кажется, что эти лиходеи боятся моего мужа и это очень хорошо. Но я очень далеко зашел и мне стоит вернуться... - Я - Сон Минги, - хрипит он, и омега втыкает в взрыхленную землю свой круглый темно-синий зонтик так, чтобы тень от него прикрыла Минги. А затем омега осторожно берет его лицо в ладони и говорит, склонившись: - Меня зовут Чон Юнхо и вам стоит пообещать мне, что вы не будете пытаться искать встречи со мной после этого дня. Это - навредит нам обоим. То, что я делаю, выходит за рамки приличия, но я не мог оставить вас убивать. Обещаете? Но также я прошу вас не забывать, что я был когда-то жив, Сон Минги. Не забывайте о том, что Чон Юнхо когда-то был жив и даже в чем-то счастлив… ...- Ты плохо хранишь свои обещания, Сон Минги, - на лице Юнхо не было и капли удивления, когда он остановился у входа в наполовину развалившийся уже храм, - Но я и не удивлен. Люди разное говорят о тебе и мы оба выросли. - Я искал Ким Мингю. И подумал, что ты направляешься к своему хену, но ты пошел в другую сторону. Ты сбегаешь? Потому что именно это ты и должен сделать. Глаза Юнхо опасно сузились. Он изо всех сил, которые еще оставались в этом изможденном теле, пытался не выдать свои эмоции, но Минги видел, что и тут он на пределе. Макияж лежал на его лицо слишком плотной даже для торжественных выходов куда-то с его супругом маской. - Позволь мне помочь тебе так же, как ты когда-то помог мне. - Нет, - покачал головой Юнхо и шпильки в его блестящих и тяжелых как шелк прядях застучали, - Ты не понимаешь, на что себя обрекаешь. - Мне все равно, я... Что-то обрушилось на него сверху. Удар исполинского кулака выбил их Минги весь дух, относя его в стену покрытых плющем усыпальниц и прежде, чем потерять сознание, Минги увидел, что огромное существо, словно составленное из частей тел, часть из которых уже начала разлагаться, встряхнул Юнхо, хватая его за ногу и швыряя в черный пролом храмового входа, чтобы тут же нырнуть за ним с неожиданным проворством следом. А потом мир потонул во тьме. Но до этого где-то очень далеко завыл волк. Юнхо было больно не из-за того, что правая часть его лица превратилась в кровавое месиво, а прежде всего из-за того, что его план провалился. Сшитый из кусков людских тел великан, издавая урчание подобное тому, что издает обычно кошка (но тут скорее было несколько сотен кошек, которых заснули в этот гниющий кожаный мешок), нес Юнхо вверх-тормашками, удерживая его за щиколотки. Перед его глазами покачивалась черная как сердце тьмы мраморная мелкая плитка, которая была составлена в особый узор, который из-за полного глубокого оттенка ночи угадывался только по швам. Его тошнило, но Юнхо пытался сдерживаться изо всех сил, потому что все, что сейчас у него осталось - его достоинство - и он не мог позволить им всем это достоинство у себя отобрать. От мельтешения черноты, вони, что исходила от великана и его урчания, его глотка стягивалась, и к ней снова и снова подкатывал обжигающий поток желчи, но Юнхо раз за разом не давал этому исторгнуться из себя. Он ненавидел всех, кто заставил сего вырасти таким слабым. В отчем доме его бы воспитали умеющим постоять за себя. А нелюбимый супруг хотел, чтобы Юнхо всегда оставался его маленькой фарфоровой куклой. И в то время, как его старший брат Вону при своем супруге вырос в прекрасного и сильного омегу, Юнхо насильно сделали бледной дрожащей тенью того, кем бы он мог стать. Все, что у него было - проклятые книги в словно бы бесконечной библиотеке неродного супружеского поместья. И ничто из того, что он в них вычитывал, не могло помочь ему сейчас. Разумеется, они хотели бы, чтобы Юнхо плакал, умолял, звал на помощь. Но его достоинство было единственным, что у него за все эти годы так и не успели забрать, и Юнхо не собирался отдавать его без боя. Наконец великан вошел в огромную залу, которую Юнхо из-за своего положения не мог толком разглядеть, а потом швырнул его на пол. Он сделал это изо всей силы, как дети швыряют надоевшую игрушку, чтобы привлечь внимание няни не только своим плачем. Удар выбил из его легких весь воздух, и на какое-то мгновение Юнхо провалился в настоящую тьму, в которой не было ничего - ни звуков, ни образов. Юнхо даже не мог думать. Но боль - ушла. Боль - ушла и это было самым главным. Наверное, вот так и приходит смерть: когда ты меньше всего этого ждешь, когда все, что у тебя есть - планы, которым не удалось сбыться. Меньше всего на свете Юнхо хотелось бы умереть в несвободе... Но у таких, как он, никогда не было выбора. Может смерть и не несла ему свободы, но хотя бы принесла конец его нынешнему воплощению. А значит оставались еще надежды, что в следующее свое перерождение Чон Юнхо может быть даже будет немного счастливее. …пальцы, сжимающие его руку, тихий голос, шепчущий обещаю, тепло губ на его запястье… А потом в кокон тьмы, что оплетал его своими нитями, ворвался мерный звук. Это был стук, и от него виски Юнхо словно снова пронзило раскаленной иглой. Боль вернулась. А вместе с ней чьи-то цепкие пальцы схватили за подбородок и в следующий момент другая рука этого человека дернула его за волосы, поднимая на ноги. Все внутри у Юнхо мелко задрожало. Воздух застрял в горле кляпом. Он слишком хорошо знал эти прикосновения. - Надо же, ты все еще в сознании, - промурлыкал голос, который иногда являлся ему в кошмарах, - Не смотря на свое хилое тело, ты все еще сражаешься. Хорошо. Очень хорошо. Нам нужна твоя выносливость, Чон Юнхо. С этими словами госпожа Шун намотала его волосы себе на кулак и поволокла по полу в сторону того, что Юнхо успел рассмотреть и что выглядело как некоторое подобие янтаря. Ему хотелось кричать от боли и страха, но он закусил щеку изнутри так, что к затхлому привкусу во рту прибавился солоноватый крови. Снова. Но теперь это была хотя бы боль, которую причинял себе он сам. - Столько времени было потеряно потому, что твой муж - самый бесполезный альфа из всех, что я знала. Упертый и тупой, - женщина словно выплюнула эти слова, - Но он должен быть тебе благодарен - благодаря твоей дерзости, твоей глупости, твоей уверенности, что ты можешь сбежать, ты попался в наши руки. Я планировала к концу этой луны сделать так, чтобы все считали, что вас с ним убили и сожгли лиходеи... Но ты решил прыгнуть мне сам в руки, как сладкая рисовая булочка из кухонного короба. Она довольно рассмеялась, а потом силком подняла Юнхо на ноги и швырнула в сторону алтаря. Его край больно ударил Юнхо в живот. Он кое-как уперся ладонями в камень, пытаясь дышать мерно и равномерно, чтобы восстановить дыхание. На камне кто-то лежал и когда он смог рассмотреть того, кто это был, Юнхо пожалел, что не ослеп от боли. Младший сын младшей дочери, ты все равно принадлежишь мне. Женщина на камне была мертва очень давно и видимо только проклятая магия и удерживала ее в мире живых. Провал рта исказился в чем-то подобии ухмылки, а потом костлявые наполовину разложившиеся пальцы коснулись щеки Юнхо. - Поприветствуй ту, что дала жизнь всему нашему роду, поприветствуй Первую Госпожу. Ту, кого ты приведешь в этот мир совсем скоро, ведь нам не нужно больше ждать, когда же ты соизволишь, наконец, потечь. Пальцы скользнули по щеке Юнхо ниже и тот содрогнулся от этого прикосновения всем своим телом, потому что ему казалось, что от этих прикосновений с него начинает облезать кожа. А затем ее пальцы толкнулись Юнхо в рот. - Потому что в этом, - промурлыкала госпожа Шун, принимаясь стаскивать с его верх его платье, - больше нет никакой необходимости. Минги с детства отличался слабым здоровьем - сказывалось то время, что он провел в ледяной воде, надрываясь от плача, пока промокшую люльку с ним не вытащил Чхве Сынхен. Его родители погибли при странных обстоятельствах, а приемный отец очень сильно заболел после спасения Минги. Конечно, Дару и Сынхена, родителей мальчиков Чхве, унесло поветрие Черной Крови, но Минги все равно считал, что виноват в их смерти: болезнь подорвала силы Сынхена, а его жена Дара постоянно беспокоилась из-за того, что Минги так много болеет. Поэтому став взрослее, Минги сделал все, чтобы избавиться от болезности в своем теле. Он учился кулачному бою и участвовал в боях под скрытой личиной. На несколько лун он нанялся грузчиком и тягловиком на пристань. Его тело не выдерживало поначалу, но очень скоро стало куда сильнее и здоровее. Когда у него появилась возможность сопровождать госпожу Айрен как счетовод, Минги не задумываясь согласился. Из Сынчоля был хороший хен - первое время он волновался за него, пока не понял, что Минги пытается сделать так, чтобы наоборот не болеть. С годами Минги окреп, а торговая жизнь приучила его выносливости. Когда же проявился его настоящий пол и стало ясно, что Минги - не бета, его сил только прибавилось к тому, что у него уже было. Именно поэтому сейчас он пришел в себя намного быстрее, чем даже другой альфа. Но кроме того, столкновение с чудовищем, которое оказалось сильнее и забрало (у него) омегу, словно что-то разбудило в Минги, что-то, что он слишком долго держал под уздой. У него было достаточно встреч, вызванных взаимным влечением и желание провести вместе ночь, а может и несколько дней в приятной, ни к чему не обязывающей компании. Но Минги никогда не искал омегу, который или которая, должна была стать его единственным спутником на всю жизнь и на то были причины. Это случилось с ним, когда он путешествовал еще с госпожой Айрен и они посещали один из портовых городов Воюющих Провинций. Минги получил увольнительную на день и решил повидать как можно больше всяких диковинок порта, пока у него была на это возможность. Там он натолкнулся на худого омегу, младше себя на несколько лет. Подведенные глаза и искусно заплетенные волосы, выкрашенные местами в алый, а также сложная вязь татуировки на его руках, выдавала в нем Посвященного, того, кто может заглядывать как в мир Мертвых, за перекрестками, так и далеко в будущее. Он гадал всем желающим и у Минги были на это деньги. А еще ему было любопытно. Любопытство, как говорил его хен, сгубило не одну обезьяну на этой земле, и что же, Минги не оказался умнее обезьяны, когда протянул гадателю золотую палочку. Тот отсчитал нужное ему количество звеньев и отрезал аккуратно, а затем взял широкие ладони Минги в свои, посмотрел на них внимательно и сказал: - Будущее тебя ждет сиятельное. Ты первым ступишь на земли, где до тебя были лишь единицы великих мореплавателей прошлого и настоящего. Ты обретешь славу и богатство. И любовь, которая будет твоей до конца ваших жизней. Но до этого ты принесешь своей любви нестерпимую боль и она в ней расплавится. Минги тогда почти подавился воздухом от ужаса. Не смотря на то, что он очень много учился драться и мог постоять за себя, он ненавидел причинять боль. Кому нужны кулаки, если любое недопонимание можно унять словами? А тут… Любовь? Он должен причинить боль тому, кого будет любить больше своей жизни? Что же это за любовь такая, если вырасти должна из боли, которую он причинит? Все в Минги противилось подобному. - Я могу прояснить тебе, милый альфа, - сказал ему прорицатель, - если что-то из моих слов смутило тебя. Будущее...туманно и не всегда однозначно. Иногда в него надо смотреть чуть внимательнее и прищурившись. - Спасибо, - хрипло сказал Сон Минги, - но нет. Тогда он отказался не потому, что ему стало жаль денег. А потому что испугался, что толкование раскроет ему еще более чудовищные его поступки. Поэтому именно тогда он и дал себе обещание - никогда и ни к кому не испытывать сильных чувств. И оно выглядело таким же крепким, как и обещание Чон Юнхо не искать встречи с ним и помнить о нем. Три обещания в его жизни, которые Минги обещал хранить до самого конца. Но одно обещание Минги уже сегодня нарушил. И теперь то, что пробудило в нем нападение неживого чудовища, вынуждало нарушить кажется еще и последнее. Потому что его разум начинала потихоньку затягивать алая дымка ярости. Ярости альфы, у которого посмели украсть самое дорогое, что было в его жизни. Может быть он слишком сильно ударился головой. А может и это просто были злость и ненависть к человеку, который превратил улыбчивого большеглазого омегу, который ласково поправлял на нем одежду, порванную в драке, и дул на ссадины, в существо больше похожее на одного из Жнецов Перекрестка, чем на живого человека. Злость и ненависть к человеку, которого Минги не мог убить. Но зато он мог убить кого-то другого. Что-то другое. Поэтому не сильно думая, он спрыгнул в разлом в полу старого заброшенного храма, куда до этого немертвие затащило Юнхо. Там, где пальцы гниющей женщины, касались его тела, Юнхо чувствовал нестерпимую, словно от ожогов боль. Но у него не было сил кричать. Его разум не выдерживал ужаса того, что с ним происходило, и все пытался соскользнуть в спасительное небытие, только вот Юнхо боролся с ним изо всех сил. Он знал - если потеряет сознание, то больше никогда не будет собой. Что-то новое займет его место. Что-то настолько ужасное, что ему не придумали слова ни в одной из тех книг, что Юнхо так внимательно изучал все эти годы. Какой бы чудовищной не была жизнь, за нее всегда оставался смысл бороться - это Юнхо тоже почерпнул из книг. И хотя эта мудрость казалась ему фальшивой, сейчас он как никогда ее осознал. Ему почти удалось сбежать. Сон Минги его помнил. Его безразличные взгляды были притворными, потому что он лишь пытался сдержать оба своих обещания, данные Юнхо. Обещания, которые Минги не забыл. И которые сдержал, потому что не хотел порочить честь Юнхо. Потому что это Сон Минги поцеловал его запястье на прощание, когда слуги забрали его в летнее поместье клана Чхве, и сердце Юнхо тогда сжалось от волнения, о котором он только читал в своих книгах. Какой же он был дурак. Ему надо было не просить Минги не искать с ним встреч. Юнхо надо было бежать. Тогда. Но тогда он все еще верил, что в сердце его супруга живет добродетель. И мирился с его пьяными приставаниями, которые никуда дальше слюнявых поцелуев не доходили, пока Юнхо не повзрослел и нелюбимый супруг не потерял к нему интерес. И сейчас...это все так походило на то, что было с ним ранее, в его слишком маленькой и скромно обставленной для спальни первого супруга комнаты. Только тело, которое словно пыталось вплавить себя в тело Юнхо, было костлявым и сухим, словно сухая деревяшка. Вначале Юнхо ошибочно подумал, что Первая Госпожа была альфой, но чресла, трущиеся о его, были пустыми и плоскими и... Она не пыталась овладеть им. Она пыталась залезть в него. Это понимание словно снова вернуло Юнхо силы и он отшвырнул мертвячку от себя. Все силы ушли у Юнхо на этот толчок. Звук, с которым Прародительница ударилась о пол, он не услышал, потому что его оглушил собственный шум крови, прилившей к ушам и биение сердце, что теперь звучали так же громко, как и тревожные набаты, взывающие об опасности. - Нет, что за вздорная глупая собачка, - госпожа Шуна в пару шагов оказалась рядом с ним, потому что Юнхо даже не мог убежать, он растянулся на ледяном полу и пытался уползти, задыхаясь от боли, вернувшейся в его тело. Она схватила его за волосы, пытаясь оттащить обратно, и тогда Юнхо сделал, то, что ему стоило сделать еще самый первый раз, когда она его за них схватила. Его ногти и волосы были слабыми и ломкими. И если ногти могли оставаться короткими, то носить волосы коротко остриженными омеге его круга не пристало. Юнхо знал - это все от того, что он мало ест. Но его нелюбимый супруг и запрещал ему есть больше, потому что по его словам Юнхо и так разжирел от своей беззаботной ленивой жизни омеги. Все это началось еще десять лет назад, и вначале порции Юнхо лишь немного ограничивали, но потом и вовсе стали кормить раз в день. Первое время служанки (когда у Юнхо еще были служанки) пытались тайком приносить с кухни ему лакомые кусочки, но в наказание одну из них прилюдно высекли и выгнали из поместья за воровство, а главную кухарку госпожу Гао обвинили в попытках отравить господ и отправили в тюрьму. Юнхо пытался рассказать про свои выпадающие волосы купцу Ву, но тот сказал, что он - просто обжора и привез из очередного своего путешествия ему заморские шпильки и множество шиньонов. Шпильки держали накладные пряди так плотно и искуссно, что вырвать их можно было только с прядями настоящих волос Юнхо. Но другого выбора у него и не было. Одной болью больше, одной болью меньше - Юнхо уже устал их считать. Поэтому он дернулся изо всех сил вперед, и в глазах его снова потемнело от боли. Часть его волос осталась в руках ошеломленной госпожи Шун - никто, кроме его супруга и самого Юнхо не знал о том, что все его чудесные длинные волосы, которыми любовались на всех приемах и вечерах во дворцах были всего лишь блестящим обманом. Это дало ему выиграть время, хотя Юнхо и не знал, почему продолжает бороться. Он не знал, что сейчас с Минги. Где он - тот мог быть уже мертв. - Как же ты меня утомил, маленькая тварь, - госпожа Шуе снова нагнала пытающегося уползти Юнхо и край ее узорчатого сапожка впечатался ему в бок, выбивая остатки воздуха, - я не хотела этого делать. Но раз ты отказываешься впустить Прародительницу в свое сердце, в своей глупое тело, принять и выносить, мне придется сделать это с тобой. В его рот полилось что-то затхлое и густое, что-то похожее и на мед, и на гной, к горлу Юнхо подкатила тошнота, но госпожа Шун заткнула ему рот и нос своими сильными ладонями альфы и целительницы, и ему пришлось все это проглотить. - Придется тебя принять Прародительницу в себя через течку. Твое тело...это выдержит. Твой разум? Надеюсь тоже, потому что ты заслуживаешь следующие девять месяцев осознавать, что тебя держат в стойле, как беременную корову. И если в этот раз ты будешь...сговорчивее, то так уж и быть, я даже не буду отрубать тебе руки и ноги. Тебе придется принять принадлежность и пока твое желание не удовлетвориться, ты будешь сгорать и течь заживо, таять, как кусок воска на плите… - Эй, ты! Оставь его в покое. Отойди немедленно. - А, - госпожа Шун хихикнула, а потом похлопала Юнхо, которому казалось, что он действительно начинает гореть заживо, по щеке, - вот и твой мальчик-волк. Он у нас непослушный? Но очень сильный. Я с удовольствием заберу его себе. Я люблю самонадеянных альф. Ломать. Превращать их...в таких, как ты. Жалко, что его чрево так и останется пустым, но я и без этого с ним славно развлекусь. Может быть даже дам посмотреть тебе тоже. Одним глазком. Если будешь себя хорошо вести. Внутри него сидел волк. Волк. Минги чувствовал его раньше. Он помнил мокрый нос и шершавый язык. Большой волк, выше леса и гор, толкал его люльку подальше от бурного течения, чтобы Минги не унесло слишком далеко. Огромный белый волк. Не из этих краев. Не из этих земель. Минги не должен был этого помнить - он был так мал, что его родители остались в памяти нарисованными фигурами из храмовой книги о заключении браков, лист с которыми выдал Чхве Сынхену сердобольный храмовой писарь, чтобы у его приемыша было хоть что-то от его погибшей семьи. Но он помнил, потому что это была их общая память. Маленький детеныш, без меня ты умрешь. Но и со мной тебе будет непросто. Примешь ли ты меня в свое сердце? Он помнил шершавый язык и мокрый нос. И густую шерсть под своими пальчиками. Он помнил то, как заагукал, потому что это помнил волк, нет, это помнил Волк. И Волк принял это за его согласие. Хорошо, я останусь, я засну, но когда я проснусь, когда я вернусь, то я никуда уже не уйду, маленький детеныш. Волк пообещал. И в люльке нашлось место для них обоих. А потом его (их) нашел Чхве Сынхен. И сейчас Волк вернулся, потому что больше не было никаких пут, никаких обещаний, ничего, что его бы сдерживало. Поэтому Волк вел Минги, вел их по путанице коридоров, по единственному запаху, который имел для них значение. Но кроме этого впереди были те... те, кого он, они, должны были убить. Волк увидел их глазами Минги и зарычал в голове, позволяя Минги говорить, а не напасть сразу же, потому что глупый человеческий выросший детеныш упорно верил в то, что слова что-то значат. Но Волк видел этих созданий, он знал их слишком хорошо. Тех, кого отверг мир живых, тех, кто не принял мир мертвых. Души, что настолько были исполнены ненависти и жажды мщения, жажды в том, что уже столетия как потеряло смысл. Вола также отверг мир живых и не принял мир мертвых, но это лишь оттого, что ни тот, ни другой не знали, что им делать с мертвым Богом- Защитником. Мертвые Боги-Защитники были загадками что для смертных, что для тех, для кого смерть была всего лишь мимолетным взмахом крыльев бабочки. Его принял только маленький крохотный человеческий детеныш. Так как же Волк не мог не отплатить ему добротой, своими когтями и зубами? Своей силой и тем, какой ослепительной и живительной становилась ярость, когда ты мог наконец направить ее на того, кто это заслуживал? И Волк собирался человеческом детенышу наконец это все показать. Существо, что дергало мертвыми вокруг себя как жалкими тряпичными куклами, было просто сосудом для чужой, злобной воли, детеныш и маленький оленек, что начинал гнить сейчас заживо из-за мертвой воды, что в него влили, этого не видели, но Волк мог видеть, только у него не было больше времени им этого показать. Тень, вырастающая из существа, задевала своей уродливой плоской головой невидимые днем звезды. Ее загнутый хвост покачивался над головой. Клешни рассекли застывший воздух там, где только что был Волк - он отшатнулся в последний момент. Ты сдохнешь здесь, шавка, ты зря вернулся, этот город, эти земли, а после этого все - от моря до моря, от гор до гор станет моим. Волк мог бы многое бы сказать Тому, что говорило с ним. Тому, против чего сражались предки тех, кто основал Силлу, предки тех, кто Волка вначале пленили, а потом, когда поняли, что не могут подчинить своей воли и заставить служить, и убили. Волк бы мог сказать многое, потому что у Этого было множество имен, и Волк, как и остальные Боги-Защитники, знал каждое. Каждое из этих имен могло открыть для себя дверь в любом человеческом сердце. Достаточно было просто надавить сильнее на скорбь или ненависть или любовь или отчаяние. В каждом сердце была своя дверь и для каждого сердца у Этого находилась своя отмычка. Отмычка нашлась и для тех, кто когда-то защищал эти земли, которые Силла сделала своими. Это пообещало им месть, настаивало их злость, как самый ядовитый эликсир столетиями, пока не дождалось своего часа... ...жаль только Оно не знало, что забытый умерший Бог услышит тонкий писк из воды. О, Волк мог сказать бы Этому очень многое, но время разговоров прошло. Поэтому с громким рыком, щелкая зубами, Волк бросился в бой. Юнхо ничего не видел. Он смотрел опустевшим взглядом перед собой, пытаясь справиться с жаром, который крушил его кости и выворачивал мышцы. Он смотрел опустевшим взглядом перед собой, даже не пытаясь молиться (хотя Юнхо больше не знал, кто смог бы услышать его молитвы, он боялся того, кто смог бы услышать эти молитвы), потому что боялся, что Прародительница, это существо из его кошмаров, что валялось словно куча костей и кожи в углу, в тенях (и пока он ее не видел, все было хорошо) доберется до него. Но кажется воля, которая поддерживала средоточие жизни в этом существе, а также в исполинском создании, которое осело безжизненной кучей гниющей кожи и мяса у дальней стены, могла делать это только когда ей приходилось справляться с обессиленным Юнхо. Там, где пальцы Прародительницы касались его кожи, расползались цветами отвратительные бурые и черные пятна. Юнхо всегда занимал вопрос: испытает ли он то, что испытывали обычные омеги хотя бы до своей смерти и вот теперь для него был готов ответ. Юнхо слышал только громоподобные рев и скрежет. Стена, к которой он привалился спиной, тряслась от ударов. На него начал сыпаться пыль и мелкая мусорная крошка, но у него не было сил сдвинуться с места. Его тело сгорало от желания и лихорадки, мелко тряслось в ознобе. Его поры раскрылись и Юнхо казалось, что вся его кожа измазана липким нектаром. Он медленно превращался в гниющий цветок. Тени метались на стене вдалеке, он видел две гигантские тени, а то, что могло находиться за ними его разум отказывался принимать, не давал Юнхо увидеть и все же ему удалось рассмотреть, что-то что было тенями волка и скорпиона. И вроде бы волк… ...- Юнхо? Дрожащие пальцы коснулись его лица. Юнхо попытался открыть глаза и вышло у него не сразу. Перед взором все плыло, он услышал шорох одежды, а потом чужая верхняя куртка обняла его плечи. - Будь со мной, не уходи туда, куда я не смогу пойти за тобой. Прошу тебя, Юнхо. Куртка пахла Минги. И пахла восхитительно. Ему хотелось кататься по ней, чтобы весь его запах остался на коже. Впечатался в нее навсегда. - Ты...не умеешь сдерживать обещания, Сон Минги, - прошептал Юнхо. Его взгляд наконец смог обрести хоть какую-то четкость, и он увидел что на покрытом синяками и ссадинами, распухшим от ушибов лице Минги, словно проступает серебром волчья маска. Его волосы стали совершенно белыми. Сон Минги менялся так же, как и менялся Юнхо, но... Только один из них умирал. - Это твое, - донесся рокочущий голос над ними, - забери его или важенка уйдет. - Что? - переспросил Минги, наклоняя голову набок, - что? Кажется, что он не понимал, что Юнхо тоже слышит этот голос. - Он умрет, если ты не заберешь его себе, если ты не заберешь его себе, то я заберу его... - Нет! - Минги изо всей силы опустил кулаки о каменный пол так, что Юнхо этот глухой удар показался оглушающим, - Его никто больше не заберет: ни ты, ни смерть, никто. - Даже ты? - рассмеялся Голос. Глаза Минги стали почти черными, а потом вспыхнули золотом. Его волосы снова стали темнеть - чернота расползалась от кончиков вверх, и Юнхо задышал, потому что понял, что кажется... - Ты не сделаешь мне больно, Сон Минги, - прошептал он, протягивая к нему руки. Это не была мольба или просьба, это не было заговором или обещанием. В конце концов, болей было уже слишком много, и Юнхо устал их считать, но оставались ритуалы, которые надо было завершить до конца, пусть даже не с теми сущностями и не так, как они должны были быть завершены. Его губы были горьким медом. Тонкое костлявое тело под пальцами ощущалось слишком мягким, неправильным. И там, где Минги вдавливал пальцы в кожу Юнхо, чтобы пометить, она тут же расцвечивалась синяками. Но Юнхо не останавливал его. Он не умел целоваться, но Минги умел. Но для медленных и долгих поцелуев время не пришло, потому что сейчас между ними не было ничего, кроме необходимости и неестественного желания. И когда Минги прикусил кожу на шее Юнхо так, как надо было, так, чтобы оставить свою метку поверх чужой, оставить ее так, чтобы ни у кого не возникало дальше даже крохотных сомнений, чей он, чтобы было видно, что забрать у него, Сон Минги, Чон Юнхо больше ни у кого не получится, из горла Юнхо вырвался только сдавленный вскрик. У него не было сил, но пальцы все равно упорно сжимали Минги за плечи, царапали, пока Минги притирался к нему, между раздвинутых дрожащих бедер, чувствуя, как липкая смазка из его лона пачкает член. Этого было мало, этого было недостаточно и им обоим, потому что Минги слышал как срывалось дыхание Юнхо от каждого движения его бедер. Минги хотелось войти в него, сделать Юнхо окончательно своим, повязать, чтобы Юнхо позволил себе принять его так глубоко, чтобы они не могли расцепиться даже после того, как любовная горячка сошла бы на нет. Минги хотелось чувствовать округлившися живот под своей ладонью, но все это должно было быть не так. Минги было было плевать на исполнение предсказаний, ему было плевать на свою великую судьбу, потому что если ради этого ему нужно было причинить боль тому, от случайных взглядов на кого сердце Минги не одно лето его жизни пропускало удары, то ему не нужна была эта судьба. Твоя трусость убивает его, рявкнул Волк в его голове. Трусость, подумал Минги, трусость? Достаточно было удовлетворить жажду омеги, достаточно было дать ему свою метку, сделать его своим, обозначить принадлежность... Чтобы дать омеге исполнить его предназначение, потому что такова обязанность каждого омеги в этом мире: принадлежать кому-то. Все остальное шло в довесок. Как сглаз, который насылали придирчивому покупателю торговки на рынках в Пенжин. На шее Юнхо красовалась его метка, а что до жажды... Минги притянул его к себе, целуя, ныряя ладонью между их телами, обхватывая свой член. Юнхо ответил на его поцелуй с жаром, пусть и очень слабо. Его стоны были едва слышными, и Минги, помогая себе второй рукой, раздвигая ее пальцами влажные складки, прижал ладонью свой член так, чтобы каждый толчок головки и ствола, каждое движение приходилось по самому чувствительному местечку - твердому и горячему узелку плоти. На самом деле Минги хотелось припасть к нему губами, провести языком вниз, проникая в тело Юнхо, ощущая его на вкус, ощущая его жар, то, как его бедра будут сжимать голову... Но может быть он сделает это потом, если Юнхо ему позволит. А сейчас ему хватило всего еще несколько горячих прикосновений своего языка к языку Юнхо и нескольких толчков, чтобы острые колени Юнхо сжали его бока, а сам Минги излился ему на живот, растворяясь жаре, в котором утонул весь мир вокруг них. Маленький павильон у пруда был самым любимым местом Юнхо в поместье клана Чхве. Здесь было тихо и прохладно. На ветви старых слив, что росли рядом с ним, прилетали разноцветные певчии птахи, и Юнхо старался их всех заново выучить - после заточения последних нескольких лет, когда его не выпускали даже во внутренний крохотный двор, мир вокруг него казался удивительным от того, что Юнхо очень многое из-за голода и обращения успел позабыть. Теперь Юнхо был свободен и полностью предоставлен сам себе. Метка, которую Минги поставил на его шею, не только спасла ему жизнь, но и принесла свободу - согласно древним законам, пустой омега оставался с тем альфой, который мог пробудить его естество. Много дурного было в законах, которые сейчас переписывали и отменяли согласно распоряжению Императрицы, но от некоторых из них все же был какой-никакой толк. К сожалению не было никаких доказательств, что госпожа Шун, оказавшейся последней из уцелевших Ведьм-Хранительниц города, что теперь именовался Силлой, была в сговоре с купцом Ву и навела на родителей Юнхо проклятие, которое привело их на край разорения, а отца Юнхо - на край гибели. Более того, купец Ву прошел испытание у советов шаманов, чтобы доказать, что это госпожа Шун напрямую влияла на его разум и именно поэтому он обращался с Юнхо так, как обращался. Чхве Сынчоль в это не верил. Не раз и не два (и его супруг, конечное же, пытался удержать его таких речей, потому что даже в надежном доме могли быть чужие уши) он почти прямо говорил, что у купца Ву достаточно денег, чтобы подкупить совет. Но доказать этого не мог. С Юнхо его уже бывший супруг попытался заключить мировую, но тот отказался от всего - ему ничего не было нужно от человека, который почти забрал себе всю его жизнь. Метка Минги поставила их обоих в сложное положение. Не смотря на то, что Юнхо испытывал теплоту в мыслях и сердце, несмотря на то, что свою первую течку он провел именно с Минги, он понимал, что о настоящих глубоких чувствах говорить еще рано. Он не хотел связывать собой Сон Минги по рукам и ногам. Минги не забыл его. Но разве может детская влюбленность в образ сразу вырасти в крепкую любовь? В то же время, метка избавляла Юнхо от презрительных шепотков и взглядов, а Минги от череды невест, потому что он пробыл в списках первых завидных холостяков Силлы слишком долго. Всему нужно было время и в первую очередь время было нужно Юнхо. Его состояние оставило императорского лекаря господина Ли в полном ужасе, и так Юнхо и узнал, что госпожа Шун навела заговор на его разум, чтобы у Ли Сокмина не возникало никаких вопросов. Поместье семьи Ву Ли Сокмин посещал в полной уверенности, что Чон Юнхо абсолютно здоров телом и духом. После первого осмотра он пообещал бывать в поместье Чхве раз в неделю. Кроме того, господин Ли попросил вызывать его, если состояние Юнхо может начать ухудшаться. Он прописал ему упражнения, абсолютный покой и блюда, которые должны были вернуть вес, силы и здоровье. А также запретил временно видеться с родителями, пока Юнхо не станет действительно лучше - Ли Сокмин боялся, что его нынешний вид разобьет им сердце. Юнхо мог бы остаться в доме Вону и его мужа, но ему хотелось больше уединения. К тому же, правильнее было остаться в доме своего альфы, даже если они и не были связаны пока узами брака. Ему нужно было время и времени у Юнхо теперь было предостаточно. - Юнхо? Я не помешаю тебе? Тихий голос Минги выдернул Юнхо из собственных мыслей. - Нет, я читал книгу. Оказывается, - Юнхо с улыбкой поднял маленький томик, чтобы показать его Минги, - у "Легенды о лебеде" всегда был второй том. Удивительно, первый казался мне законченной историей, но второго тома в библиотеке мое... Он осекся, поняв, что собирается сказать. Юнхо не хотелось возвращаться к прошлому даже так. Минги же нахмурился от этого и не его лицо слово легла тень. Его, как и Чхве Сынчоля, совсем не устраивало то, как купец Ву вышел сухим из воды. И ему пришлось дать обещание всем своим старшим (и Юнхо), что он не попытается причинить тому вреда из мести. И это была еще одна причина, по которой Юнхо старался себя одергивать и не возвращаться к прошлому. - Меня ждет короткое путешествие в Воюющие Провинции, - сказал он и Юнхо заметил, что одежда на нем была и правда дорожная, только из более плотной и темной ткани, - На несколько недель. И я хотел увидеть тебя перед отъездом. Это обязательства, которые были у меня до всего, что произошло... Я не хочу, чтобы ты думал, что я сбегаю... Минги замялся и отвел взгляд в сторону. На его высоких скулах выступил румянец. Он так смущался в его присутствии временами, словно это и не его метка стояла на шее у Юнхо. Удивительно, насколько бесстрашным он был, сражаясь с чудовищами и отправляясь в земли, отделенные ураганами и океаном, и насколько робел в его присутствии сейчас. Они не говорили о том, что произошло в забытом древнем храме, хотя Юнхо знал, что Минги съедают вопросы так же сильно, как и его. Но они оба понимали - к этой общей тьме в их прошлом они вернутся оба лишь тогда, когда будут готовы. Потому что время нужно было и Сон Минги. Поэтому они говорили о других вещах. Много гуляли по садам поместья клана Чхве. Юнхо с удовольствием делился с ним своими книжными рекомендациями, а Минги рассказывал ему про другие земли. Они сближались, но сближались осторожно, и Юнхо очень это ценил. - Разумеется, я так не думаю. Ты ведь вернешься, ко мне? Это не опасно? - О, - он вдруг неловко рассмеялся, - нет, разумеется, нет. Просто мне предложили услугу... Ничего такого, ты не подумай, а я от нее отказался в свое время, потому что был дураком. Но теперь я думаю, что мне стоит вернуться к тому человеку и как следует с ним поговорить. - О чем? - О будущем, - сказал Минги, - было бы неплохо знать, что оно готовит всем нам после того, что произошло. Императорский дом не любят. И дело не в... - он снова осекся, явно вспомнив, откуда пошла традиция отдавать старших детей клана Чон Императору и почему ведьме был нужен именно Юнхо, - Слишком много всего происходит. Я говорил об этом со вторым принцем. И могу доверить то, что узнал у него и тебе, потому что мы ведь...я могу называть нас нареченными? Это пока...ну пока ты не передумал. - Почему я должен передумать, а не ты, Сон Минги? - Потому что ты не знал ничего лучше. Никого лучше, Чон Юнхо. - А если я не захочу узнавать никого лучше тебя? Это было очень смело с его стороны говорить вот так прямо, но раз появилась такая возможность узнать, что думал все это время Сон Минги о нем, насколько сильно растрескался иллюзорный образ Юнхо из его памяти и мечтаний при столкновении с Юнхо настоящим, то почему не воспользоваться ею? - Для этого мне придется вернуться. - И ты вернешься? - Да, - сказал Минги, порывисто шагая к нему, - я вернусь к тебе, Чон Юнхо. Обещаю. И его поцелуй был слаще и нежнее всех, что у них уже были, всех, что Юнхо помнил так смутно из-за состояния, в котором тогда находился, что Юнхо решил, что теперь это и есть их самый первый поцелуй.