Предательство и обретение

Айра сидела на своей любимой трапеции, высоко под куполом, болтая ногами в воздухе. Она любила это чувство невесомости, когда находишься высоко над землей. Это было успокаивающее. Но не сегодня. Она провела пальцем по краю маски, привычный жест, когда нервничала. А она нервничала уже третью неделю. Первые несколько дней все было как обычно, они приехали в новый город, расставили свои шатры, подготовили декорации и палатки. А потом начались странности. Всё началось с мелочей. Билетёр, который всегда находил для неё пару минут тихого разговора, теперь при появлении Айры вежливо приподнимал цилиндр, произносил «У меня дела, моя Звезда » — и исчезал. Бесшумно. Слишком быстро. Будто сбегал. Это было обидно. Айра перекинула ногу на другую, заставляя трапецию качнуться. Обидно и подозрительно. Потом был Шут. Сегодня утром она наткнулась на него у выхода из цирка. При виде Айры его маска с хищной улыбкой даже не дрогнула, но он на мгновение замер. — Айра! — голос его звучал привычно-игриво, но в глазах… в глазах было что-то странное. Фиолетовые зрачки сузились. Он смотрел на нее таким же взглядом, каким обычно смотрел на угрозу для цирка. И это очень взволновало Айру. После этого ее расписание почему то стало плотным. Она даже не всегда находила время сходить перекусить. Доктор вообще перестал с ней разговаривать. Раньше он мог часами сидеть в своей «лаборатории», а она заглядывала поболтать. Он слушал, изредка вставляя холодные замечания, но внимательно. Сейчас же при каждой её попытке войти в его пространство он просто поднимал голову, светя голубыми глазами из-под маски, и голосом, не терпящим возражений, произносил: — Не сейчас. И всё. Айра предприняла три попытки. На четвёртую решила, что гордость дороже. А вот Арлекин стал невыносим. Раньше он хотя бы развлекал её своими безумными выходками, дразнил, провоцировал, изредка даже заигрывал. Сейчас он будто переключился на кого-то другого. Или на что-то. Однажды она увидела, как он двигался на выход слишком радостно с пачкой рекламных листов. « Он ведь ненавидит их раздавать?» подумала она и окликнула его, Арлекино обернулся… и улыбнулся. Но не той привычной, своей ядовитой улыбкой. Другой. Мягче. Почти… счастливой. А когда увидел, что это Айра, улыбка сползла. Быстро. Слишком быстро. — О, воздушная мышка, — голос был привычно-насмешливым, но она уловила фальшь. — Не отвлекай, у меня репетиция. У него никогда не было репетиций. Он терпеть не мог репетировать. Он всегда импровизировал. И Пьеро… Пьеро был самым странным из всех. Самый тихий, самый скрытный, самый… непредсказуемый в своей предсказуемости. Раньше он искал ее компании, проводил с ней очень много времени. Сейчас же он избегает ее. Айра с усталостью спрыгнула с каната, легко приземлившись на свои измененые конечности. В конце концов сейчас ночь, нет смысла придерживаться человека подобного вида. Ее белоснежные волосы расплетались по всему полу ее личной сцены, она не сочла нужным собрать их в прическу. Айра зашла за кулисы, где находилось ее спальное место и гримерка. Яркий синий костюм висел на манекене. Айра коснулась его кончиком своего когтя, проведя по легкому материалу рукой. Это был ее костюм. Сделанный на заказ, точно по ее эскизу. Ее костюм был невероятно красивым, выполненный в космической тематике. В конце концов она — это невесомость. Гравитация ей не указ. Вздохнув она отошла и упала в свое гнездо. Ей не нужна кровать, ее устраивали десятки подушек и одеял собранных в кокон на полу. Айра лежала в своём гнезде из подушек и одеял, уставившись в потолок гримёрки. « Это все так странно…» подумала Айоа свернувшись в клубок на одеяле, прижав свой хвост к груди. Почему они все меня избегают? Вопрос сверлил голову, не давая уснуть. Она перебирала в памяти каждое странное взаимодействие за последние три недели. Билетёр, всегда находивший для неё время, теперь исчезал при её появлении. Шут смотрел так, будто она угроза. Доктор захлопнул перед ней дверь. Арлекино… с ним вообще творилось что-то неладное. А Пьеро. Айра перевернулась на бок, поджав хвост ближе к телу. Пьеро, который раньше часами сидел рядом, пока она репетировала, безмолвный и внимательный. Пьеро, чьи глаза с восторгом смотре на ее репетиции. Теперь он отводил взгляд. Уходил, стоило ей появиться. Что она сделала не так? Мысль о том, что они могли найти кого-то нового, кого-то более интересного, вызывала в груди неприятное, тянущее чувство. Айра не была собственницей. Они не принадлежали ей. Но она привыкла, что на неё обращают внимание. Привыкла, что Билетёр называет её «моя Звезда». Привыкла, что Пьеро всегда рядом. Айра резко села, распушив и без того объёмные белоснежные волосы. — Хватит. — сказала она пустоте. — Хватит ныть.

***

Следующие два дня стали испытанием. Айра пыталась прорваться сквозь стену отчуждения, но каждый раз натыкалась на ледяную вежливость или прямые отказы. Билетёр, когда она перехватила его у входа в цирк, приподнял цилиндр, безупречный в своём тёмно-синем костюме, и произнёс своим ровным голосом: — Моя Звезда, сегодня маршрут представлений изменён. Будьте на своей сцене через час. — Билетёр, я хотела спросить… — Через час, — повторил он, и она ощутила его взгляд, который смотрел сквозь неё. Маска с застывшей улыбкой не выражала ничего. Он исчез. Бесшумно. Слишком быстро. Айра стиснула зубы.

***

Доктора она даже пытаться не стала. После трёх «Не сейчас» гордость действительно оказалась дороже.

***

Арлекино она заметила в коридоре, когда тот выходил из одного из подсобных помещений. Зелёные глаза горели тем особенным, безумным огнём, который она так хорошо знала. На губах играла улыбка — слишком широкая, даже для него. — А, воздушная мышка! — он двинулся к ней пружинистой походкой, но на полпути резко остановился, будто наткнулся на невидимую стену. Улыбка дрогнула. — Ты… ты чего здесь? — Живу здесь, забыл? — Айра скрестила руки на груди. — Арлекино, что происходит? Почему все… — Всё нормально, — перебил он слишком быстро. — Всё просто замечательно. У меня дела. Он развернулся и ушёл. Не обернулся. Айра смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри разрастается холодное, липкое беспокойство.

***

Шут нашёлся в большом зале. Он стоял на сцене, залитый тусклым фиолетовым светом, и что-то рассматривал в своих руках. Его длинные фиолетовые волосы струились по плечам, рога отбрасывали зловещие тени. Неровный свет зала заставлял бубенцы на его колпаке мерцать. При звуке её шагов он обернулся. — Айра, — голос был привычно-игривым, но в нём появилось что-то новое. Что-то, чего она раньше не слышала. Настороженность. — Шут, — она шагнула ближе, намеренно вторгаясь в его пространство. — Вы меня избегаете. Его чёрные с фиолетовыми зрачками глаза сузились. — С чего ты взяла? — С того, что вы ведёте себя как нашкодившие щенки, — Айра повысила голос. — Билетёр сбегает, стоило мне появиться. Арлекино врёт про репетиции. Пьеро вообще на меня не смотрит. Доктор дверь перед носом захлопнул. А ты… Она замолчала, вглядываясь в его маску с хищной улыбкой. — А ты смотришь на меня как на угрозу. Почему? Шут молчал несколько секунд. Тишина звенела, нарушаемая лишь далёким гулом цирка, живого, дышащего организма, который всегда здесь, всегда рядом. — Ты ничего не понимаешь, Айра, — наконец сказал он тихо. — И, возможно, так будет лучше. — Лучше для кого? — Для всех. Он развернулся и ушёл в тень сцены, будто растворился в фиолетовом полусумраке. Айра осталась стоять одна. В груди клокотала обида, смешанная с гневом и… страхом. Тупым, необъяснимым страхом, который она не могла подавить.

***

После ее разговора с Шутом, ее и так зажитый график, казалось был забит сильнее. У нее шли представления прямо с трех до десяти вечера с всего десятью минутами перерыва. Даже ее: монстра, это выматывало. Она любила танцевать на канате, вселять страх в сердца людей. Любила делать невероятно опасные фокусы на канате, или устраивать кошмарные спектакли, но даже для нее такие частые шоу без перерывов сказывались плохо. Ее начинало тошнить от некогда любимого занятия. Когда у нее заканчивались выступления, она была настолько измотана, что лаже не могла заставить себя пойти и поужинать со всеми. Просто падала и засыпала до утра. И раньше кто нибудь из них занес бы ей еды, или хотя зашел узнать как она. Но сейчас этого никто не сделал. Никто не поинтересовался, почему она пропускает ужин, почему не приходит на завтраки. Айра чувствовала себя брошенной. Ненужной. Она снова ощутила себя маленькой и беззащитной. Лишь через неделю она смогла выкроить для себя часок утром. Она быстро позавтракала в пустой столовой, потому что как обычно проспала. Закончив, она оделась в незаметную одежду и приняла полностью человеческий облик. Самое сложное было пройти мимо Билла, который сторожил выход. Она уже знала, что он бы нашел ей работу, если бы увидел попытку выйти за пределы цирка. Айра поступила мудрее, она перелезла через забор и сделав большой крюк вышла в город. Она наконец-то могла хотя бы немного отдохнуть и насладиться архитектурой этого города. У нее было мало времени, но это уже было что-то. Она потратила почти все свое время, фоткая красивые здания. Люди, конечно те еще сволочи, но строили поистине красивые здания. И купила себе невероятное количество вкусностей. Уже на обратной дороге в цирк, Айра увидела Арлекина и Пьеро. Они не раздавали листовки, они проводили время с какой-то невысокой девушкой. Айра застыла, смотря издалека, как они припираются, как девушкам их успокаивает, как Арлекин целует ее в лоб, а Пьеро ревнует. И теперь она поняла. Она все поняла. По ее щекам пошли слезы, и она незаметно для них побежала в цирк. Она почти опоздала. Успев прибежать в притык и одеть костюм, что бы начать выступать. Ее движения были механическими, она танцевала и делала опасные наклоны на канате, пока мысли были заняты. Ей нужно было рассказать Шуту. Эта девушка могла быть опасной. С большим трудом Айра закончила все свои выступления на сегодня, после чего сразу пошла в шатер Шута.

***

Он был один, стоял у своего зеркала в дальней части цирка, рассматривая отражение. При её появлении обернулся, и бубенцы на колпаке тихо звякнули. — Айра? Ты чего… — Я знаю, — выдохнула она, и голос её дрожал. — Я видела. Пьеро и Арлекина. С человеком. Шут замер. В тишине, сгустившейся между ними, можно было услышать, как цирк затаил дыхание. — Ты видела? — повторил Шут. Его голос потерял игривость. Стал пугающе спокойным. — Да. Я видела, как они… — Айра сглотнула, пытаясь справиться с комом в горле. — Как они заботится о нём. Как смотрит. Шут, это же человек! Мы их едим! Мы ненавидим их! Почему они… Она замолчала, потому что Шут шагнул к ней. Ближе. Ещё ближе. — Айра, — его голос понизился до шёпота, в котором сквозила ледяная угроза. — Ты ничего не поняла, да? — Что я должна была понять? — она отступила на шаг, но он двинулся следом. — Шут, ты ненавидишь людей. Ты всегда их ненавидел. Мы все их ненавидим. Это… — Замолчи. Она никогда не слышала, чтобы он говорил таким тоном. Чёрные с фиолетовыми зрачками глаза смотрели в упор. Маска с хищной улыбкой казалась оскалом. — Ты не сделаешь ей ничего. — произнёс Шут. — Слышишь меня? Ничего. — Я… — Айра растерялась. — О чём ты? Я просто говорю, что… — Если ты хоть пальцем тронешь этого человека, — голос Шута стал совсем тихим, почти ласковым, отчего мурашки побежали по коже, — я заставлю тебя страдать. Айра замерла. — Что?! — Ты слышала. — Шут, это человек! — в её голосе прорезалось отчаяние. — Мы монстры! Мы не… мы не должны… — Не смей, — он оказался совсем рядом. — Не смей говорить, что мы должны или не должны. — Но ты же ненавидишь людей! — выкрикнула она, и в голосе прозвучало что-то болезненное, почти жалобное. — Ты всегда их ненавидел! Почему… И тут Шут ударил. Не сильно. Не так, чтобы сбить с ног. Но пощёчина — холодная, расчётливая, унизительная — обожгла щёку Айры. Она замерла, прижав руку к лицу, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Ты ничего не знаешь, — сказал Шут тихо, почти спокойно. — Ничего. И если ты дорожишь своим местом в этом цирке — забудь то, что видела. Он развернулся и ушёл, оставив Айру одну.

***

Айра лежала в своём гнезде из подушек и одеял, глядя в потолок невидящим взглядом. Левая щека всё ещё горела после пощёчины Шута. Никогда. Никогда он не поднимал на неё руку. Они знали друг друга вечность. Или почти вечность. Шут был тем, кто научил её смеяться, когда она впервые попала в цирк — потерянная, злая, готовая разорвать любого, кто приблизится. Он стоял тогда в проходе, улыбающийся, и просто сказал: «Ну надо же, какая забавная зверушка. Оставьте её. Она порвёт вам глотки, только и всего». А теперь он ударил её. За человека. Айра медленно поднесла руку к лицу, провела пальцами по маске. Под ней всё горело. Не от боли, от унижения. От непонимания. За что ее ударили? Если им так понравилась эта девушка, то ладно. Айра была готова это принять и проглотить свою неприязнь к людям. Она не была дикаркой, и не стала бы причинять ей вред. Она могла смириться с их привязанностью к человеку. Но она не могла принять и понять их поведения. Почему они скрывали это нее? Почему оттесняли? « Неужели они действительно думают, что я настолько ненавижу людей?».

***

Айра больше не высовывалась из своего шатра. Даже еду ей приносили дураки. И казалось Шут это заметил, снизив ее нагрузку. Ей было обидно осознавать, что ее умышленно перегружали, лишь бы она не заметила их девчонку и не навредила. Это было так смешно. И так прошла неделя. Неделя, когда она не видела никого из них. И никто из них даже не пришел проверить ее. А потом во время очередного выступления, Айра заметила знакомую макушку среди зрителей. Шоу закончилось. Зрители расходились, кто-то с нервным смехом, кто-то в тихом оцепенении. Она осталась на канате, наблюдая, как пустеют ряды. Но одна фигура не двинулась с места. Та самая макушка. Девушка. Невысокая, с тёмными волосами, собранными в небрежный хвост. Она сидела в третьем ряду, закинув ногу на ногу, и смотрела прямо на Айру. Не отводила взгляд. Не дрожала. Люди всегда дрожали после представления. Даже если им понравилось. Даже если они смеялись. В глубине их глаз всегда оставалась тень осознания, что они видели нечто невероятно и опасное. А эта… эта улыбалась. Спокойно. Без страха. Айра нахмурилась под маской и начала спускаться по лестнице. Когда она коснулась пола сцены, девушка уже стояла у её подножия. — Потрясающе. — сказала Диана, вроде так звали эту девушку, и голос её звучал искренне, без той слащавой фальши, которую Айра привыкла слышать от людей. — Серьёзно. Я никогда не видела ничего подобного. Айра склонила голову набок, оценивающе разглядывая гостью. — Обычно люди после шоу сбегают. Или падают в обморок. Ты какая-то не такая. Диана усмехнулась, пожав плечами. — Мне говорили. И тут Айра заметила знакомую деталь. На шее девушки висела небольшая брошь — причудливая вещица в форме перевёрнутой карты. Червовая масть. Чёрная. Её брошь. Та, что пропала из её гримёрки недавно. Внутри что-то кольнуло. Обида? Ревность? Она не могла разобрать. — Хорошая брошь, — сказала Айра тихо, кивнув на украшение. Диана опустила взгляд, коснулась её пальцами, и на лице её появилось что-то тёплое. Почти нежное. — Да. Это подарок. От… друзей. — Друзей, — повторила Айра с горькой ноткой. — И часто твои друзья дарят тебе украшения? Диана не смутилась. Не отвела взгляд. — Часто, если эти монстры заботятся о тебе. Повисла тишина. Айра сделала шаг вперёд, сокращая расстояние. Теперь она стояла на краю сцены, возвышаясь над Дианой, но девушка даже не вздрогнула. Смотрела снизу вверх спокойными, живыми глазами. — Ты знаешь, кто мы? — спросила Айра. — На самом деле знаешь? — Знаю, — кивнула Диана. — Едят людей. Сводят с ума. Всё такое. — И тебя это не пугает? — А должно? Айра не нашлась с ответом. Она привыкла к страху. Привыкла к ненависти. Привыкла к тому, что люди смотрят на неё как на чудовище, потому что она и есть чудовище. Но это… это спокойное принятие сбивало с толку. — Ты странная, — наконец сказала Айра. — Мне тоже так говорили, — улыбнулась Диана. И добавила тише: — Ты красивая. Я сразу тебя заметила. Ещё до того, как ты начала танцевать. Ты похожа на что-то не от мира сего. — Я и есть не от мира сего, — буркнула Айра, чувствуя, как кончики ушей теплеют под маской. Она смущалась? Серьёзно? Это было глупо. — Это я и имею в виду, — Диана склонила голову. — Твои волосы. Они светятся в темноте. Я видела. И когти… У тебя есть когти, да? Под перчатками? Айра невольно сунула руки за спину. — От тебя пахнет страхом, — сказала она вместо ответа, пытаясь взять инициативу в разговоре. — Но ты не боишься. Это странно. Нелогично. — Человеческая логика вообще штука сомнительная, — пожала плечами Диана. — Знаешь, Арлекино говорил, что ты злая. Что ты можешь… ну, навредить мне. Айра фыркнула, и в этом звуке прозвучало искреннее возмущение. — Я? Навредить тебе? — она наклонилась ближе, почти касаясь маской лица девушки. — Детка, если бы я хотела тебе навредить, ты была бы уже мертва. Диана не отшатнулась. — Тогда почему ты этого не сделала? — Потому что я не дикарка, — отрезала Айра, выпрямляясь. — И потому что… — она замолчала, подбирая слова. — Потому что я уважаю их выбор. Даже если они считают меня чудовищем, которое не способно понять. В голосе её прозвучало что-то болезненное. Она не хотела этого показывать. Не этой девушке. Не посторонней. Но Диана, кажется, услышала. — Они не считают тебя чудовищем, — тихо сказала она. — Они… просто не знают, как с тобой быть. Арлекино говорит, ты взрывная. Пьеро боится, что ты обидишься. А Шут… — Что Шут? — резко спросила Айра. Диана отвела взгляд, замялась. — Шут сказал, что ты можешь… не так их понять. Что ты ненавидишь людей. Что ты попытаешься меня убить, если увидишь. — И поэтому они от меня прятались? — в голосе Айры зазвенела горечь. — Поэтому я была как прокажённая три недели? Потому что они боялись, что я нападу на человека, который… который им дорог? Диана молчала. — Я сто лет в этом цирке, — продолжила Айра, и голос её дрогнул. — Я видела, как они пожирали людей живьём. Как мучили. Как играли с ними, как кошки с мышами. И никогда. Никогда я не вставала между ними и их жертвами. Даже когда это было отвратительно. Даже когда хотелось отвернуться. Потому что это их природа. Их выбор. Их способ существовать. Она замолчала, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Она не хотела плакать. Не здесь. Не перед этим человеком. — Знаешь, — сказала Диана тихо, — они говорили, что ты красивая. Но они не говорили, что ты… такая. — Какая? — Одинокая. Слово ударило больнее пощёчины Шута. Айра отвернулась, сделала вид, что поправляет костюм. Хвост нервно дёрнулся. — Я не одинока, — бросила она глухо. — У меня есть цирк. У меня есть сцена. Я нужна здесь. — Ты нужна, — согласилась Диана. — Но когда в последний раз кто-то из них просто… посидел с тобой? Не для дела. Не для разговоров о цирке. Просто так? Айра не ответила. Потому что ответ был — очень давно. — Послушай, — Диана сделала шаг вперёд, осторожно, будто приближалась к раненому животному. — Я не знаю, что у вас происходит. Я здесь новенькая. Но я вижу, как они ведут себя, когда речь заходит о тебе. Арлекино нервничает. Пьеро прячет глаза. А Шут… — она замялась. — Шут запретил мне приходить на твоё шоу. Сказал, что это опасно. — Но ты пришла, — заметила Айра. — Я любопытная, — улыбнулась Диана. — И я хотела увидеть тебя сама. Потому что они говорят о тебе так, будто ты… будто ты что-то сломаешь. А ты просто грустная. — Я не грустная, — огрызнулась Айра, но беззлобно. — Ты грустная, — твёрдо повторила Диана. — И обиженная. И я понимаю почему. Если бы меня три недели избегали те, кого я считаю семьёй, я бы тоже была грустной. Айра медленно повернулась к ней. — Ты не боишься меня? — спросила она. — Даже сейчас? Когда мы одни? Когда никто не придёт? Диана посмотрела на неё, на маску с застывшим выражением, на когти, которые Айра не пыталась скрыть. — Ты рассказывала, как убиваешь людей? — спросила Диана. — Нет. — Ты угрожала мне? — Нет. — Ты сделала что-то, что должно меня напугать? — Нет, но… — Тогда с чего мне бояться? — Диана улыбнулась, и улыбка её была тёплой. Настоящей. — Ты просто разговариваешь со мной. Как человек с человеком. Даже если ты не человек. Айра замерла. Как человек с человеком. Она почти забыла, каково это. Она сделала шаг вперёд, протянула руку, медленно, чтобы Диана могла отступить, если захочет. — Можно? — спросила она тихо, указывая на брошь. Диана кивнула. Айра осторожно коснулась украшения кончиком пальца — когтя, выступающего из-под перчатки. Холодный металл. Червовая масть. Чёрная. Подарок от них. От Пьеро и Арлекино. — Это красиво, — сказала она, и в голосе её почти не было горечи. Почти. — Они хорошо выбирают подарки. — Знаешь, — Диана тихо, — они хотели тебе сказать. Объяснить. Но не знали как. Арлекино боится твоей реакции. Пьеро… Пьеро вообще боится всего, что касается тебя. Он думает, что ты его возненавидишь. — За что? — удивилась Айра. — За то, что он… — Диана замялась, подбирая слова. — За то, что он переключился. На меня. Ты же знаешь его. Он любит одержимо. И он боится, что ты почувствуешь себя… брошенной. — Я и чувствую, — честно сказала Айра. — Но это не значит, что я хочу вам навредить. Это значит, что мне больно. Тишина повисла между ними, тяжелая, но не враждебная. Диана смотрела на неё с сочувствием. Айра смотрела куда-то в сторону, на пустые ряды кресел, на тускло мерцающие огни. — Слушай, — сказала Диана после паузы. — Я знаю, что ничего не могу изменить. И я не прошу тебя меня любить. Но я хочу, чтобы ты знала — я не враг. И я не хочу занимать твоё место. Я вообще не уверена, что у меня есть какое-то место здесь. Я просто… я просто человек, который их не боится. И тебя тоже. Айра медленно кивнула. — Ты милая, — сказала она наконец. — Я понимаю, почему они к тебе тянутся. Она провела пальцами по броши ещё раз, и в голову пришла мысль. Жест. Что-то, что могло бы показать — она не враг. Что она принимает. — Держи, — Айра потянулась к вороту своего костюма, где висела маленькая брошь — её. Такая же карта, только с перевёрнутой пикой. — Это тебе. Чтобы ты знала — я не злюсь. Не на тебя. Не на них. Она протянула брошь вперёд… И в ту же секунду что-то холодное и острое вонзилось ей в запястье. Боль вспыхнула мгновенно — резкая, колючая. Айра вскрикнула, отдёргивая руку, и увидела нож. Тонкий, хирургически острый, пробивший перчатку и вошедший в плоть. Кровь — тёмная, почти чёрная — потекла по пальцам, капая на деревянный пол сцены. Диана ахнула, отшатнувшись. — Айра?! Из тени за кулисами, бесшумный как сама смерть, вышел Пьеро. Его длинные серебристые волосы струились по плечам, лицо всё так же скрывала фарфорово-бледная маска с чёрной слезой под глазом. Но в его глазах… в чёрных с ярко-оранжевыми зрачками глазах не было привычной печальной нежности. Там была ярость. — Пьеро, что ты… — начала было Диана. — Уходи, — его голос — низкий, тихий, почти шёпот — прозвучал откуда-то из глубины горла. Он разговаривал. При Диане. Хотя обычно не говорил ни с кем, кроме неё наедине. — Сейчас. — Но она… — Уходи. Он шагнул между ними, загораживая Диану собой. Длинная тень его метнулась по полу, неестественно извиваясь, живя собственной жизнью. Айра сжимала раненое запястье, глядя на него поверх маски. Из-под перчатки сочилась кровь, капая на её костюм. — Пьеро, — сказала она тихо. — Я не собиралась… — Ты протянула руку, — он не дал ей закончить. В его голосе не было привычной мягкости. Только холодная, убийственная угроза. — Я видел. Ты протянула руку к ней. — Чтобы отдать брошь, идиот! — выкрикнула Айра в ответ. — Я хотела… — Ты хотела ударить, — прошипел Пьеро, и в его голосе впервые прозвучало что-то животное. Рык, почти. — Я видел твои когти. Ты хотела… — Пьеро! — голос Дианы прозвучал резко, требовательно. Она шагнула из-за его спины, положила руку ему на плечо. — Она не хотела мне навредить. Она дарила мне брошь. Я видела. Пьеро не обернулся. — Ты не понимаешь, — сказал он глухо. — Ты не знаешь, на что она способна. — А ты не знаешь, что она мне только что говорила! — голос Дианы повысился. — Она не враг, Пьеро. И если ты сейчас же не извинишься, я… — Уходи, — повторил он, и в этом слове прозвучала мольба. — Пожалуйста. Уйди. Я разберусь. Диана посмотрела на него, потом на Айру — на её окровавленную руку, на побелевшее лицо под маской. — У нас разговор будет, — сказала она тихо и, развернувшись, быстро пошла к выходу. У самого выхода обернулась. — Айра… прости его. Он просто… он не умеет иначе. И ушла. Шаги затихли. Пьеро стоял неподвижно, глядя на Айру. Кровь продолжала капать на пол. — Ты ранил меня, — тихо сказала Айра. Не зло. Просто констатируя факт. — Ты хотела ударить её. — Я хотела дать ей свою брошь. — отрешено сказала Айра, но Пьеро ей не поверил. Он пошел на выход и не оборачиваясь сказал. — Ты не только монстр. Ты еще и лжец. Я думал что ты поймешь нас… Айра осталась одна в пустом шатре и раненой рукой. Кровь медленно стекала по руке и капала вниз, пачкая дерево и ее обувь. Ей не было больно физически. Она была раздавлена морально.

***

После встречи с Дианой, Айра неделю не вылезала из шатра. Она даже проигнорировала все попытки остальных прийти и поговорить с ней о том, что она не имеет права пытаться навредить их ангелу. Это было смешно. Айра была предана. Предана самым жестоким образом. Она ведь приняла Диану. Не хотела вредить. Но почему то они все еще были уверены, что она непременно попытается убить ее. Айра больше не чувствовала себя дома. Она будто снова оказалась в клетке. В изоляции. Только в этот раз это было больнее.

***

Айра лежала в своём гнезде из подушек и одеял, глядя в потолок невидящим взглядом. Ей было больно. Не из-за того, что Пьеро ее ранил. Не из-за того, что она действительно хотела причинить вред, она не хотела. А просто потому, что они уже всё решили за неё. Повесили ярлык и не дали сказать ни слова в свою защиту. Самое паршивое, Айра могла бы понять, если бы у них был повод. Если бы она действительно заслужила такое отношение. Но она не делала ничего. Она просто существовала, дышала, пыталась докричаться сквозь стену их нового, общего секрета. И за это её отодвинули, как сломанную декорацию, чтобы не мешалась под ногами у новой постановки. Она ведь приняла эту девушку. Айра увидела её настоящую, без страха в глазах, без фальши и приняла. Хотела отдать свою брошь. Жест, маленький, глупый, но честный. Она не желала зла этому человеку. Не желала зла никому из них. Но ей не поверили. «Ты не только монстр. Ты ещё и лжец», — сказал Пьеро. Тот самый Пьеро, что когда-то часами сидел, наблюдая за её репетициями, и глаза его в полумраке светились тихим, почти благоговейным восторгом. Теперь он смотрел на неё с яростью. Айра перевернулась на спину, рассматривая потолок гримёрной. Сквозь ткань шатра сочился лунный свет, холодный и равнодушный. Она чувствовала себя чужой в единственном месте, которое когда-то называла домом. У них не было причин так с ней поступать. Но они поступили. И это раздавливало сильнее любой физической боли.

***

Прошло три дня. Айра не покидала шатёр. Несколько раз к ней пытались прийти. Сначала Билетёр — его шаги она узнала сразу, размеренные и бесшумные. Он постоял у входа, кашлянул — сухо, официально. «Моя Звезда, нам необходимо обсудить инцидент». Она не ответила. Через минуту он ушёл. Потом Доктор. Тот вообще не стал ничего говорить — просто стоял за пологом, и она чувствовала его присутствие: холодное, сканирующее, выворачивающее наизнанку. Возможно, ждал, что она выйдет. Не дождался. Шут не пришёл. А Пьеро… Пьеро она не ждала. Её график снова оказался забит до отказа. Три представления в день. Десятиминутные перерывы между ними, в которые едва можно было успеть глотнуть воды. Она крутилась на канате, выполняла трюки, всё ещё безупречные, всё ещё смертельно красивые, но внутри неё что-то сломалось. Движения стали механическими. Удовольствие, которое она раньше черпала из полёта, исчезло, оставив после себя пустоту и тошноту. Цирк, некогда бывший её убежищем, стал тюрьмой. А те, кого она считала семьёй — надзирателями, молча наблюдавшими, чтобы она не выкинула очередной фортель. Она знала, что они обсуждают её за спиной. Знала, что Диана, возможно, единственная, кто пытался что-то объяснить. Но Диана не могла ничего изменить. Она была человеком. Гостьей. Пусть и любимой, пусть и принятой, но всё равно чужой в их мире. А Айра была своей. Была. Теперь — нет.

***

Это началось на пятый день. Когда она, закончив очередное шоу, спускалась по лестнице с колосников, в пустом зале горел всего один ряд огней. И под этими огнями сидел человек. Не Диана. Мужчина. Он не аплодировал. Не улыбался нервной улыбкой, как делали редкие смельчаки, задержавшиеся после представления. Он просто сидел, закинув ногу на ногу, и смотрел на неё с тем особенным, тяжёлым спокойствием, которое выдаёт людей, привыкших получать то, что они хотят. Лет сорок, может, чуть больше. Дорогой костюм — тёмно-серый, с едва заметной искрой, которую даёт только очень хорошая ткань. Серебряные нити на висках. Глаза — тёмные, цепкие, с прищуром охотника, знающего цену ожиданию. В руках он держал букет. Не розы. Не лилии. Что-то странное, почти чёрное — цветы, похожие на ночные орхидеи, с длинными, острыми лепестками и тусклым серебристым свечением, исходящим из сердцевины. Айра остановилась на середине лестницы, рука инстинктивно легла на перила. — Ты кто? — спросила она без церемоний. Ей сейчас было не до вежливости. Мужчина поднялся. Движения плавные, лишённые спешки. Человек, который знает, что время работает на него. — Меня зовут Генрих, — его голос оказался ниже, чем она ожидала. Густой, с лёгким акцентом, который она не смогла распознать. — Я надеюсь, вы простите мне вторжение. Ваш швейцар… эм… не слишком любезен. — Билетёр не швейцар, — машинально поправила Айра. — И если он вас не вышвырнул, значит, у вас есть билет и манеры. Генрих чуть склонил голову, признавая её правоту. — Я здесь ради вас. — Очевидно, — она наконец спустилась до конца, ступив на пол сцены. Теперь их разделяло расстояние вытянутой руки и целая пропасть миров. — Зачем? — Я видел ваше выступление три дня назад, — он протянул ей букет. Движение вышло отточенным, почти ритуальным. — И с тех пор не могу думать ни о чём другом. Айра не взяла цветы. Смотрела на них, на странное свечение, пульсирующее в сердцевине бутонов, и чувствовала, как внутри медленно поднимается что-то среднее между подозрением и любопытством. — Вы понимаете, куда пришли? — спросила она тихо. — Вы понимаете, кто я? — Я понимаю, — он не отвёл взгляда. — Я многое понимаю. В том числе и то, что ангелы не всегда носят белое, а демоны не всегда живут в аду. — Я не демон. — Я тоже, — он улыбнулся. Уголками губ. Очень сдержанно. — Но люди моего круга иногда называют меня дьяволом. Привычка давать ярлыки — это общечеловеческое. Айра невольно хмыкнула. Он говорил с ней не как с чудовищем. Не как с экспонатом. Не как с угрозой, которую нужно задобрить или обезвредить. Он говорил с ней как с женщиной, и это было так неожиданно, что она растерялась. — Зачем вы здесь? — повторила она. — Я же сказал. Вы. — Это не ответ. — Тогда, возможно, — он положил букет на край сцены, осторожно, почти благоговейно, — я и сам до конца не знаю. Но я здесь, и я никуда не ухожу. Она ничего не ответила, глядя, как он разворачивается и идёт к выходу. Не оборачиваясь. Не прощаясь. Словно был уверен, что увидит её снова. Айра проводила его взглядом, пока тень не растворилась в проходе между рядами, и только после этого перевела взгляд на оставленный букет. Орхидеи мерцали в полумраке, словно живые. Она потянулась к ним, почти против воли, и кончики когтей едва коснулись прохладных лепестков. «Ангелы не всегда носят белое». Она фыркнула и забрала цветы.

***

Он пришёл снова. Через день. На этот раз с коробкой — маленькой, деревянной, инкрустированной перламутром. Внутри лежала брошь. Не карта, нет. Полумесяц с россыпью крошечных бриллиантов по краю, таких мелких, что они напоминали звёздную пыль. Айра посмотрела на подарок, потом на Альбериха, потом снова на подарок. — Вы меня покупаете? — спросила она ровно, без осуждения — просто любопытно. — Я пытаюсь произвести впечатление, — поправил он. — Разница существенная. — Вы не знаете, кто я. Что я могу сделать с вами, если захочу. — Я знаю, — он опустился в кресло первого ряда, словно уже имел на это право. — Я навёл справки. Ваш цирк… специфичен. Исчезновения, странные смерти, люди, которые выходят отсюда и забывают собственные имена. Всё это тянется за вами десятилетиями. Я знаю, что вы не человек, Айра. Мне всё равно. — Вам всё равно? — она шагнула ближе, наклонилась, и её тень накрыла его целиком. — Я могу убить вас. Прямо сейчас. — Можете, — согласился он. И замолчал. Просто смотрел. Без вызова. Без мольбы. С тем самым спокойствием, которое — она только сейчас поняла — было не высокомерием, а фатализмом. Человек, живущий в мире, где смерть всегда рядом, перестаёт её бояться. Айра выпрямилась. — Вы странный. — Мне говорили. — Зачем я вам? — спросила она уже мягче. — Правда. Без игр. Он помолчал, прежде чем ответить, и когда заговорил, в его голосе исчезла светская лёгкость. — Я живу среди волков уже тридцать лет. Каждый день — сделка, угроза, предательство, расчёт. Мужчины, которые называют меня боссом, готовы всадить нож в спину, едва сочтут это выгодным. Женщины, которые называют меня любимым, видят во мне банкомат и статус. Я окружён людьми, но я один. Совершенно один. А потом я увидел вас. На сцене. В этом невозможном костюме. И на секунду почувствовал что-то… — он замолчал на полуслове, подыскивая слово. — Не страх. Не восхищение. Узнавание. Айра замерла. — Вы узнали меня? — Я узнал одиночество, — сказал Альберих. — Оно у вас такое же, как у меня. Повисла пауза — долгая, почти осязаемая. Айра чувствовала, как внутри что-то болезненно сжимается. Не от обиды. От правды, которую она не хотела слышать. Она положила брошь в карман и повернулась к нему спиной, давая понять, что разговор окончен. Но у самого выхода со сцены остановилась. — Завтра у меня выходной, — бросила она через плечо. — Если хотите, можете пригласить меня на чай. — В городе есть место. Тихий ресторан, не слишком пафосный. — В полдень, — сказала она. — И не опаздывайте. Я терпеть не могу ждать. Она ушла за кулисы прежде, чем он успел ответить. Но спиной чувствовала его улыбку — первую настоящую за всё время.

***

Ресторан оказался и впрямь тихим. Расположенный в подвале старого особняка, с низкими сводчатыми потолками и свечами на столах, он напоминал склеп, превращённый в ресторан. Несколько посетителей сидели далеко друг от друга, говорили вполголоса, и на появление Айры никто не обратил внимания. Она выбрала самый тёмный угол и надела простое человеческое лицо, минимум когтей, никаких светящихся волос. Только глаза под маской остались прежними. Генрих пришёл ровно в полдень. Без охраны. Без напускного блеска. В простом тёмном пальто, с газетой под мышкой — словно обычный человек на обычной встрече. Они пили чай. Она чёрный, без сахара. Он с бергамотом. Говорили о городе, об архитектуре, о том, как глупо люди боятся смерти. Он рассказывал о своём бизнесе без утайки — да, мафия, да, оружие, да, пара-тройка трупов на совести, но никогда ради удовольствия, только ради дела. Она рассказывала о цирке без деталей — как давно здесь, как любит высоту, как устала от рутины. — Почему вы не уходите? — спросил он в какой-то момент. — Если всё так плохо? Айра долго смотрела в чашку, прежде чем ответить. — Потому что здесь мой дом, — сказала она тихо. — Даже когда он меня не любит. Он не стал развивать эту тему. На прощание он поцеловал её руку. Жест был старомодным, почти карикатурным, но она вдруг поняла, что никто и никогда не касался её так — с уважением, а не со страхом или расчётом. — До завтра? — спросил он. — Завтра у меня три шоу. Но после десяти — свободна. — Я буду ждать. И он ждал. Каждый вечер, когда она заканчивала выступление, он сидел в пустом зале. Иногда с цветами. Иногда с книгой — говорил, что чтение помогает коротать время, пока она парит под куполом. Иногда просто так, и тогда они гуляли по ночному городу, разговаривая обо всём и ни о чём. Она рассказывала ему о звёздах — настоящих, которые видела когда-то до цирка. Он рассказывал ей о море — о том, как в детстве сбегал из дома и часами сидел на пирсе, глядя на горизонт. Они были разными. Совершенно. Но в этом разрыве, в этой невозможной пропасти между её вечностью и его смертностью, зарождалось что-то тёплое и опасное.

***

Через две недели Айра незаметно для себя привязалась к этому человеку. Она уже около недели ночевала с ним в одной постели, возвращаясь утром в цирк только, что бы дать представление и уйти. Никто из труппы не заметил ее пропажи, да и не волновало это Айри. Воздух в спальне Генриха пах табаком, старым деревом и чем-то сладким — карамелью, которую они жгли на плите вчера вечером, пытаясь приготовить крем. Получилось ужасно. Они смеялись до боли в животах, стоя над дымящейся кастрюлей, и в итоге заказали пиццу. Айра лежала на его груди, слушая ровный стук человеческого сердца. Таким медленным. Таким уязвимым. Ей нравилось ощущать его под щекой, живой, тёплый, настоящий. Генрих перебирал её волосы. Длинные, белоснежные, сейчас распущенные и разметавшиеся по подушке и его плечам. Он всегда так делал после, гладил, будто она была кошкой, которая может в любой момент уйти. Поглаживания были размеренными, почти гипнотическими. — Ты знаешь, — сказал он тихо, не нарушая тишину, а вплетаясь в неё, — я мог бы привыкнуть к этому. Айра приподняла голову, посмотрела на него снизу вверх. Без маски. Он сто раз видел её настоящую — с острыми чертами, светящимися в полумраке глазами, длинным языком, который иногда высовывался, когда она сосредотачивалась. Он не боялся. Ни разу. — К чему именно? — спросила она. — К тому, что ты здесь. Ко всему. Айра усмехнулась и ткнула его пальцем в грудь, осторожно, когти спрятаны. — Ты же знаешь, что я монстр. — Знаю, — он поймал её руку и поднёс к губам, поцеловал кончики пальцев. — И ты знаешь, что я убийца. — Это другое. — Это то же самое, — он переплёл их пальцы. — Мы оба делаем то, что должны. Мы оба одиноки. Разница только в том, что ты умеешь летать, а я — только подписывать чеки. Айра фыркнула и уткнулась носом ему в шею. От него пахло домом. Не цирком. Домом.

***

Их дни сложились в странный, но приятный ритуал. Айра возвращалась в цирк утром, когда город ещё спал. Перелезала через забор, проходила мимо пустых палаток, добиралась до своего шатра. Три представления. Перерывы на воду. Механические движения на канате, пока мысли были где-то далеко — в той самой спальне, на тех самых простынях. А вечером, после последнего шоу, она срывалась к нему. Генрих всегда ждал. Иногда с ужином. Иногда с вином. Иногда просто сидя в кресле у камина с книгой в руках, делая вид, что не краем глаза следит за дверью. Но чаще всего он забирал ее прямо с последнего шоу, перелезая вместе с ней забор и гуляя по ночному городу Она появлялась на пороге, часто всё ещё в костюме, с остатками грима на лице. И он каждый раз смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто она была чудом. — Ты голодна? — спрашивал он. — Я всегда голодна. Это была не метафора. Генрих это знал. Поэтому в холодильнике всегда лежали не только обычные продукты. Первая неделя была неловкой. Он не знал, как подступиться к этому, к её аппетитам, к её природе. Она не хотела пугать его, скрывала, ела меньше, чем нужно, и ходила злая и голодная. Однажды ночью он проснулся от того, что она сидела на краю кровати, сжавшись в комок, и смотрела на него. — Айра? — Я не нападу на тебя, — сказала она глухо. — Никогда. Но мне… мне нужно… Он понял без слов. На следующий день он привёл в подвал человека. Не первого встречного — должника, предателя, того, кто продал его людей. Связанного, с кляпом во рту, с глазами, полными ужаса. — Это для тебя, — сказал он, протягивая Айре ключ от двери. — Если хочешь. Если нет — я сам разберусь. Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом поцеловала в щеку — легко, почти невесомо — и ушла вниз. Она не рассказывала, что там было. Он не спрашивал. Но когда она вернулась, сытая и умиротворённая, в глазах её не было отвращения к нему. Благодарность? Возможно. Или что-то глубже. После этого он стал находить их сам. Тех, о ком никто не пожалеет. Тех, чьи имена не значились в списках пропавших. Он был хорош в этом. Тридцать лет в мафии дают навыки, полезные и для монстров.

***

— Ты портишь меня, — сказала Айра однажды, когда он принёс ей роскошный ужин: итальянская кухня, свечи, вино. Человеческая еда. Но и она была божественной. — Это моя цель, — он разлил вино по бокалам. — Испортить тебя настолько, чтобы ты не захотела возвращаться в свой цирк. Она замерла с бокалом у губ. — Ты серьёзно? — Частично, — он не отвёл взгляда. — Я не прошу тебя выбирать. Я просто хочу, чтобы у тебя было место, где тебя не изолируют. Айра поставила бокал, не отпив. — Они не изолируют меня. — Они боятся тебя, — мягко сказал Генрих. — И они сделали тебя удобной. Упаковали в график, загрузили работой, чтобы ты не высовывалась. А когда ты попыталась приблизиться к их человеку — они наказали тебя. За что? За то, что ты протянула руку? — Я не протянула руку, — тихо сказала Айра, чувствуя, как в груди поднимается старая, застарелая боль. — Я хотела подарить брошь. Но они решили, что я хочу ударить. Генрих помрачнел. Она заметила, как его пальцы сжали бокал — сильнее, чем следовало. — И они даже не удосужились проверить, поговорить? — Нет. Но теперь меня действительно игнорируют… — Их потеря. — сказал Генрих твёрдо. Айра посмотрела на него, и что-то в её груди сжалось, тепло, почти болезненно. Она не привыкла, чтобы кто-то защищал её. Даже словами. Даже так. — Ты слишком хорош для меня, — сказала она. — Неправда, — он усмехнулся. — Я ужасный человек. Я просто хорошо к тебе отношусь. Это разные вещи. Она рассмеялась, и смех получился настоящим, без горечи, без надрыва. Просто смех.

***

Генрих учил её всему, что знал сам. Не потому, что она просила. Просто она была хорошей ученицей, быстрой, внимательной, беспощадной. И ему нравилось смотреть, как её глаза загораются, когда она понимала механизм очередной сделки, тонкость психологического давления, цену информации. — В мафии нет чести, — говорил он, водя пальцем по карте города. — Есть только интересы. Люди, которые говорят о кодексе — либо дураки, либо лжецы. Запомни: если кто-то предлагает тебе сделку, которая выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой — предложи вдвое меньше. Если он соглашается сразу, ты переплатила. Если торгуется — у него есть дно. Найди его. Айра сидела на диване, поджав под себя ноги и хвост, не стесняясь показывать свои нечеловеческие части тела, и слушала. Иногда задавала вопросы. Иногда спорила. Иногда предлагала решения, от которых у него волосы вставали дыбом — не потому, что они были плохими, а потому что они были слишком жестокими даже для него. — Ты монстр, — сказал он однажды восхищённо. — Я знаю, — она улыбнулась той самой улыбкой — острой, с лёгким намёком на клыки. — Ты сам выбрал такую. — Лучший выбор в моей жизни, — ответил он без капли иронии.

***

Они готовили вместе. Это началось случайно. Айра пришла к нему голодная, а он задерживался на встрече. Она пыталась разогреть суп и умудрилась поджечь микроволновку. Прибежав домой, Генрих застал её стоящей посреди кухни с огнетушителем в руках, хвост распушён, глаза огромные. — Я не специально! — выпалила она. Он смотрел на неё секунду, потом — расхохотался. Впервые так, что согнулся пополам, держась за живот. Она обиженно надулась, но он подошёл, обнял, поцеловал в висок. — Учить тебя готовить, — сказал он, отсмеявшись. — Это теперь вопрос выживания. И учил. Разделывать туши она умела с рождения, но вот пасту, соусы, десерты… Всё это было для неё магией. — Вот, смотри, — он стоял у неё за спиной, накрывая её руки своими, и водил ножом по доске. — Режем медленно. Без спешки. Нож твой друг. — У меня есть когти, — фыркнула она. — Зачем мне нож? — Для эстетики, — серьёзно ответил он. — Люди впечатляются, когда монстр пользуется столовыми приборами. Она ткнула его локтем в бок. Он поцеловал её в макушку. К концу второй недели она уже могла приготовить ужин сама — неидеальный, но съедобный. И когда она поставила перед ним тарелку с пастой, гордясь собой так, будто выиграла войну, он съел всё до последней крошки и попросил добавки. — Врёшь, — сказала она, но губы её дрожали от улыбки. — Никогда, — ответил он. — С тобой — никогда.

***

А потом была ночь, когда он впервые назвал её своей госпожой. Они лежали в постели, переплетённые, разгорячённые, всё ещё дышащие после близости — той, где не было нежности, была только животная страсть, смешанная с чем-то тёмным и сладким. Айра царапала его спину, не сильно, но до крови. Ему нравилось. — Генрих, — её голос был низким, хриплым, с вибрацией, которую он уже научился узнавать. — Ты идиот. — Возможно, — он провёл пальцем по её плечу, по тонкой коже, где скрывалась сила, способная разорвать его пополам. — Твой идиот. — Мой. — повторила она, и в этом слове было что-то собственническое, тёмное, то, что он выпустил наружу. Он перевернулся на бок, заглядывая ей в лицо. Серьёзно. Без улыбки. — Айра, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты стала моей госпожой. Она замерла. — Что? — Ты слышала, — он сел, придвинулся ближе, взял её руки в свои. — Моя империя. Мои люди. Моё оружие. Мой бизнес. Всё это будет твоим. Не делить — не партнёрство. Полностью. Я хочу служить тебе. — Генрих, ты сошёл с ума, — она попыталась выдернуть руки, но он держал крепко, и она позволила. — Я монстр из цирка. Я не умею управлять… — Ты научишься, — он не дал ей договорить. — Ты умная. Ты быстрая. Ты видишь людей насквозь. И ты жестокая, Айра. В хорошем смысле. Ты не боишься принимать решения. — Я не хочу твою империю, — сказала она тихо, и в голосе её прорезалась уязвимость. — Я хочу тебя. — А я хочу дать тебе всё, — он коснулся её щеки, провёл пальцами по маске — той самой, что она носила даже здесь, в его постели. — Я старый человек, Айра. Мне не двадцать. Когда-нибудь меня не станет. А ты останешься. И я хочу, чтобы у тебя было что-то кроме этого чёртового цирка, который тебя не ценит. Тишина повисла между ними. Тяжёлая. Сладкая. Айра смотрела на него долго, очень долго. — Ты глупый, — сказала она. — Рискованный. Слишком хороший для меня. — Это ты уже говорила. — Я повторю, — она прижалась лбом к его лбу. — Генрих… — Да? — Я подумаю. Это было не «нет». Для него — победа.

***

Утром она проснулась от того, что он гладил её по голове. Солнце — холодное, зимнее — пробивалось сквозь щели в шторах, рисуя на простынях полосы света. Айра лежала, притворяясь спящей, чувствуя, как его пальцы перебирают её волосы. Так осторожно. Так бережно. Будто она была чем-то хрупким. Она не была хрупкой. Она была убийцей. И он это знал. И всё равно гладил. — Я люблю тебя, — прошептал он, думая, что она не слышит. Айра открыла глаза. — Знаю, — сказала она. — Я тоже. Кажется. Он улыбнулся, той улыбкой, которая делала его похожим не на мафиози, а на мальчишку, получившего подарок на Рождество. — «Кажется»? — Не настаивай, — она зевнула, свернулась клубком у него под боком. — Дай поспать ещё час. Потом я уйду в свой ненавистный цирк, сделаю три представления, а вечером вернусь. И если ты будешь хорошим мальчиком… — Да? — он приподнял бровь. — Я, возможно, скажу это без «кажется». Он не стал давить. Просто обнял крепче, уткнулся носом в её макушку, вдыхая запах — цирка, крови и чего-то неуловимого, что было только её. Она почувствовала, что улыбается. Впервые за долгое время — не с горечью. Не с надрывом. Просто — улыбается. Возможно, думала она, закрывая глаза. Возможно, Генрих был прав. Возможно, она заслуживала что-то большее, чем роль декорации в чужом спектакле. И этого было достаточно.

***

Ночь выдалась тёмной, безлунной, с низкими облаками, которые прятали звёзды. Айра любила такие ночи. Они пахли тайной и свободой. Она стояла на крыше дома напротив, глядя на тускло освещённое окно квартиры Дианы. Третий этаж. Шторы задёрнуты не полностью, сквозь щель пробивался мягкий жёлтый свет. Девушка была дома. Одна? Айра прислушалась: два сердцебиения. Диана и… кошка. Да, точно. Та самая рыжая нахалка, которая шипела на Арлекино, когда тот приходил в гости. Айра усмехнулась. Она могла войти через дверь. Могла через балкон. Но сегодня ей не хотелось быть… вежливой. Насколько это возможно для монстра, который собирается попрощаться. Она спрыгнула с крыши, бесшумно, как падающий снег. Приземлилась на карниз, подтянулась, коснулась балконной двери. Заперто. Не проблема, коготь вошёл в щель механизма, и замок щёлкнул, подчиняясь. Айра скользнула внутрь.

***

Диана сидела на диване, закутавшись в плед, с кружкой чая в руках. Кошка спала у неё на коленях, рыжий клубок, мерно сопящий. На журнальном столике лежала раскрытая книга. Какая-то романтическая ерунда, судя по обложке: двое на фоне заката, волосы развеваются. Айра закатила глаза. Люди такие предсказуемые. — Не ожидала тебя здесь увидеть, — сказала Диана спокойно, даже не вздрогнув. Только отложила кружку. — Дверь, кстати, можно было не ломать. — Я её не ломала, — Айра вышла из тени, бесшумно ступая по ковру. Хвост мягко скользил следом. — Просто попросила открыться. — Волшебство? — Навык. Диана усмехнулась, ссадила кошку на соседнюю подушку — та возмущённо фыркнула, свернулась клубком — и поднялась. — Чай будешь? Мятный. Или ты только кровь? — Я не пью кровь, — Айра скрестила руки на груди, но в голосе не было обиды. — Это другое. И нет, спасибо. — Тогда присаживайся, — Диана указала на кресло напротив. — Похоже, разговор будет долгим. Айра не села. Подошла к окну, замерла, глядя в ночной город. Огни горели холодно и равнодушно, так же, как цирковые прожекторы после закрытия занавеса. — Я ухожу. — сказала она наконец. Диана замерла с чашкой в руках. — Куда? — Не здесь. В другой город. Подальше от всего. Диана молчала. — Я не виню тебя, — сказала Айра, и голос её дрогнул, впервые за весь разговор. — Слышишь? Не смей думать, что это из-за тебя. Ты ничего не сломала. Ты просто… стала тем зеркалом, в котором я увидела, что меня здесь больше не ждут. — Айра… — Дай закончить, — Айра подняла руку, и Диана замолчала. — Я пришла не жаловаться. Я пришла попрощаться. И передать кое-что. Она расстегнула ворот костюма, сняла брошь. Свою любимую: карта с перевёрнутой пикой, которую носила сто лет, которая была с ней через всё. — Это тебе, — Айра протянула брошь вперёд. — Не взамен той. Просто… мне бы хотелось, чтобы она осталась у кого-то, кто меня запомнит. Настоящую. Диана взяла брошь дрожащими пальцами. На глазах её выступили слёзы — прозрачные, человеческие, такие неуместные на лице, которое Айра привыкла видеть улыбающимся. — Ты говоришь, как будто умираешь. — Я ухожу, — поправила Айра. — Разница есть. Она достала из-за пазухи конверт — плотный, запечатанный чёрным сургучом с оттиском её личного знака: стилизованная трапеция и звезда. — Здесь письма. Для них. По одному каждому. Билетёру, Шуту, Доктору, Арлекино, Пьеро. Передашь? — Ты не хочешь отдать сама? — Я не хочу их больше видеть, — голос Айры стал глухим, почти беззвучным. — Если я увижу Пьеро… я, кажется, ударю его в ответ. А я не хочу. Не хочу становиться той, кем они меня считают. Диана взяла конверт, прижала к груди вместе с брошью. — И что мне им сказать? — Ничего, — Айра пожала плечами. — Они умные. Прочитают, поймут. А если нет… — она замолчала, усмехнулась горько. — А если нет, то какая разница? Я уже буду далеко. Повисла тишина. Кошка проснулась, потянулась, уставилась на Айру жёлтыми глазами. Айра посмотрела на неё в ответ, кошка фыркнула и отвернулась, будто признавая чужое превосходство. — Можно тебя обнять? — спросила Диана. Айра замерла. Её никто не обнимал. Кроме Генриха. И то только после того, как она разрешила. Объятия были человеческой слабостью, болезненной и липкой. Но Диана смотрела на неё с той самой смесью тепла и печали, которую Айра не могла выносить. — Быстро, — сказала она. Диана встала, подошла, обхватила её за плечи. Айра стояла как каменная, не отвечая, не двигаясь. Но внутри что-то треснуло. Тепло, которое пробивалось сквозь броню, было мучительным. — Ты не чудовище, — прошептала Диана в макушку. — Ты просто очень обиженная. Айра ничего не ответила. Выскользнула из объятий, мягко, почти незаметно — и шагнула к балкону. — Передай Арлекино, чтобы не ревновал, — бросила она через плечо. — И Пьеро… скажи ему, что я не злюсь. Обидно, но не злюсь. — Айра! — окликнула Диана, когда та уже перекинула ногу через перила. Айра обернулась. — Будь счастлива, — тихо сказала Диана. — Ты заслуживаешь. Айра усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от прежней неё — дерзкой, свободной, той, что танцевала на канате с закрытыми глазами, не боясь упасть. — Постараюсь. — сказала она. И исчезла в темноте, оставив Диану одну с брошью и письмами в руках.

***

Всего через час Айра уже была в самолете с Генрихом. Она смотрела на ночной город, пока самолет медленно набирал высоту. Впервые за долгое время она чувствовала умиротворение. Возможно цирк никогда не был ее домом.