Забыться

Солнце проникало сквозь полупрозрачный тюль на окнах их небольшой, но уютной квартиры, отбрасывая длинные золотистые полосы на полированный дубовый паркет. В воздухе витал горьковато-сливочный аромат свежесваренного кофе — смесь бразильских зёрен, которые Помни купила на рынке в прошлые выходные. Помни, в своей поношенной, мягкой, как пух, домашней футболке цвета выцветшей лаванды, лениво помешивала серебряной ложечкой напиток, наблюдая за танцующей пылью в солнечных лучах. Каждая пылинка казалась крошечной планетой, вращающейся в тёплом свете. Утро было тихим, почти идиллическим, наполненным лишь мерным тиканьем настенных часов да далёким гулом мусоровоза за окном. Джекс ещё спал в соседней комнате — слышно было, как он время от времени вздыхает во сне, переворачиваясь на скрипучем матрасе. Помни наслаждалась этой редкой минутой спокойствия, прежде чем начнётся привычная суета их человеческой жизни: её работа с графикой на фрилансе — бесконечные эскизы, кривые клиенты, дедлайны, что висят над душой, как мокрые простыни, — и его нескончаемые таинственные дела, о которых Джекс предпочитал не распространяться, лишь улыбаясь той самой кривой, обезоруживающей улыбкой. Последние несколько дней прошли на удивление гладко. Помни даже ловила себя на мысли, что, возможно, всё налаживается. Кошмары стали реже, а лёгкое ощущение дежавю, которое преследовало её с того самого дня, когда они выбрались, стало менее навязчивым — где-то на периферии сознания, как надоедливый, но тихий комар. Она сосредоточилась на работе: сидела за ноутбуком с потускневшим корпусом, орудуя стилусом по графическому планшету, пытаясь погрузиться в мир пикселей, теней и градиентов — создавая что-то новое, что не имело бы ничего общего с их прошлым. На столе рядом с ней стояла маленькая стеклянная вазочка с единственной засохшей веточкой эвкалипта, которую она так и не выбросила. Но эта хрупкая, как фарфоровая чашка, идиллия рухнула на пятый день. Всё началось с мелочи. Она листала ленту новостей, сидя на диване в позе полулотоса, когда взгляд зацепился за изображение старого, полуразрушенного цирка. Не мультяшного, безвредного, а настоящего, плотского, с облупившейся красной краской на каркасе и ржавыми болтами. Что-то внутри неё сжалось в тугой, холодный узел, а затем разжалось с болезненной, почти физической силой. Руки мгновенно похолодели, кончики пальцев онемели, экран телефона поплыл, и на секунду ей показалось, что знакомые яркие цвета окружающего мира исказились, превратившись в калейдоскоп ошибок, мерцающих строк гексагонального кода, наложенных на реальность. Это было не просто воспоминание — это было ощущение. Ощущение того, как её собственное "я" распадается на части, как будто её тело — всего лишь плохо прорисованная, глянцевая текстура, которая в любой момент может раствориться в ничто, оставив после себя лишь пустой фон. Она резко отдернула руку, и телефон с глухим стуком упал на подушку дивана. Дыхание участилось, стало поверхностным, прерывистым. Сердце колотилось где-то в горле. Это не был обычный приступ паники — нет, это было нечто более глубокое, более отвратительное, липкое, как патока: чувство, что она не является собой, что её личность, её память, её существование — всего лишь временная, хрупкая конструкция из целлюлозы и клея, обречённая на распад. Эта мысль, этот страх абстракции, преследовал её с тех пор, как они оказались в этом новом мире. Казалось, что Цирк вцепился в неё когтями, оставив невидимые, но кровоточащие занозы, и теперь, даже будучи человеком, она медленно, но верно гнила изнутри, рассыпалась на цифровые атомы. Она глубоко вдохнула, зажмурилась, пытаясь отогнать ужас. — Это просто стресс, — убеждала она себя, но голос прозвучал хрипло, дрожаще. — Просто последствия прошлого. Это пройдёт. Неделя, две — и отпустит. Она не хотела делиться этим с Джексом. Он казался таким спокойным, таким чертовски нормальным — лежал себе в кровати, сопел в подушку, ни о чём не тревожась. Она видела, как он старается для них обоих: приносит продукты, чинит текущий кран на кухне, работает, пытается шутить. И последнее, чего она хотела, — нагружать его своими, как ей казалось, безумными страхами. Ей казалось, что он просто не поймёт, что он подумает, будто она сходит с ума, и тогда всё будет кончено. Она должна была справиться сама. Ну, так, максимум на месяц, потом всё наладится. Месяц прошёл, но ничего не наладилось. Ощущение внутренней пустоты и предчувствие неизбежного распада только усилились. Однажды вечером, когда очередной приступ беспричинной тревоги сдавил её грудь так, что стало трудно дышать, а перед глазами снова замельтешили призрачные полосы помех, её взгляд упал на бутылку виски, стоявшую на высокой деревянной полке в кухонном шкафу. Янтарная жидкость в гранёном стекле манила, обещая забытьё. — Просто чтобы расслабиться, — прошептала она себе, наливая первый бокал — почти до краёв. Алкоголь — терпкий, жгучий — притуплял острые углы сознания, заглушал шепот страха. В опьяненном состоянии эта гнилая мысль о её распадающейся идентичности казалась менее угрожающей, более далёкой, почти нереальной, как старая страшилка из детства. Джекс сначала не обращал внимания. Ну, выпивает — выпивает, всё нормально. Просто устаёт после работы. Первые пару дней он даже присоединялся к ней: они смеялись, выходили на балкон, танцевали, дышали сырым вечерним воздухом, глядя на разноцветные огни ночного города, вдыхали запах мокрого асфальта и жареных орехов из ларька внизу. В те моменты Помни почти верила, что всё действительно хорошо. Но потом её "пара бокалов" превратились в "полбутылки", а затем и в "каждый вечер до самого дна". Она пила всё быстрее, не закусывая, просто глотая обжигающую жидкость, пока взгляд не становился мутным, а мир — мягким, как вата. Джекс начал находить её в пьяном состоянии почти каждый день: скорчившейся в кресле, с пустым стаканом в руке и остекленевшим взглядом, устремлённым в пустоту. И в его обычно беззаботных карих глазах стало появляться нечто, похожее на тревогу — тяжёлую, вязкую, как тот самый виски на дне.

***

Джекс тяжело привалился к входной двери, скидывая с плеч портфель, который, казалось, весил тонну. Весь день был как сплошное перетягивание каната, и единственное, чего он сейчас хотел – это упасть на диван в обнимку с Помни, включить какой-нибудь забытый фильм, вырубиться, а завтра... завтра был выходной. Целый день покоя. Мысль об этом согревала его, пока он стаскивал ботинки. Но стоило ему сделать шаг в гостиную, как ноздри обожгло. Резкий, кисловатый запах. Не просто старого вина, а чего-то более мерзкого – пота, гнили, застоявшейся пыли. В комнате было душно, словно ее не проветривали целую неделю. Он нахмурился, и его взгляд упал на диван. Там, в неестественной позе, полулежала Помни. Ее веки были прикрыты, но не до конца – сквозь ресницы виднелись мутные, отсутствующие глаза, уставившиеся куда-то в потолок. В ее руке, свободно свисавшей с дивана, зажата была пустая бутылка, из которой еще что-то капало на пол, оставляя темное, уже впитавшееся пятно на ковре. Джекс устало выдохнул. Опять. Сколько можно? Он присел на корточки перед ней, чувствуя, как каждая мышца его тела скрипит от напряжения. Он осторожно, но настойчиво потряс ее за плечо. — Помни? Эй, Помни, проснись. — Его голос звучал глухо и устало. Она что-то пробормотала, неразборчиво, и попыталась отмахнуться. — Помни, ну что опять случилось? Я устал, Помни. Я чертовски устал видеть тебя в таком состоянии каждый раз, когда возвращаюсь домой. Поговори со мной. Что с тобой? Ее глаза медленно сфокусировались на нем, но не до конца. В них плескалась какая-то мутная, незнакомая тоска. Она мягко улыбнулась, что немного напугало Джекса. — Вс-все… нормально… — промямлила она, ее речь была вязкой и заплетающейся. — Правда. Ты… ты просто… беспокоишься зря. Ничего такого. — Ничего такого? Ты серьезно? Ты валяешься тут пьяная, вокруг вонь, ты вся грязная, а ты говоришь "ничего такого"? — Джекс сжал кулаки. Он чувствовал, как злость смешивается с беспомощностью. Он хотел помочь, но не знал как, если она даже не признает проблему. — Помни, тебе плохо. Я вижу. Скажи мне, что происходит. — Просто… просто… — она потянулась к бутылке, но Джекс перехватил ее руку. — …галлюцинации. Думаю, что кто-то… стоит за тобой. Или… или еще что-то. Но это нормально. Все нормально. Правда. Джекс замер. Галлюцинации? Что за бред она несет? Он обернулся, хотя и знал, что там ничего нет. Его взгляд снова вернулся к Помни. В ее глазах не было ни грамма осознанности. Только эта тупая, пьяная пустота и налет паники, который она пыталась скрыть. Он ничего не понимал. Не было смысла спорить. Не в таком состоянии. Он устал. Он просто устал. Медленно поднявшись, Джекс покачал головой. — Ладно, Помни. Как хочешь. — Его голос был тих и лишен всяких эмоций. — Я иду спать. Он развернулся и, не оглядываясь, направился в свою комнату, оставляя ее одну в душной, пропитанной запахом алкоголя гостиной.

***

Тяжесть навалилась на Помни с новой силой, втягивая ее в бездну. Это было не просто засыпание – это было ощущение, что она распадается на атомы, а каждый из них уносится в свою собственную пустоту. Желудок подпрыгнул к горлу, как на американских горках, но не было ни ветра, ни скорости, только неумолимое, вязкое погружение. Входная дверь, которую она видела мгновение назад, начала меняться, словно на жидком холсте. Цвета поплыли, красные пятна растекались по белому фону, синие превращались в фиолетовые, а ручка двери вытянулась, изогнулась, превратившись в нечто живое и пульсирующее. Она хотела моргнуть, но веки казались свинцовыми, прилипшими, и этот искаженный образ был единственным, что ей оставалось видеть. Внутренний голос отчаянно кричал, что она не спит, что это происходит на самом деле, но тело не слушалось, и сознание медленно, но верно отключалось. Галлюцинации усиливались. Каждая линия, каждый угол комнаты искажались, растягивались, словно ее мозг натягивал реальность на какую-то невидимую, неправильную раму. Все плыло, текло, а потом начало тянуться вверх, высасываясь, как вода из ванны. Мутный взгляд Помни был устремлен в потолок, который теперь казался бесконечно далеким, затягивающим. Она почувствовала, как ее собственное тело становится легким, невесомым, а затем, словно кто-то оборвал невидимые нити, ее резко бросило вниз. Удар. Не о мягкий ковер, не о паркет. Это был резкий, оглушающий удар о что-то абсолютно черное и твердое, от которого по вискам прошла острая боль. Все вокруг превратилось в угольную черноту, абсолютную и непроглядную. Она пыталась различить хоть что-то, но глаза словно были покрыты смолой. Паника начала подкрадываться, сдавливая грудь. И тут, из этой бездонной тьмы, стал вырисовываться силуэт. Он был нечетким поначалу, но каждая его деталь, каждая знакомая, ужасающая линия медленно проявлялась, застывая в черноте. Кейн. Цифровой Кейн. Эта его оскаленная, безумная челюсть, состоящая из белоснежных зубов, и два огромных, пустых глаза в ней. Не просто его образ – это был он сам, выхваченный из самых глубоких, забытых уголков ее памяти. Она вспомнила все его очертания, каждую складку, каждый пиксель его неестественной формы. Страх пронзил ее до костей. Это был не обычный кошмар, это было возвращение к истокам ее ужаса. Вокруг Кейна, словно из ничего, начали проступать очертания цирка. Не того, который она знала, а его кошмарной, размытой версии. Палатки были растянуты, искажены, их яркие цвета теперь казались выцветшими и грязными. Воздух наполнился тошнотворно сладким запахом, смешанным с чем-то металлическим и острым. Она опустила взгляд на свои руки, и ее сердце пропустило удар. Вместо привычной кожи и тонких пальцев, она увидела цветные, неестественно гладкие клоунские перчатки. Неужели она снова здесь? Неужели это никогда не закончится? За спиной Кейна, в черной стене тьмы, прорезалась единственная, ярко-красная дверь. На ней, выведенное крупными, белыми буквами, сияло слово: "EXIT". Выход. Единственный шанс. Вся паника, весь ужас сосредоточились в одном желании – добраться до нее. Ее ноги, тяжелые, ватные, с трудом двигались. Она чувствовала, как воздух в легких заканчивается, но продолжала бежать, неистово, отчаянно, мимо искаженных, пустых фигур, которые лишь мелькали на периферии зрения. Кейн стоял неподвижно, его челюсть была открыта в безмолвном, торжествующем смехе, а глаза неотрывно следили за ней. Она добежала до двери, рука дрожала, когда она схватилась за холодную, скользкую ручку. Потянула. Дверь со скрипом распахнулась, открывая за собой не улицу, не другую комнату, а лишь пустоту. Черная, бездонная, абсолютная пустота. Это было не просто темно, это было ничто. Она вскрикнула, но звук застрял где-то в горле, растворившись в безмолвии. И снова падение. Бесконечное, оглушающее падение в никуда, когда сознание разрывалось на части от ужаса перед полным забвением. *** Резкий вдох. Помни распахнула глаза. Яркий дневной свет заливал комнату. Он был таким резким, что заставил ее прищуриться. Она лежала на диване. Потолок был обычным, белым, без всяких искажений. Солнце было высоко – судя по электронным часам на стене, было около трех часов дня. Комната была идеально проветрена, окна приоткрыты, впуская свежий весенний воздух. Никакого запаха алкоголя, никакого намека на вчерашний беспорядок. Джекс все убрал. Он сидел в кресле рядом с диваном, его ноги были скрещены, на коленях лежала открытая книга, в которую он, кажется, был полностью погружен. Заметив, что она проснулась, он поднял на нее глаза. В его взгляде не было ни осуждения, ни злости, лишь спокойное, почти безразличное созерцание. — Проснулась, Сонная Царевна? — произнес он ровным, почти безэмоциональным тоном. — Наконец-то. Джекс медленно поднялся с кресла, его взгляд, казалось, был прикован к сгорбленной фигуре Помни. Тихим шагом он подошел к ней, опустившись перед ней на корточки, так, чтобы их глаза были почти на одном уровне, если бы Помни подняла голову. Он осторожно, почти невесомо, положил ладонь на её колено, поглаживая ткань. Это было движение, полное беспокойства и мягкой поддержки, без намёка на осуждение или требование. — Помни... — его голос был необычно тихим, усталым, но пропитанным глубокой тревогой. Он не хотел её напугать. — Помни, что с тобой происходит? Я вижу… Я очень ясно вижу, что что-то не так. Что-то тебя мучает, но ты не хочешь мне об этом говорить. Я хочу, правда очень сильно хочу тебе помочь, но ты… ты просто не подпускаешь меня. Не даёшь возможности даже попробовать. Помни дёрнулась от его прикосновения, но не отстранилась. Её взгляд был прикован к полу, она избегала смотреть Джексу в глаза, словно боялась, что он прочтёт в них что-то, чего она сама не понимала. Её плечи дрожали. — Я… я не знаю, Джекс, — прошептала она, и её голос был тонким, как лёд. — Я сама не знаю, что со мной. Я… я просто… я не готова сейчас об этом говорить. Я не хочу тебя нагружать своими… своими проблемами. Я разберусь. Сама разберусь. Джекс медленно покачал головой, его взгляд не отрывался от её лица, пытаясь уловить хоть какую-то ниточку, хоть какое-то объяснение. Его прикосновение к её ноге стало чуть более уверенным, словно он пытался передать ей свою силу и спокойствие. — Разберёшься сама? Помни, так нельзя. Ты же мне сама говорила в цирке… помнишь? Что в одиночку нельзя справляться с проблемами. Что можно сойти с ума, если от всех отстраняться и запирать всё внутри. Упоминание цирка ударило по Помни, как ледяной душ. Она резко вздрогнула, её тело напряглось, а глаза, наконец, поднялись, но в них был немой ужас и боль, которые Джекс сразу уловил. Он понял, что сделал только хуже, что его попытка помочь задела старую рану. В её глазах мелькнула паника. — Нет! — выдохнула она, отдергивая ногу от его руки. — Нет, я… я не могу. Не сейчас. Пожалуйста, Джекс, не сейчас. Джекс увидел эту боль, это отчаянное желание сбежать. Он спокойно выдохнул, понимая, что сейчас дальнейшее давление только усугубит её состояние. — Хорошо, Помни, — сказал он, поднимаясь. Его голос вновь стал привычно беззаботным, но в глубине его глаз читалась нескрываемая тревога. — Хорошо. Еда на столе. За завтраком (получается уже обедом) Помни не смела поднять отяжелевших век. Её взгляд застыл на тонкой, едва заметной трещинке на фарфоровом блюдце. Аппетита не было. Остывшая, подернутая сизоватой пленкой яичница казалась чем-то совершенно несъедобным, а некогда ароматный кофе теперь отдавал лишь горечью и разочарованием. В этой гнетущей, свинцовой тишине каждый звук приобретал пугающую резкость. Пронзительный, скрежещущий звук вилки о керамику болезненно отдавался в висках, заставляя Помни каждый раз внутренне содрогаться. Джекс сидел напротив, его поза была напряженной, как натянутая струна. Он долго молча изучал её — бледную, осунувшуюся, с запутавшимися волосами. Наконец, он первым нарушил это мучительное безмолвие. Его голос, обычно ироничный и звонкий, сейчас звучал непривычно твердо: — Раз ты не хочешь говорить ни слова, давай договоримся хотя бы о малом, — он сделал паузу, ловя её ускользающий взгляд. — Ты полностью откажешься от алкоголя. Прямо сейчас. Помни не нашла в себе сил на протест или оправдания. Она лишь едва заметно, почти призрачно кивнула, даже не шелохнувшись. Этот жест был похож на капитуляцию. Джекс резко поднялся. С грохотом отодвинув стул, он принялся за дело. Из шкафчиков, из-под раковины и из самых дальних углов он извлекал стеклянные емкости: недопитые бутылки с янтарной жидкостью, дешевое вино, чекушки, спрятанные на "черный день". Звон стекла друг о друга казался в тишине квартиры похоронным маршем по её пагубной привычке. Не говоря ни слова, он схватил туго набитый пакет и стремительно вышел. Помни слышала, как хлопнула входная дверь, как затихли его шаги на лестничной площадке. Он понес всё это на помойку немедленно, словно боялся, что если он замешкается хоть на минуту, в ней снова проснется этот безумный, лихорадочный голод, заставляющий забывать о человеческом достоинстве. Вернувшись, Джекс застал её в той же позе. Он остановился у стола, тяжело дыша от быстрой ходьбы. Его взгляд смягчился, в нем проступила горькая забота, смешанная с усталостью. — Теперь, когда с этим покончено, — произнес он тише, стараясь не спугнуть её хрупкое спокойствие, — давай попробуем просто отдохнуть. Можем посмотреть какой-нибудь фильм? Что-нибудь легкое, чтобы голова не взорвалась. Он не стал дожидаться ответа, мягко взял её за локоть и повел в гостиную. Помни шла покорно, словно сломанная кукла, едва переставляя ватные ноги. На диване он укутал её в старый колючий плед, который пах пылью и чем-то из прошлой, нормальной жизни. Джекс долго щелкал пультом, перебирая яркие обложки фильмов, пока не остановился на какой-то старой комедии с приглушенными цветами. Экран вспыхнул, заполняя комнату искусственным светом и притворным весельем экранных героев. Помни смотрела на экран, но не видела сюжета. Для неё всё превратилось в цветные пятна. Тишина в квартире сменилась фоновым шумом фильма, но внутри неё по-прежнему было пусто. Она чувствовала, как Джекс сел рядом — не слишком близко, чтобы не давить, но достаточно, чтобы она ощущала тепло его тела. — Знаешь, — вдруг негромко сказал он, не отрывая глаз от телевизора, — когда-нибудь мы вспомним этот день как начало чего-то нормального. Просто... постарайся не закрываться в себе, ладно? Помни почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она впервые за утро посмотрела на него — на его профиль, освещенный мерцанием экрана. Ей хотелось сказать "прости", хотелось пообещать, что этого больше не повторится, но слова застревали в пересохшем горле. Вместо этого она просто осторожно, кончиками пальцев, коснулась его рукава. Джекс накрыл её руку своей широкой ладонью и слегка сжал. В этот момент фильм на экране стал лишь неважным шумом, а эта маленькая кухня и пустая гостиная — единственным местом, где еще теплилась надежда на спасение. Однако в глубине души Помни всё еще слышала тихий, вкрадчивый шепот страхов и кошмаров, которые напоминали, что настоящая борьба только начинается.

***

Выходные пролетели незаметно, оставив после себя лишь горькое послевкусие недосыпа. Понедельник начался буднично: Джекс уже ушел на работу, и в квартире воцарилась та вязкая, тяжелая тишина, которая бывает только в пустых комнатах. Помни пыталась отвлечься. Она затеяла уборку, надеясь, что физический труд заглушит тревожные мысли. Она методично протирала полиролем старый комод, стараясь не смотреть в зеркала. Когда пришло время сполоснуть тряпку, она выпрямилась и собралась идти в ванную. Она обернулась. В паре шагов от неё стояла она сама. Но не та Помни, что видела свое отражение в витринах магазинов, а та. Цифровая. В красно-синем костюме шута, с неестественно яркими пуговицами. Но страшнее всего было лицо. Глаза цифрового двойника казались стеклянными шариками, в которых застыла бесконечная пустота. Этот взгляд не просто смотрел на неё — он прошивал насквозь, заглядывая в самые темные уголки души, вытаскивая наружу все страхи и сомнения. Помни застыла. Тряпка выпала из ослабевших пальцев. Тело в мгновение стало ледяным, будто в жилы плеснули жидкий азот. Она хотела закричать, позвать на помощь, но горло перехватило спазмом. Вместо крика вырвался лишь жалкий, тихий хрип. Мир вокруг поплыл, реальность начала трещать по швам. Она не могла пошевелить даже пальцем, пригвожденная к месту этим мертвым, немигающим взглядом. Сколько это длилось? Вечность или секунду? Дрожь колотила всё тело. Помни зажмурилась и часто задышала, а когда, наконец, решилась моргнуть и снова открыть глаза — коридор был пуст. Лишь мокрая тряпка на полу напоминала о том, что она не просто спала на ходу. Весь оставшийся день прошел как в тумане. Помни работала за компьютером, но не могла сосредоточиться. Ей казалось, что в лопатки упирается чей-то тяжелый, невидимый взор. Стоило ей резко обернуться — сзади была лишь пустая стена или дверь. Но чувство преследования не отпускало. Вечером, когда солнце уже начало клониться к горизонту, Помни вышла на балкон. Свежий воздух немного привел её в чувство, но вид у неё был пугающий. Когда Джекс вернулся домой, он не нашел её на кухне. Он прошел в комнату и увидел силуэт на балконе. Подойдя ближе, он мягко, но уверенно взял её за подбородок и приподнял лицо, заставляя посмотреть на него. Джекс внимательно вглядывался в её зрачки, проверяя, осознает ли она, где находится, не пьяна ли, не потеряла ли связь с реальностью. В свете заходящего солнца он увидел, насколько она осунулась. Под глазами залегли глубокие синяки, кожа казалась почти прозрачной. Она выглядела не просто уставшей — она выглядела сломленной. — Всё хорошо? — тихо спросил Джекс, не выпуская её лица из рук. Помни сначала машинально кивнула. Но потом, встретившись с его обеспокоенным взглядом, медленно, едва заметно отрицательно качнула головой. — Ты готова сейчас это обсудить? Она снова мотнула головой. Слова застряли где-то глубоко, и доставать их сейчас было выше её сил. Джекс вздохнул. Он знал, что она работает из дома, проводя дни в четырех стенах, и почти не выходит на улицу, ограничиваясь лишь этим маленьким балконом. — Знаешь что? — он чуть улыбнулся. — Собирайся. Мы идем гулять. Помни не стала спорить. Ей жизненно необходимо было сбежать из этой квартиры, где в углах прятались цифровые призраки. Они вышли в ночь. Город преобразился: фонари разливали мягкий лимонный свет по тротуарам, а высоко в небе висела огромная, холодная луна. Сначала они шли молча, но постепенно напряжение в плечах Помни начало исчезать. Джекс что-то рассказывал, шутил в своей манере, и ночной воздух, пахнущий свежестью и асфальтом, вытеснял из её головы морок дневного кошмара. В какой-то момент, после очередной нелепой истории Джекса, Помни не выдержала и прыснула. А через секунду по улице разнесся её звонкий, искренний смех — звук, который Джекс не слышал уже очень давно. Он остановился на секунду, глядя, как свет фонаря играет в её глазах, которые больше не казались стеклянными. На душе у него стало спокойно.

***

Ночь превратилась для Помни в пытку. Джекс спал рядом, его ровное дыхание должно было успокаивать, но для Помни оно звучало как тиканье часового механизма. Стоило ей закрыть глаза, как перед мысленным взором всплывал тот самый шут. Его огромные глаза не моргали. Она резко села на кровати, задыхаясь. В углу комнаты, там, где на кресле висел её халат, она снова увидела это. Силуэт не просто стоял — он мерцал, распадаясь на красные и синие пиксели. Тихий звук, похожий на статические помехи старого телевизора, начал заполнять её уши. — Ты не можешь уйти, — прошелестел в её голове голос, который был точной копией её собственного, но лишенным всяких человеческих эмоций. — Здесь нет выхода. Помни прижала ладони к ушам, сжимаясь в комок. Она чувствовала, как по спине катится холодный пот. Это не было похмельем. Это было нечто гораздо более страшное — её сознание, надломленное годами саморазрушения, начало окончательно предавать её.

***

Когда Джекс ушел на работу, он оставил ей записку на холодильнике:  "Вечером сходим в кино. Люблю". Но Помни даже не смогла дочитать её до конца. Буквы на бумаге начали плыть, превращаясь в непонятные символы, в программный код, который насмехался над ней. Она попыталась заняться делами, но дом перестал быть безопасным местом. В зеркале ванной вместо своего бледного лица она видела яркий грим и нелепый колпак. Отражение в окне запаздывало за её движениями на долю секунды, создавая эффект "глюка". Звуки воды в трубах складывались в цирковую музыку, искаженную и замедленную. Она знала, где лежит заначка. Джекс нашел не всё. В кладовке, за старыми коробками с документами, осталась последняя бутылка. Руки дрожали так сильно, что она едва не выронила её. Весь её организм кричал, что это единственный способ стереть этого цифрового шута из реальности, единственный способ "перезагрузить" систему. Она сидела на полу в темной кладовке, сжимая горлышко бутылки. Перед ней, прямо в воздухе, зависла цифровая Помни. На этот раз она была совсем близко. Она протянула руку — угловатую, состоящую из полигонов — и коснулась щеки реальной Помни. Холод. Абсолютный, неземной холод прошил её насквозь. В этот момент в прихожей раздался звук открывающейся двери. Джекс вернулся раньше — возможно, его мучило плохое предчувствие. — Помни? Ты дома? — его голос звучал тревожно. Она замерла, не в силах ни спрятать бутылку, ни ответить. Цифровая копия медленно поднесла палец к своим нарисованным губам, призывая к тишине, и её лицо растянулось в жуткой, ломаной улыбке. Джекс вошел в кладовку и застыл. Он увидел её — скорчившуюся на полу, с бутылкой в руках и безумным, остекленевшим взглядом, направленным в пустоту перед собой. Для него там никого не было. Для него была только его девушка, которая снова сорвалась. — Опять... — выдохнул он, и в этом коротком слове было столько боли и разочарования, что воздух, казалось, зазвенел. Он не знал, что в этот момент Помни видела не его. В его чертах она видела черные пустые глазницы монстра, а сама комната вокруг них начала окончательно рассыпаться на разноцветные кубики. Передышка закончилась. Шоу началось. Джекс не сказал ни слова. Тишина в кладовке была тяжелее, чем грохот обвала. Он медленно подошел, забрал бутылку из её ослабевших пальцев и поставил её на полку, даже не взглянув на этикетку. Его движения были механическими, пугающе спокойными. Он подхватил Помни на руки. Она была легкой, почти невесомой, словно действительно превращалась в набор пикселей. Её взгляд всё еще был прикован к пустому месту, где мгновение назад стоял цифровой шут, но для Джекса она просто смотрела в никуда. Он донес её до спальни, аккуратно опустил на кровать и накрыл одеялом до самого подбородка. Ни поцелуя в лоб, ни "спокойной ночи". Только звук закрывающейся двери и его тяжелые шаги, уходящие в гостиную.

***

Утро встретило Помни ослепительно ярким солнцем и раскалывающейся головой. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем липким ужасом, который охватил её, стоило ей вспомнить вчерашнее. Она вышла на кухню, кутаясь в растянутый кардиган. Джекс сидел за столом с чашкой остывшего кофе. Он не читал газету, не залипал в телефоне — он просто смотрел в окно, и его профиль казался высеченным из камня. — Джекс… — тихо позвала она. Он не обернулся. Его голос прозвучал глухо и резко, разрезая утренний воздух: — Ты ведь обещала, Помни. Мы же говорили об этом. Ты смотрела мне в глаза и говорила, что завязала. — Там… там была Помни, Джекс, — голос девушки сорвался на шепот. — Цифровая я... Я хотела... хотела лишь заглушить мысли. Джекс наконец повернулся к ней. В его глазах не было сочувствия. Там была выжженная пустыня — безграничная усталость человека, который раз за разом пытается спасти того, кто не хочет спасаться. — Я верю тебе, Помни, — тихо сказал он, но в его голосе сквозила бездонная пропасть. — Я правда верю. Но я так чертовски устал. Он встал и начал мерить шагами тесную кухню. — Я хочу доверять тебе! Понимаешь? Я хочу приходить домой и знать, что моя девушка в безопасности, а не обыскивать каждый угол в поисках бутылок, как чертов детектив. Я хочу быть твоей поддержкой, твоей опорой, но ты не даешь мне этого сделать! — Его голос непроизвольно стал громче, переходя на крик. — Ты закрываешься, ты прячешься, ты лжешь мне прямо в лицо, глядя на эти свои заначки! Я не могу сражаться с твоими демонами, если ты даже не пускаешь меня на поле боя! Джекс не заметил, как перешел на крик, выплескивая всё то, что копилось в нем неделями. Он не видел, как Помни, вжавшись в угол у дверного проема, сжалась в маленький, дрожащий комок. Её плечи судорожно вздрагивали, а по щекам непрерывным потоком лились слезы. Она закрыла лицо руками, пытаясь стать как можно меньше. — Джекс, пожалуйста… — Я безумно устал, — он потер переносицу, и в этом жесте было столько боли, что Помни захотелось исчезнуть. — Я не справляюсь. Если ты не хочешь или не можешь выговориться мне, если ты мне не веришь — ладно. Но тебе нужна помощь. Настоящая. Он выложил на стол визитку, которую, очевидно, приготовил заранее. — Сходи к психологу. К психотерапевту. К кому угодно, кто понимает, что происходит в твоей голове. Потому что я не знаю, как тебе помочь, и я не хочу смотреть, как ты медленно стираешь себя из реальности. Джекс взял куртку и направился к выходу. У самой двери он остановился, не оборачиваясь. — Кино отменяется. Я сегодня задержусь на работе. Мне нужно… просто побыть не здесь. Дверь захлопнулась. Помни осталась одна в звенящей тишине кухни. На краю стола лежала белая карточка с номером врача, а в углу комнаты, в тени холодильника, ей на мгновение снова почудился отблеск красно-синего колпака и застывший, стеклянный взгляд. Помни долго стояла в пустом коридоре, прислонившись лбом к прохладной стене. В голове пульсировала одна единственная мысль, тяжелая и неоспоримая: с алкоголем нужно завязывать. Она видела, как её зависимость медленно разрушает Джекса, как тускнеет его взгляд и как он старается скрыть свою боль за привычными колкостями. Если она не могла найти в себе силы исправиться ради своего спасения, то ради Джекса она была готова на всё. Его комфорт и счастье стали для неё единственным маяком в тумане. Её решимость переросла в лихорадочную деятельность. Помни начала "охоту" на свои собственные тайники. Она буквально вгрызалась в каждый угол квартиры, где когда-то прятала бутылки. Она вытаскивала их из-за книг на полках, из дальних углов кухонных шкафов, даже из-под матраса. С каждым звоном стекла, отправляющегося в мусорный пакет, ей становилось чуть легче дышать. Она вычистила комнату до блеска, уничтожая любые напоминания о прошлом тумане, пока квартира не стала пахнуть чистотой, а не перегаром. После этого она составила аккуратный список продуктов и отправилась в магазин. Это был её первый выход в свет с четким планом. В супермаркете она сосредоточенно вычеркивала пункты: свежие овощи, фрукты, мясо для ужина. Но когда путь пролег мимо отдела с алкоголем, её ноги словно налились свинцом. Помни застыла. Глаза невольно заскользили по знакомым этикеткам, в горле пересохло, а рука на мгновение дернулась к полке. Секунда тянулась как вечность. Но образ Джекса, его теплая улыбка, всплыли в памяти, и Помни, стиснув зубы, заставила себя сделать шаг вперед. Она победила. С этого дня началось её видимое преображение. Помни стала чаще улыбаться, и этот смех больше не казался натянутым. Она готовила завтраки, шутила и старалась наполнить их общий дом светом. Она буквально светилась ради него, выстраивая фасад благополучия. Однако за этой яркой витриной скрывалась опасная пустота: Помни так сильно сосредоточилась на "выздоровлении ради Джекса", что совершенно игнорировала собственную внутреннюю боль. Она подавляла свои чувства, не давая им выхода, и эта загнанная внутрь тревога начала обретать форму. Её галлюцинации стали постоянными спутниками. Цифровая Помни теперь не исчезала. Она стояла в углах комнат, сидела на краю кровати, безмолвно наблюдая за каждым движением настоящей Помни. Сначала это пугало, но со временем Помни просто привыкла. Она могла спокойно накрывать на стол, чувствуя на себе пристальный взгляд своего цифрового двойника. Иногда она бросала на неё короткий взгляд, а затем, словно ничего не произошло, поворачивалась к Джексу и продолжала разговор. Они стали проводить вместе гораздо больше времени. Гуляли в парке, смотрели старые фильмы, зарывшись в пледы, и много разговаривали о пустяках. Помни старалась быть "идеальной версией себя", и это приносило свои плоды. Джекс, наблюдая за ней, чувствовал, как в его груди разливается невероятное тепло. Он видел, что иногда её взгляд становится отсутствующим, что она смотрит куда-то в пустоту, словно видит там что-то, чего не видит он. Но он не решался спрашивать. Он слишком боялся разрушить эту хрупкую идиллию, боялся нагрузить её лишними расспросами или испугать. В его глазах читалась безмерная гордость. Он видел в ней победителя, человека, который прошел через ад и вернулся. Он был безумно рад, что она "поправилась", и каждый раз, когда она смеялась, он чувствовал, что его мир снова обретает опору. Он гордился её силой, не подозревая, какую цену она платит за это спокойствие.

***

Помни сидела в гостиной, уютно устроившись в кресле с книгой в руках. Тишину квартиры нарушал лишь мерный шелест переворачиваемых страниц. Внезапно резкий звук дверного звонка заставил её вздрогнуть. Помни мгновенно напряглась, книга едва не выскользнула из пальцев. В голове вихрем пронеслись мысли: "Кто это?"+. У Джекса были ключи, доставку она не ждала, да и для возвращения Джекса с работы было слишком рано. С опаской она подошла к двери и медленно повернула замок. На пороге стояла девушка. Она была заметно выше Помни, с каскадом пышных рыжих кудрей, которые казались золотистыми в свете коридорной лампы. На ней был простой, но изящный фиолетовый сарафан. Девушка несколько секунд молча смотрела на Помни, её глаза наполнились слезами. — Помни... это правда ты? — голос её дрожал. — Неужели я тебя нашла? Я Рагата. Извини, что вот так врываюсь, но я просто места себе не находила, так хотела найти вас с Джексом. Рагата начала быстро говорить, объясняя, что после того, как всё закончилось, она поставила себе цель собрать всех вместе. Она уже нашла остальных и теперь хотела, чтобы они встретились, обсудили свою новую жизнь, ведь каждому из них было невыносимо тяжело после пережитого в Цирке. Помни, не в силах сдержать нахлынувшие чувства, бросилась к ней и крепко обняла. В Цирке Рагата была её самой близкой подругой, её опорой. Ощущение тепла старой подруги переполнило её сердце радостью. Помни потянула её в квартиру, на кухню, суетливо ставя чайник. Они сели за стол. Помни налила две чашки ароматного чая, и Рагата начала свой рассказ. — Сначала я нашла Гэнгл и Зубл, — мягко улыбнулась Рагата. — Представляешь, они были вместе в одном небольшом баре на окраине. Зубл работает там барменом — она всё такая же резкая, но, кажется, это место ей подходит. А Гэнгл сидела рядом у стойки, они о чем-то тихо переговаривались. Гэнгл постоянно что-то рисовала в своем блокноте — всё те же маски, но теперь в них было больше жизни. Они были так рады меня видеть... Рагата сделала паузу, глядя на пар, поднимающийся от чашки. — А Королёра я нашла в огромной городской библиотеке. Он буквально поселился там, среди пыльных томов. Он ищет... — она вздохнула. — Он ищет способ вытащить тех, кто рассеялся в Цирке. Он всё еще верит, что сможет вернуть свою жену. Он выглядел таким потерянным среди книг, но в его глазах был этот безумный огонек надежды. Помни слушала, затаив дыхание. Ей казалось, что всё снова становится на свои места. В этот момент хлопнула входная дверь. — Помни, я дома! — раздался голос Джекса. Он прошел на кухню, на ходу снимая куртку. — Привет, — он остановился, заметив на столе вторую чашку чая. Его взгляд скользнул по комнате и остановился на Помни. — Ой, Джекс, привет! — радостно воскликнула Помни, сияя от счастья. — Смотри, кто к нам пожаловал! Это Рагата, она нашла нас! И остальных ребят она тоже нашла. Представляешь, мы все скоро соберемся вместе! Джекс замер. Его лицо мгновенно побледнело, а взгляд стал тревожным и тяжелым. Он медленно перевел глаза на стул слева от Помни, где только что сидела рыжеволосая девушка. — Помни... — его голос прозвучал пугающе тихо. — Здесь никого нет. Помни резко повернулась к Рагате, чтобы доказать его неправоту, но слова застряли в горле. Стул был пуст. Рагаты не было. На столе стояла вторая чашка чая, наполненная до самых краев. Чай был совершенно неподвижен и уже успел покрыться тонкой пленкой — он был ледяным, будто его налили несколько часов назад. Помни замерла. Улыбка с её лица быстро сползла, сменившись маской ледяного оцепенения. Она неподвижно смотрела в пустоту перед собой — туда, где ещё мгновение назад сидела и смеялась её лучшая подруга. Теперь там был только старый деревянный стул и чашка остывшего чая. Она медленно перевела взгляд на Джекса. Её глаза были абсолютно пустыми, лишенными какой-либо искры жизни, словно два стеклянных шарика. Внезапно тишину кухни нарушил её странный, надтреснутый смех. — Ха... ха-ха! Джекс, ну ты видел своё лицо? — она попыталась придать голосу бодрость, но он предательски дрожал. — Это... это была шутка! Обычный пранк. Я думала, поверишь ты мне или нет. Неужели я так хорошо играю? Она суетливо начала собирать посуду, стараясь не смотреть ему в глаза. Помни отчаянно хотела выкрутиться, спрятать свой страх за этой нелепой ложью, лишь бы не видеть в его взгляде жалость или разочарование. Она не хотела быть для него обузой, не хотела разрушать ту иллюзию нормальности, которую так старательно выстраивала последние недели. Когда она попыталась проскользнуть мимо него к раковине, Джекс действовал молниеносно. Он мягко, но уверенно перехватил её за запястье. — Помни, стой, — тихо сказал он. Он заставил её повернуться к нему и внимательно посмотрел прямо в зрачки. Он искал признаки опьянения, характерный блеск или заторможенность, но их не было. Она была абсолютно трезва, и это пугало его ещё больше. — Джекс, ну я же говорю, я пошу... — начала она, но он перебил её. — Хватит. Помни, я вижу, что ты врешь, — его голос был полон тяжелой, свинцовой серьезности. — Я вижу, что тебе плохо. Ты ведь видела её здесь, на этом стуле. Не надо превращать это в шутку, это не смешно. Он на мгновение замолчал, подбирая слова, а затем произнес то, что говорил уже не первый раз за последние месяцы: — Если ты не хочешь рассказывать всё мне — я пойму. Но, пожалуйста... ради меня... сходи к психологу. Я хочу, чтобы ты поправилась по-настоящему. Я не хочу потерять тебя в этой темноте. Джекс сделал шаг вперед и крепко обнял её, уткнувшись подбородком в её макушку. Помни стояла неподвижно, её руки безжизненно висели вдоль тела. Она продолжала смотреть в пустоту через его плечо тем самым пустым, отрешенным взглядом, который так пугал Джекса. Не в силах больше бороться с этим, Помни сдалась. — Хорошо, — едва слышно прошептала она. — Я пойду. Она согласилась, но в глубине её сознания цифровая Помни, всё так же безмолвно стоявшая в углу кухни, едва заметно улыбнулась.

***

— Итак, Помни, расскажите, что именно вас беспокоит? — спокойный, размеренный голос психолога прозвучал где-то издалека. Помни сидела на мягком кожаном кресле, но не чувствовала его фактуры. Она вообще плохо понимала, где находится. Стены кабинета казались зыбкими, а голос врача доносился словно из-под толщи воды — приглушённый и нереальный. Ноги её мелко дрожали, и, чтобы скрыть это, она до боли сжала руки в замок, впиваясь ногтями в ладони. Психолог ждал. Он не торопил её, понимая, через какой ад ей приходится проходить. — Галлюцинации... — наконец выдавила она пересохшими губами. — Галлюцинации? — мягко переспросил врач, делая пометку в блокноте. — Какие именно? Что вы видите? Помни на секунду замялась. Она ни за что не хотела рассказывать про Цирк — знала, что ей просто не поверят, примут за бред сумасшедшей. — Вчера... мне привиделась подруга. Её здесь не могло быть, но я видела её так ясно. Мы говорили... Психолог начал что-то отвечать, объяснять механизмы посттравматического стресса, но Помни его уже не слышала. Её сознание внезапно соскользнуло куда-то в сторону. Перед глазами всё затянуло густой чёрной пеленой. Кабинет исчез. В этой тьме возник силуэт. Это была Рагата. Но не та уютная девушка в фиолетовом сарафане, что приходила к ней вчера в воображении. Это была цифровая кукла из Цирка. Её лоскутное платье, рыжие пряди... Но что-то было ужасающе неправильным. У куклы не было глаз. На их месте зияли две глубокие чёрные впадины, из которых медленно вытекала густая, тёмная субстанция, похожая на кровь. Фигура Рагаты странно подергивалась, искажалась, будто цифровой код ломался на глазах. Она стояла в полный рост, неподвижная и зловещая. Помни резко вздрогнула. Вокруг не было ни кабинета, ни психолога. Она сидела в машине. Рядом, вцепившись в руль, сидел Джекс. Он что-то спрашивал, явно думая, что Помни внимательно его слушает. Заметив её резкое движение, он внимательно посмотрел на неё. — Как прошёл сеанс? О чём вы там болтали целый час? — Джекс прищурился, пытаясь уловить её состояние. Помни растерянно огляделась. — Я... я не помню. Джекс тут же насторожился. Его расслабленная поза сменилась напряжением. Он понял, что она просто "выключилась" из реальности. — В смысле не помнишь? Ты только что вышла оттуда. — Я просто отключилась в какой-то момент, — тихо призналась Помни, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Я снова видела её. Рагату. Но она была... другой. В цифровом облике, и у неё вместо глаз были дыры. Я пропустила половину сеанса из-за этого. Опять галлюцинации... Джекс тяжело вздохнул и накрыл её руку своей. — Послушай, — серьезно сказал он. — Давай на следующий сеанс я пойду вместе с тобой? Буду сидеть рядом. Если я увижу, что ты снова "улетаешь", я приведу тебя в чувства. Помни покачала головой. — Нет, Джекс. Я должна сама. Пожалуйста. Вечер они провели дома. В квартире было по-настоящему тихо и спокойно. Они лежали в кровати, тесно прижавшись друг к другу. Джекс молча обнимал её, мерно поглаживая по плечу и время от времени нежно целуя в макушку. Это простое человеческое тепло действовало лучше любых лекарств. Помни чувствовала себя защищенной. Под монотонный ритм его дыхания её веки начали тяжелеть. В ту ночь тьма в её глазах была просто темнотой сна — без кошмаров, без цифровых лиц и без пустых глазниц. Она наконец-то уснула крепко и спокойно.

***

Каждая поездка в клинику к доктору вызывала у Помни глухую, пульсирующую ярость. Она ненавидела этот запах стерильности, ненавидела мягкий, усыпляющий голос психолога и эти бесконечные, бессмысленные вопросы: "Как мы чувствуем себя сегодня?". Для неё это лечение превратилось в утомительный фарс, в бесконечную попытку врачей починить то, что они даже не могли понять. Больше всего она хотела швырнуть таблетки в лицо доктору и никогда больше не переступать порог его кабинета. Но она продолжала улыбаться. Она кивала, прилежно записывала свои мысли в дневник и делала вид, что идет на поправку. Единственной причиной этой игры был Джекс. Она видела, с какой надеждой он смотрит на неё дома после каждого сеанса, как он радуется малейшему проблеску нормальности в её глазах. Ради него она послушно глотала горькие пилюли и притворялась, что тени в углах комнат перестали шевелиться. Когда Джекс сообщил, что задержится на ночную смену на работе, Помни почувствовала не страх, а облегчение. Наконец-то не нужно было играть роль "выздоравливающей". Вечер прошел в тишине. Она приготовила ужин, который почти не тронула, и долго сидела у окна, глядя на городские огни, которые всё чаще напоминали ей мерцающие пиксели. Около полуночи она легла в кровать, наслаждаясь отсутствием необходимости поддерживать разговор. Но как только она закрыла глаза, реальность начала давать трещины. Сон был тяжелым и липким. Ей снилось, что стены спальни превращаются в бесконечные коридоры из разноцветных блоков. Мир вокруг пикселизировался, рассыпаясь на острые осколки. Она резко распахнула глаза, но тело сковал паралич. Прямо над ней, вжавшись в потолок, застыл Кейн. Его огромные глаза-шары, испещренные алыми венами, смотрели прямо в её душу. Челюсть Кейна была неестественно оскалена, из неё торчали длинные, зазубренные клыки, с которых на одеяло капала густая черная субстанция. Кейн медленно наклонил голову, и его зубы лязгнули в миллиметре от её лица, обдав её запахом озона и жженой пластмассы. Только когда разум Помни оказался на грани обрушения, он растворился в воздухе, оставив её в беспамятстве. Утро ворвалось в комнату ярким солнечным светом. Помни очнулась от звука открывающейся входной двери. — Эй, спящая красавица, ты как? — Джекс заглянул в спальню, но тут же осекся. — Помни? Ты бледная как смерть. Опять кошмары? Помни медленно села на кровати. Её руки дрожали так сильно, что пришлось спрятать их под одеяло. Она хотела сказать, что всё в порядке, что это просто плохой сон, но её взгляд упал на прикроватную тумбочку. Там, рядом со стаканом воды, лежала крошечная челюсть. Те самые ровные белые зубы Кейна, которые ночью превращались в клыки. Пластик зловеще поблескивал в лучах утреннего солнца. — Джекс... — прошептала она, указывая дрожащим пальцем на предмет. — Откуда это здесь? Это твоя шутка? Джекс подошел ближе, посмотрел на пустую поверхность тумбочки и нахмурился. — Помни, там ничего нет. О чем ты? — Да вот же! Прямо здесь! — она почти сорвалась на крик. Джекс провел ладонью прямо сквозь челюсть, не встретив никакого сопротивления. Его лицо исказилось от беспокойства. — Помни... У тебя опять галлюцинации. Давай съездим к доктору? Я сейчас позвоню ему. При упоминании клиники Помни обдало жаром. Мысль о белых стенах, решетках на окнах и самодовольной роже психолога была невыносима. Ненависть к лечению пересилила даже страх перед Кейном. Она резко выдохнула и выдавила из себя фальшивую, но уверенную улыбку. — Ой... Джекс, подожди. Глупо получилось. — В каком смысле? — он замер с телефоном в руке. — Оно... оно исчезло. Только что. Ты провел рукой, и у меня как будто пелена с глаз спала. Это была просто вспышка, остаток сна, — она выдавила из себя смешок. — Наверное, я просто слишком резко проснулась. Не надо звонить врачу. Правда, мне уже намного лучше. Всё хорошо. Да и я думаю, что мне больше не нужно лечение. Я уже поправилась, честно. Джекс долго смотрел на неё, пытаясь распознать подвох, но Помни научилась лгать безупречно. — Ладно, — наконец сказал он, убирая телефон. — Больше так не делай. На счёт лечения... Давай ты сходишь ещё на парочку сеансов, а там посмотрим. Пойду поставлю чайник. Помни кивнула. Как только он вышел, улыбка сползла с лица девушки. Челюсть на тумбочке никуда не делась. Она лежала там, напоминая о том, что теперь безумие — её личная тайна. В этот момент в дверном проеме появилось движение. Помни медленно повернула голову. В тени коридора стояла Цифровая Помни. Её фигура слегка подергивалась от цифровых помех, а на лице играла зловещая, торжествующая улыбка. Ей только это и было нужно. Чтобы Помни начала лгать. Чтобы она отказалась от помощи, убеждая всех и саму себя, что всё в порядке. Аватар хотел, чтобы Помни осталась наедине со своим кошмаром, запертая в собственной голове без шанса на спасение. Цифровая копия приложила палец к губам, будто закрепляя их общую тайну, и её улыбка стала еще шире. Теперь она была не просто галлюцинацией — она становилась хозяйкой этого хаоса. — Всё хорошо... — прошептала Помни, глядя в свои собственные безумные глаза в дверном проеме. — Всё просто замечательно.

***

Помни сидела на скрипучем диване, подтянув колени к груди. Экран старого телевизора мигал тусклым светом, отражаясь в её расширенных зрачках. Прошло уже несколько недель с того дня, как она перестала ходить к психологу. Она убедила себя, что всё в порядке, что врач ей не нужен. Ей просто нужно было отдохнуть, перестать думать о глупостях, и всё наладится само собой. Но "само собой" не налаживалось. Наоборот, с каждым днём становилось только хуже. Граница между тем, что было реальностью, и тем, что рождалось в глубинах её измученного сознания, истончилась до предела, стала хрупкой, как паутинка на ветру. Иногда она могла часами сидеть, глядя на прикроватную тумбочку, на которой, казалось, лежала её любимая книга в ярко-красной обложке. Она тянулась к ней, чтобы взять, перелистнуть страницы, почувствовать знакомую бумагу, но её рука проходила сквозь невидимую плоть иллюзии. Книга исчезала, как утренний туман. Каждый раз Помни вздрагивала, каждый раз её сердце пропускало удар, но она упорно убеждала себя: — Очередная галлюцинация. Это всего лишь галлюцинация. Не зацикливайся. Не дай этому поглотить себя полностью. Она цеплялась за эти мысли, как утопающий за соломинку, отчаянно пытаясь удержаться на плаву в бурном потоке собственного разума. Однажды вечером, когда за окном уже сгустились сумерки, Помни снова уставилась в экран, пытаясь найти утешение в чужой истории. Фильм был незамысловатым, лёгким, фоновым шумом для её внутренних терзаний. Всё казалось до нелепости тихо и спокойно, но где-то на задворках сознания звучала тревожная нотка, диссонанс, который не давал ей покоя. Она чувствовала, как напряжение медленно нарастает, предвкушая что-то неотвратимое. Постепенно звуки фильма начали отдаляться. Шёпот актёров превратился в невнятное бормотание, музыка стала глуше, словно её играли за толстой стеной. Громкость уменьшалась, падала, таяла, пока не исчезла совсем. Мир вокруг неё стал совершенно безмолвным, и этот вакуум был оглушительнее любого крика. Комната погрузилась в полную, непроглядную темноту, словно кто-то выключил не только свет, но и само бытие. Резко, без предупреждения, в её голове взорвался настоящий калейдоскоп звуков. Миллионы голосов, переплетаясь и наслаиваясь друг на друга, обрушились на неё с невыносимой мощью. Кто-то кричал, пронзительно и отчаянно; кто-то разговаривал, но слова были неразборчивы, превращаясь в бессмысленный рокот; кто-то просил о помощи, а в следующее мгновение уже дико, безумно смеялся. Казалось, что черепная коробка вот-вот лопнет, не выдержав этого неистового натиска. Это был хаос, чистый, незамутнённый хаос, в котором Помни теряла последние крупицы себя. Перед её внутренним взором стали кружиться силуэты. Размытые, бесформенные, но узнаваемые – Кейн, Рагата, Джекс, она сама, Генгл, Зубл, Королёр. Они проносились мимо, как тени в вихре, их лица были стёрты, лишены каких-либо черт, но она знала, кто это. Они танцевали вокруг неё в каком-то безумном, беззвучном балете, всё быстрее и быстрее, пока не слились в одно размытое пятно. Помни не понимала, что происходит. Где она? Что это за место? Кто эти люди, если они вообще были людьми? Она пыталась кричать, но звука не было, только этот адский симфония голосов в её голове. Внезапно, так же резко, как и появилось, всё исчезло. Темнота схлынула, звуки стихли, силуэты растворились в небытии. Мир вернулся – тусклый свет телевизора, скрипучий диван, прохлада комнаты. Но в голове остался невыносимый след – рой навязчивых мыслей. Они бились, как птицы в клетке, каждая со своей обвинительной мелодией. Помни начала винить себя за то, что перестала ходить к психологу, за то, что проигнорировала предупреждения Джекса, за то, что подводит его, за то, что она слабая, никчёмная, сломанная. Эти мысли были острее любого лезвия, пронзая её насквозь. Именно в этот момент, когда она была на самом дне своей ментальной бездны, перед ней появился новый силуэт. Он был ярче, чётче, чем предыдущие, и зловеще реален. Рагата. Её фигура, знакомая и искажённая безумием, стояла прямо перед ней, протягивая руку. В руке Рагаты блеснуло лезвие. Тонкое, острое, манящее. Помни не нуждалась в словах. Она поняла намёк. Это был выход, способ заставить голоса замолчать, заглушить навязчивые мысли, прервать этот невыносимый поток самобичевания. Способ забыться. Она потянулась к лезвию, словно к спасительной соломинке. Холодный металл лёг в ладонь, его вес был странно успокаивающим. Первый порез. Он был нерешительным, неумелым, но достаточно глубоким, чтобы прорвать кожу. Резкая, обжигающая боль наполнила руку, и, к её удивлению, все мысли исчезли. Наступила блаженная, пусть и кратковременная, тишина. Только боль. Только чистая, неприкрытая боль, которая вытеснила из сознания весь ментальный мусор. Затем последовал второй порез, глубже, увереннее. Потом третий, четвёртый, пятый. Она не могла остановиться, погружаясь в этот странный транс боли и облегчения. Кровь стекала по рукам, окрашивая кожу в тёмно-алый цвет. Каждый новый порез приносил ещё больше боли, но вместе с ней и эфемерное чувство контроля, ощущение, что она хоть что-то может контролировать в этом рушащемся мире. Всё вокруг начало плыть, тело стало ватным, а сознание – тяжёлым и мутным, пока боль не стала настолько невыносимой, что она просто отключилась, погрузившись в спасительную черноту. Пробуждение было резким и жестоким. Помни открыла глаза, и первое, что она почувствовала, – это обжигающий холод бетонного пола, прижимающийся к её щеке. Едкий запах металла, смешанный с чем-то сладковатым, ударил в ноздри. Она попыталась пошевелиться, но руки не слушались, отдаваясь дикой, пульсирующей болью. В поле зрения попала батарея – тёмная, чугунная, рядом с ней стекала по полу кровь. Много крови. Вся её одежда была пропитана ею, а руки... Руки были настоящим месивом из порезов и свежих струй. Перед её глазами появилось размытое лицо. Сильно напуганное, искажённое ужасом. Джекс. Он что-то говорил, его губы двигались, но Помни ничего не слышала. Звуки не доходили до неё, блокированные оглушительным звоном в ушах и туманом, окутавшим её сознание. Всё вокруг было размытым, нечёткие контуры предметов и силуэтов танцевали перед глазами. Было так больно, так отчаянно больно, что единственное желание, которое у неё осталось, – снова провалиться в эту спасительную темноту, отключиться от всего. Джекс, весь белый от шока, поднял её на руки. Она почувствовала его сильные объятия, тепло его тела сквозь тонкую ткань. Каждое движение отзывалось острой болью, но он был осторожен, почти нежен. Он уложил её на кровать, словно она была сделана из хрупкого стекла. Последнее, что Помни увидела перед тем, как окончательно потерять сознание, было его лицо – всё ещё напуганное, но теперь в нём читалась какая-то отчаянная решимость. Потом пришла спасительная темнота. И она уснула.

***

(от лица Джекса) Ключ со скрипом провернулся в замке, и Джекс шагнул в прохладную тишину квартиры. День на работе выдался адским, голова гудела от цифр и бесконечных переговоров. Он мечтал только о горячем душе, ужине и тихом вечере, возможно, за каким-нибудь бессмысленным сериалом, чтобы окончательно перезагрузиться. Но что-то было не так. Едва он успел повесить куртку, как ноздри уловили тревожный запах. Не дым, не гарь, а что-то металлическое, терпкое, отвратительно знакомое. Запах крови. Его сердце пропустило удар, и мгновенная, ледяная волна паники окатила его с ног до головы. Всей усталости как не бывало. — Помни? — выкрикнул Джекс, но ответа не последовало. Ноги сами понесли его к спальне. Дверь была приоткрыта. То, что он увидел, заставило его замереть на пороге, а затем ринуться вперёд, как одержимого. Помни. Она лежала на полу, возле холодной батареи, скрючившись в неестественной позе. Под ней, растекаясь по ламинату тёмным, почти чёрным пятном, была лужа крови. Его кровь застыла в жилах, а лёгкие сжались, отказываясь дышать. Её руки… Боже мой, её руки были изрезаны вдоль и поперёк, глубокие красные полосы на белой коже, и свежая кровь всё ещё сочилась, медленно, неотвратимо. Рядом с ней валялось блестящее лезвие, отбрасывая зловещий отблеск в тусклом свете из коридора. — Помни! — выдохнул Джекс, имя прозвучало хриплым, жалким стоном. Он рухнул на колени рядом с ней, едва касаясь, боясь причинить ещё большую боль. Мозг Джекса отказывался обрабатывать увиденное, заклинило на одной мысли: "только бы жива". Он схватил её за плечи, осторожно, стараясь не задеть израненные руки. Её кожа была ледяной. — Помни, милая, открой глаза! Помни! — Он тряс её, молил, шептал бессмысленные слова, сам не зная, к кому обращается. Молился всем богам, в которых никогда не верил, лишь бы она дышала, лишь бы этот кошмар закончился. Секунды тянулись вечность. Ему казалось, что он сейчас сойдёт с ума от страха, что она не откликнется. И тут, едва заметно, её веки дрогнули. Медленно, с усилием, Помни открыла глаза. Они были мутными, расфокусированными, но живыми. Её губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать. В этот момент Джекс почувствовал, как напряжение отпускает его, как воздух снова наполняет лёгкие. Жива. Она жива! Этот краткий миг облегчения был настолько сильным, что он едва не расплакался. Но затем её глаза снова закрылись, и она безвольно обмякла в его руках. Она не потеряла сознание, просто... уснула. От боли, от истощения. Аккуратно, с нежностью, которой он сам от себя не ожидал, Джекс поднял её. Каждое движение было выверено, чтобы не задеть её израненные руки. Он перенёс её на кровать, бережно уложив на подушки. Его взгляд упал на окровавленную одежду и на её кисти, из которых продолжала сочиться кровь. Нужно действовать. Быстро. Сняв с себя футболку, Джекс разорвал её на несколько частей. Одна – для того, чтобы промокнуть самые сильные кровотечения. Другая – чтобы осторожно стереть запекшуюся кровь с кожи. Он старался быть максимально аккуратным, чтобы не причинить ей ещё больше боли, избегая прямых прикосновений к порезам. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с горячей кровью, которую он вытирал. Чёрт, как же она до такого дошла? Почему он не уследил? Когда большая часть крови была удалена, Джекс нашёл в аптечке перекись и антисептик. Её руки были красными и опухшими, каждый порез – зияющей раной на его сердце. Он обрабатывал их медленно, методично, стискивая зубы от собственного бессилия и боли за неё. Когда с этим было покончено, он бережно, но крепко забинтовал её руки, стараясь создать мягкую, но надёжную повязку. Она лежала так тихо, ровно дыша. Джекс стянул с неё окровавленную одежду, стараясь не разбудить, и надел чистую, мягкую пижаму. Она выглядела такой хрупкой, такой беззащитной. Он сел рядом с ней, глядя на её бледное лицо, на бинты на руках, и чувствовал, как внутри него медленно, но верно закипает какая-то дикая решимость. Он не позволит ей сойти с ума. Не позволит ей причинить себе боль снова. Он уже потянулся за телефоном, чтобы написать начальнику, что завтра его не будет. Ни за что не оставит её одну. Но тут экран загорелся, и на нём высветилось входящее сообщение. Директор. "Джекс, срочно. Завтра в 6 утра рейс на другой конец города. Очень важная, неотложная сделка. Твоё присутствие обязательно". Чёрт. Чёрт! Этого просто не может быть. Прямо сейчас? Когда она... когда ей нужна его помощь? Джекс смотрел на спящую Помни, потом на телефон, потом снова на неё. Вариантов не было. Это была сделка всей жизни, которую он не мог пропустить. Но и оставить её в таком состоянии... Глубокий вздох. Он взял ручку и блокнот, который всегда лежал на прикроватной тумбочке. "Милая," — написал он, и сердце сжалось от боли. Как же он хотел остаться. — "Я очень хотел остаться сегодня дома и поговорить насчёт случившегося, но меня срочно вызвали на работу. Вечером всё обсудим. Пожалуйста, не вини себя, всё хорошо. Отдыхай, кушай и приходи в себя. Люблю." Он положил записку на подушку рядом с ней, поцеловал её в лоб, осторожно откинув прядь волос. Она даже не пошевелилась. Затем, с тяжёлым сердцем, Джекс отошёл. Смыл кровь с рук, переоделся. Лёг в соседней комнате, но уснуть не смог. Каждые несколько минут он проверял, дышит ли она. Её образ, лежащей на полу в крови, преследовал его. Завтрашний день будет долгим. И он знал, что их разговор не ограничится вечером. На этот раз всё будет по-другому. На этот раз он не позволит ей сбежать.

***

Глубоко в голове Джекса эхом отдавались слова директора о "сделке всей жизни" — многомиллионном контракте, который мог изменить траекторию его карьеры навсегда. Это был один из тех моментов, когда все усилия последних лет должны были окупиться. Он подписал документы, пожал руки, но мыслями был далеко, в своей квартире, с Помни. Весь день, пока он ехал в машине, а затем проводил часы в напряженных переговорах, внутренний голос шептал ему о ней, о её бледном лице и изрезанных запястьях. Чувство вины разъедало его, но он убеждал себя, что это необходимо, что ради их будущего он должен был это сделать. Джекс шёл домой с замиранием сердца. Усталость от долгой дороги и переговоров смешивалась с острым предчувствием. Он был настроен на серьёзный разговор, на то, чтобы, наконец, прорваться через стену её молчания и боли. Он хотел обнять её, заверить, что они справятся со всем вместе. Но когда он зашёл в квартиру, ноздри уловили резкий запах моещего средства и хлорки. Джекс испугался ещё больше, чем вчера, его лёгкие сжались, а желудок подскочил к горлу. Он снова рванул в спальню, но Помни там не было. Кровать была аккуратно заправлена, бинты, которые он наложил вчера, лежали на прикроватной тумбочке. Его взгляд метался по комнате, потом по квартире. Нет. Её нигде не было. И вся квартира было вылизана до блеска. Джекс зашёл на кухню, где на столе лежала аккуратно сложенная записка. Его имя было написано знакомым, чуть неровным почерком. Руки дрожали, когда он взял её. "Привет, Джекс. Знаешь, мне столько всего надо тебе рассказать, и я не знаю, с чего начать. Наверное, начну с того, что я тебя ослушалась. К психологу я не ходила уже недели две или три, совсем сбилась со счёта, когда это началось. Прости. Во-вторых, я хочу рассказать, с чего всё началось… с чего всё действительно началось. Цирк не отпускал меня, понимаешь? Сначала это были просто кошмары, которые стирались из памяти с первыми лучами солнца. Потом я начала видеть свою цифровую копию — ту, из цирка, — в самых неожиданных местах нашей квартиры: в тёмных углах, в отражении окон, мельком, когда я отворачивалась. Я пыталась бороться, прятаться, но она всегда находила меня. Алкоголь, который я пила, был лишь попыткой заглушить этот страх, стереть из головы эти образы, перестать думать и видеть всё это. Я просто хотела забыться. Сейчас я понимаю, какой полной эгоисткой я была. Я не думала о тебе, о том, как тебе тяжело видеть меня в таком состоянии, о том, как ты страдаешь. Я согласилась пойти к психологу только ради тебя, чтобы не расстраивать, чтобы не казаться жалкой в твоих глазах. Но, Боже, как же мне надоели все эти бессмысленные таблетки, эти бесконечные сеансы, которые ни к чему не приводили! Галлюцинации стали постоянными, Джекс. Моя цифровая я преследовала меня повсюду, я никуда не могла деться от её безмолвного укора, от её жуткого присутствия. Я до последнего не хотела тебе ничего говорить, чтобы не нагружать тебя, не добавлять тебе проблем. Я боялась, что ты сочтёшь меня сумасшедшей, что положишь в больницу, где меня окончательно сломают. Мне было так страшно, и я пыталась справиться сама. Прости меня, что не получилось. Вчерашний день… он был последней каплей. На меня обрушилась буря голосов и образов. Цифровые клоны, крики, искажённые лица… И тогда, посреди всего этого хаоса, ко мне подошла Рагата. У неё в руках было блестящее лезвие. Она просто молча протянула его. В тот момент я снова отчаянно захотела забыться, и у меня получилось. Всё исчезло. Была только боль, чистая, отрезвляющая, и на какое-то время — тишина. И вот сейчас, Джекс, она стоит за моей спиной, моя цифровая я, с тем же самым ножом. Я прекрасно понимаю, чего она хочет. И ты, думаю, тоже понимаешь. Прости меня, Джекс. Прости меня за все мои поступки, за весь эгоизм, за всю боль, которую я тебе причинила. И прости за этот поступок. Я понимаю, что поступаю безрассудно, что пытаюсь убежать от проблем, но я снова хочу забыться. Теперь навсегда. Я очень сильно тебя люблю, Джекс. Очень сильно. Но я так сильно устала. Мне не помогает ничего и никто. Это больше не жизнь, а бесконечная пытка. Я не хочу этого делать, но поверь, другого выхода у меня нет. Боюсь, что дальше будет только хуже. Я не смогу выдержать. Я надеюсь, ты сможешь меня понять. Не ищи меня, пожалуйста. Ради нас, ради меня. Я не хочу, чтобы ты это видел. И, пожалуйста, не иди по моим стопам. Живи счастливо, Джекс. Найди покой. Я тебя очень сильно люблю. Прощай. Твоя Помни" Джекс смотрел на бумагу, его глаза были распахнуты от шока, когда он перечитывал последние строчки. Он не мог поверить в то, что читает, его мозг отказывался принять эту реальность. По щекам бесконтрольно бежали слёзы. После полного осознания произошедшего у него началась истерика. Он начал кричать, сначала тихо, потом всё громче, разрывая тишину квартиры. Он переворачивал мебель, швырял вещи, его тело дрожало от неконтролируемой ярости и отчаяния. Он винил себя за то, что не смог её защитить, не смог быть рядом, не смог увидеть знаки. Он не заметил, как соседи, услышав шум, вызвали полицию. Не заметил, как в квартиру вошли люди в форме, как они пытались вывести его из квартиры, ввести успокоительное. Его взгляд был прикован к маленькой бархатной коробочке, лежащей на полу среди обломков. Внутри, сверкая в тусклом свете, лежало обручальное кольцо, которое он берёг для Помни, для того самого, счастливого будущего, которое теперь рассыпалось в прах.