Стратегическая высота

      Июль сорок третьего. Запашки под Смоленском. Немец вчера так налупил из миномётов, что сегодня затих — то ли снаряды кончились, то ли совесть проснулась, но факт оставался фактом: передовая молчала, как партизан на допросе. И в этой благословенной тишине старшина Ермолаев, мужик хозяйственный и до разврата неравнодушный к культуре, решил устроить вечер самодеятельности. — Слышь, пехота! — рявкнул он, просовывая голову в землянку. — Хватит вшей давить! Командир сказал — поднять боевой дух. У кого гармошка? — У дяди Васи была, — лениво отозвался кто-то из угла. — Только дядя Вася вчера в санбат уехал. Осколком по гармошке… ну, то есть по ногам. — А гармошка? — Гармошку жалко, — вздохнул голос. — Трофейная была, блин, «Hohner». Старшина сплюнул, полез в вещмешок и извлёк оттуда нечто, отдалённо напоминающее баян. Инструмент был старый, битый, с клавишей из консервной банки, но издавал звуки, похожие на те, что издаёт кот, когда ему на хвост сапогом наступили. — Сгодится, — сказал Ермолаев. — Орлы, строиться! Землянка представляла собой узкое, низкое помещение, вырубленное в суглинке, с нарами вдоль стен, «буржуйкой» посередине и запахом трёхдневной немытости, который можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Здесь обитала потрёпанная жизнью и войной 3-я стрелковая рота, личный состав которой на момент описываемых событий насчитывал двадцать семь душ, три винтовки, один ручной пулемёт и полтора ведра баланды неизвестного происхождения. Среди этого сброда особо выделялся ефрейтор Степан Киврин, по прозвищу «Кивок». Прозвище он получил за привычку на все вопросы отвечать усталым киванием головы — «жив-здоров, спасибо, отстань». Росточку Степан был метр шестьдесят пять, если утром, после нарядов, хорошо вытянуться. Весу — сорок семь килограммов, включая сапоги, котелок и иконку святого Николая, которую сунула мать. Внешность у Киврина была что надо — неброская, но такая, что бабы на селе заглядывались. Волосы русые, мягкие, вечно лезущие на глаза, и он их сдувал со лба привычным движением — вжик, и готово. Глаза серо-голубые, с прищуром, с хитринкой. И уши — отдельный разговор. Уши торчали, как у настороженного зайца, придавая его лицу выражение вечного, слегка дурашливого удивления: «Ну, и куда меня занесло? И за что?». И острым кадыком, ходившим ходуном, когда он нервничал. А нервничал он часто, потому что на фронте нервничать — это нормально. Ненормально — не нервничать, когда над головой свистят «мессеры». Лицо у Степана было открытое, скуластое, с чёткой линией подбородка — и при этом какое-то по-деревенски лучистое. Когда он улыбался, на щеках появлялись ямочки, похожие на следы от пуль, только безобидные. И вся его повадка напоминала озорного парня из райцентра — того самого, который и гармошку на лавке может растянуть, и в драку полезет, и девку до слёз рассмешит, и при этом сам останется с серьёзной мордой, будто ни при чём. Словом, типичный «бесёнок с деревенской околицы». — А чего культурного-то? — спросил Киврин, подтыкая портянки. — Плясать, что ли? — А ты умеешь? — хмыкнул сосед по нарам, рядовой Гвоздёв, мужик огромный, как шкаф, и такой же бестолковый. — А то! — обиделся Киврин. — Я до войны в клубе при ткацкой фабрике на вечерах отхватывал. Девки визжали. — Может, визжали, потому что ты им на ноги наступал, — предположил Гвоздёв. Заиграл баян. Поначалу криво, как-то боком, но потом втянулись. Рота запела «Катюшу», забыв про голоса, про слух и про то, что слова третьего куплета никто не помнил. Получилось душевно — так душевно, что даже «буржуйка», казалось, одобрительно загудела. — А сейчас — плясовая! — объявил старшина. — Кто в круг? Киврин, подогретый общим весельем и двумя глотками фронтовых ста граммов, выскочил в центр. Гвоздёв заиграл что-то залихватское, и Степан пошёл вприсядку. Надо сказать, что плясал он исключительно талантливо для человека с такими пропорциями: ноги мелькали, пятки сверкали, пилотка съехала набекрень, и даже его лопатки, торчащие из гимнастёрки, как два крылышка недоношенного цыплёнка, двигались в такт. — Давай, Кивок! Жги! — орала рота. И в этот самый момент, когда Степан, разогнавшись, собирался сделать особенно забористый притоп, в землянку вошли. Не зашли. Вошли. Причём со скрипом — они как-то умудрились задеть обеими плечами косяк и всё равно просунулись. Первым ввалился капитан — невысокий, коренастый, с прокуренными усами. А следом за ним… Степан Киврин, на секунду запрокинув голову, потерял дар речи, потом вдохновение, потом равновесие и едва не грохнулся на спину. Следом за капитаном шла женщина. Не то чтобы «шла». Это было шествие. Это было явление. Если бы гора Фудзи надела юбку-клеш и солдатские сапоги, получилось бы примерно то же самое. Рост. О, боже, рост. Степану пришлось запрокинуть голову под углом в девяносто градусов, чтобы разглядеть лицо. Три метра? Два двадцать? Два пятьдесят? Глазомер у Киврина был подбит ещё под Ельней, но он бы поставил все свои три фронтовых медали на то, что барышня выше станка ткацкого, на котором он работал до войны. Лицо у неё было крупное, спокойное, с высокими скулами и большими синими глазами, смотревшими на мир с тем самым выражением добродушной уверенности, с каким корова смотрит на проходящий поезд: «Я больше. Я не боюсь. А если что — лягу на рельсы, и поезд остановится». На голове пилотка сидела нелепо, как напёрсток на арбузе, и жалко пузырилась на макушке, пытаясь удержаться. Шинель была явно с чужого плеча — если точнее, с плеча какого-то несчастного здоровяка, который сам выглядел бы при ней карликом. В общем, всё в облике незнакомки кричало: «Я — разведчица, замаскироваться под куст у меня не получится, я буду маскироваться под дуб». — А вот и наше пополнение! — бодро объявил капитан. — Знакомьтесь. Вальпурга… эээ… — он заглянул в бумажку. — Вальпурга.... Красноармеец. Из лыжников. — Вальпурга? — пискнул кто-то с нар. — Родители увлекались, — жизнерадостно пояснила великанша. — Отец библиотекарь был. Много читал. Мать ругалась, но имя в метрику записали. А вы? — она обвела взглядом землянку. Глаз у неё был намётанный — она сразу нашла самого маленького. И остановилась на Степане Киврине. Киврин замер. Его кадык совершил кульбит, достойный олимпийского гимнаста. — Я… э… Киврин. Степан. Ефрейтор. — Киврин? — Вальпурга наклонила голову, и над Кивриным нависла тень, способная укрыть от налёта «Юнкерсов». — То есть ты — Киврин. Мы, наверное, сработаемся. — Я стрелок, — выдавил Степан, стараясь смотреть куда-то в район её подбородка, потому что выше было страшно. — Ручной. А ты… ты кто по специальности? — А я — живая артиллерия, — честно сказала Вальпурга. — В рукопашной меня боятся даже наши. Я вчера случайно лейтенанта локтем задела — он три часа в себя приходил. Рота заржала. Но ржала с опаской, потому что шутить с человеком, которому для того, чтобы достать до верхней полки, даже тянуться не надо, было чревато. — Ладно, хватит базара! — хлопнул в ладоши старшина. — Вечер самодеятельности продолжается! Гармошка, давай «Рио-Риту»! Слышал, в Москве сейчас это самое модное. — Какую «Рио-Риту»? — удивился баянист. — Трофейную! Пластинку «Рио-Рита», я сказал! Танго! Культурно! Баянист пожал плечами, поковырялся в вещмешке, достал чёрный блестящий круг, поставил его на патефон — и из динамика полилась незнакомая, сладкая, чужая мелодия. Мелодия, от которой вдруг захотелось пить лимонад, ходить в белых брюках и танцевать на паркете, а не на глиняном полу с соломой. — Ну, — капитан обвёл взглядом личный состав. — Кто у нас кавалеры? Приглашайте дам! Дама в землянке была одна — Вальпурга. Остальной личный состав мужского пола срочно изобразил, что очень занят — кто портянки перематывает, кто пулемёт разбирает, кто просто старается стать маленьким и незаметным. Танцевать с горой никто не хотел. Потому что танцы с горой — это экстремальный вид спорта. Тогда в круг вышел Степан Киврин. Точнее, его толкнули. Гвоздёв, здоровенный сосед по нарам, под шумок поддал Киврину коленом под зад, и тот вылетел прямо перед носом Вальпурги, как пробка из бутылки шампанского. — О! — обрадовалась Вальпурга. — Мой герой. Не боишься? — Чего мне бояться? — храбро соврал Киврин, у которого коленки тряслись так, что звенели подсумки. — Ты ж женщина. А я… я мужчина. — Мужчина, — задумчиво повторила Вальпурга, измерив его взглядом. — Мужчина ростом с мой автомат. Слушай, Киврин, а ты в разведку с собой стремянку берёшь? Или просто на бруствер встаёшь? — Я те дам — стремянку! — обиделся Степан. — Я, между прочим, троих фрицев завалил! В рукопашной! — Помогал кто? Табуретка? — участливо уточнила Вальпурга. Рота зашлась в хохоте. Даже капитан отвернулся, изображая кашель, но плечи его ходили ходуном. — Давай танцевать! — взвизгнул Киврин на грани истерики. — Раз ты такая… высотница! — Ладно, — согласилась Вальпурга. — Но ты будешь вести. — Что?! — Ты будешь вести, — повторила она. — По правилам. Мужчина ведёт. Руку мне на талию клади. Киврин посмотрел на то место, где у нормальных людей находится талия. У Вальпурги талия находилась где-то на уровне его подбородка. Чтобы положить на неё руку, ему пришлось бы подпрыгнуть. — А может, я на пуговицу положу? — спросил он, задрав голову. — Клади, где достанешь, — великодушно разрешила Вальпурга. — Я не гордая. Заиграла «Рио-Рита». Кто-то в углу зажёг коптилку из гильзы, и землянку залил дрожащий, таинственный свет, который делал происходящее то ли цирком, то ли балетом, то ли предвестником конца света. Они начали танцевать. Это нельзя было назвать танцем в привычном смысле. Это был скорее контактный цирковой номер. Вальпурга двигалась с неожиданной грацией человека, привыкшего пробираться по тылам и обходить минное поле, не наступая на «лягушки». Её сапожищи сорок пятого размера ступали мягко, почти кошачьи, а шинель колыхалась, как парус. Степан же… Степан крутился вокруг неё, как мошка вокруг фонаря. Он пытался делать па, но его локти едва доставали Вальпурге до пояса. В какой-то момент он решил закружить партнёршу — но партнёрша не закружилась. Она просто слегка наклонилась. И тут произошло то, что вошло в историю роты под названием «Киврин на высоте». Степан, выполняя очередное па, потерял равновесие — поскользнулся на окурке, который кто-то не затушил. Он взмахнул рукой, пытаясь ухватиться за плечо Гвоздёва, но Гвоздёв испуганно отдёрнулся. Рука Киврина нашарила что-то тёплое, шершавое, с пуговицами — и повисла. Он опирался на Вальпургу. Точнее, он не опирался. Он висел. Висел на её гимнастёрке, как котёнок на шторе. Его лицо оказалось аккурат напротив второй пуговицы — той самой, которая на правой груди, где покоился орден Красной Звезды. Орден блеснул в свете коптилки, и Киврин с ужасом понял, что дышит прямо на эмаль. Кстати, его ноги не касались земли. Он висел в воздухе. — Ой, — сказал Киврин очень тихим, очень высоким голосом, которого сам у себя раньше не слышал. — Молодец, — ласково прогудел голос сверху, из района туманных вершин. — Хватка, я смотрю, у тебя мёртвая. Ты так и будешь висеть или мне тебя отрясти? — Не надо отрясать! — испуганно пискнул Киврин. Рота уже не смеялась. Рота лежала. Гвоздёв уткнулся лицом в нары и бился головой о бревно. Капитан снял фуражку и вытирал слёзы. Даже баянист бросил играть, потому что пальцы сами собой сползли с клавиш. Вальпурга аккуратно, двумя пальцами, как репку, взяла Степана за шиворот, приподняла и поставила на пол. Теперь они стояли рядом — огромная разведчица и ефрейтор, чья макушка едва доставал до её локтя. — Слушай, Киврин, — сказала Вальпурга, глядя на него сверху вниз с неподдельным интересом. — А тебя в детстве не били? За рост? — Не-а, — буркнул Степан, отряхиваясь. — А тебя? — В том-то и дело, что били, — вздохнула Вальпурга. — Считали, что если большая, то должна быть тихой и незаметной. А я, понимаешь, не умею быть незаметной. Я в разведку хожу — меня за километр видно. Маскируюсь под ёлку — я всё равно выше ёлки. — А ты под столб маскируйся, — посоветовал Гвоздёв из угла, давясь смехом. — Под телеграфный. Вальпурга оглянулась на него. Гвоздёв, несмотря на свой собственный рост под метр девяносто, вдруг почувствовал себя карликом и заткнулся. — Короче, Киврин, — сказала Вальпурга. — Ты мне нравишься. — Спасибо за комплимент, — процедил Степан. — А ты мне нравишься тем, что… что на тебя можно вешать коптилку, и люстра не нужна. — Мы поладим, — уверенно сказала Вальпурга и вдруг расхохоталась — гулко, раскатисто, как артиллерийская канонада. — Ладно, садись ко мне на коленку, маленький. Всё равно мне отсюда фронта не видно, а с тобой веселее. — Не сяду! — гордо заявил Киврин. — Сядешь, — вздохнула Вальпурга. — Я тебя всё равно подниму. Или хочешь, я тебя на плечо посажу? Будешь сверху командовать? «Даёшь Берлин!» Удобно же. Киврин представил себе эту картину и вдруг нехотя улыбнулся. — Ладно, — сказал он. — Но только потому, что холодно. И никаких «на плечо». Он с достоинством (насколько это было возможно для человека, чей нос находился на уровне чужой талии) уселся на выставленное колено Вальпурги. Колено оказалось твёрдым и широким, как снарядный ящик. Вальпурга приобняла его одной рукой — ручищей, которая легко могла удержать противотанковое ружьё, — и спросила: — А ты, Киврин, оказывается, с характером, — сказала она. — И уши у тебя — отдельный вид оружия. Такими ушами можно немецкие рации глушить. — Они у меня для красоты, — скромно ответил Степан и снова сдул со лба чёлку. — И для дальнего обнаружения. Если уши торчат — значит, ничего не слышу. Если прижал — значит, немцы рядом. — Ничего, — философски заметила Вальпурга. — Зато сила духа. Троих фрицев завалил, говоришь? — Четверых, — соврал Киврин, не моргнув глазом. — Просто четвёртый был безоружный, я его не считаю. — Молодец, — сказала Вальпурга и потрепала его по голове так, будто гладила не ефрейтора, а дворового кота. — Ты, главное, не шугайся. Война войной, а жисть — она того… разная бывает. И даже если ты маленький, то в правильном месте можешь оказаться больше, чем иной двухметровый. — Это где ж такое место? — хмыкнул Киврин. — В сердце, — серьёзно ответила Вальпурга. Наступила тишина. Даже баянист перестал настраиваться. Рота, которая ещё минуту назад умирала от смеха, вдруг притихла и уставилась на эту странную пару — огромную женщину и крошечного солдата, который сидел на её колене, как воробей на ветке. И в этой тишине было что-то правильное. Что-то такое, что не объяснишь приказами и уставами. Просто два человека нашли друг друга на этой проклятой войне. Один — слишком высокий для окопов. Другой — слишком низкий для строя. А вместе они составляли идеальную боевую единицу. — Ладно, — сказал капитан, вытирая глаза. — Орлы! Спать! Завтра в атаку. А вы, — он сделал паузу, — берегите друг друга. Потому что таких, как вы, больше нет. Ни таких высоких. Ни таких.... Ни таких… душевных — тоже нет. Вальпурга пересадила Степана на нары, сама устроилась рядом, согнувшись в три погибели, потому что потолок землянки её не выпускал. Степан Киврин уснул первым, свернувшись калачиком под боком у великанши, и во сне улыбался. А Вальпурга, разведчица, живой артиллерийский снаряд в юбке, сидела и смотрела на него, и её синие глаза в темноте светились, как два авиационных прожектора. — Спи, Кивок, — прошептала она. — Завтра опять немца бить пойдём. А после войны… после войны я тебе штаны буду штопать. И тебе, и себе. Себе, правда, из парашюта придётся. И она тоже закрыла глаза. В углу баянист тихонько, еле слышно, заиграл «Тёмную ночь». Потому что даже на войне есть место любви. Особенно — на войне.