я – мангака-заучка, который жестоко френдзонит своего лучшего друга, но однажды ...

маленькие токийские улочки очень бедны на яркое освещение: помогают лишь окна соседей, заботливо не зашторенные, иначе случайные прохожие (как неподходяще в такое время!) заблудились бы и пропали. время не детское, пора бы лечь спать, и постепенно гаснет одна яркость за другой, погружая каждую узкую комнатку в тьму, сжигаемую лишь холодным лунным светом. но и до талого сидят многие: задроты, тратящие последние капли своего скудного ума на какую-нибудь гача-игру; школьницы, читающие под светом настольной лампы новенький томик манги; и... серёжа акумов, сгорбившийся над графическим монитором. набитая рука с лёгкостью выводит штрих за штрихом, и складывается постепенно чёткая картинка из всех этих линий и кружочков: новенькая страничка его собственной манги. об этой жизни он мечтал с подросткового возраста, когда уже во всю изучал возможности интернета и зачитывался самым разным на бесплатных сайтах. восхищался рисовкой, ставил на аватарку персонажей, учил слова... а потом сдал языковой экзамен на N1, искренне полюбил рисование и захотел уже большего: перебраться в страну-родину полюбившихся ему комиксов. но денег нет, а денег это стоит немалых; и неуверенность росла с каждым днём всё сильнее, и рассыпался песчаный замок под усилиями нескончаемого ветра... казалось, что он так и останется тут, в маленьком городке украины, но жизнь всё-таки повернулась лицом к тому, кто этого заслуживал. серёжа откидывается на кресле, разминая затёкшие плечи. дедлайн совсем скоро, и поторопиться надо бы: получить возможность выпустить в свет что-то своё, оригинальное, было ой как непросто. – что там, сколько тебе ещё осталось? – звучит лениво со стороны. акумов медленно поворачивает голову, окидывая взглядом того, благодаря кому они, собственно, тут и оказались. футболка липла к его мокрому телу, волосы слегка торчали, на голых ногах сверкали едва заметные капельки... выглядел он как человек прилично уставший, но довольный, как нашкодивший кошара: очевидно, опять раскидал по скромной душевой кабине все шампуни и не поставил их в том же аккуратном порядке, в каком они были до его бессовестных действий. кир курседов, серёжин лучший друг и самый пиздатый сосед. – немного. две... да, две страницы. которые я в середине пропустил. – но ругаться у акумы сил нет. он снова склоняется над монитором, пока кир, аккуратно огибая двуспальную кровать, оказывается прямо за его спиной и заботливо укладывает руки на напряжённые плечи. – м. – курседов нависает над ним, быстро оглядывая проделанную работу. – а что она выгибается так странно? пробиться в индустрию очень сложно, особенно с великими и масштабными идеями; поэтому серёжа, горящий желанием создать хоть что-то своё, решился пропихнуть в качестве дебюта коротенькую порнушку с незамысловатым сюжетом. акумов открывает страничку полностью, оценивая проделанную работу: вот девушка, которая ещё недавно стеснялась своего парня, без капли былых сковывающих чувств получала удовольствие от смелых и резких прикосновений в области груди. для него всё выглядело естественным: и эмоции, и тело, и поза. но раз кир своим замыленным (ему очень часто нравилось низкосортное говно) глазом разглядел что-то, значит, стоит его послушать. – где? нормально она. – серёжа выпрямляет спину лишь для того, чтобы убедиться в своих словах. – и я так могу. – ну нет. смотри, у неё позвоночника нет будто. – кир тянется и тычет пальцем в аккуратный прогиб нарисованной спины. – и разве можно так от этого кайфовать? – господи. – акумов устало закатывает глаза. – чел, это хентай. во-первых. во-вторых, я пиздато нарисовал. не надо мне тут. – не, ну я реально не понимаю. – курседов довольно живо убирает свои руки с чужих плеч и принимается, активно жестикулируя, размышлять. – это просто сиськи, а она так стонет, будто он её уже трахает. откуда вы всё это берёте? – ты девочку-то хоть раз трогал? – усмехается серёжа. – чтобы знать такое. ну и блять, такие манги читают уж точно не из желания увидеть реальную картину. кир слегка запинается. по видимому, что-то обдумывает, и даже более активно, чем обычно. это поздний душ и гель с ароматом персика так на людей влияют? – ну, вот прям так я не трогал. – говорит он, вновь поворачиваясь к серёже. – покажи мне ты. – что? – акумов вновь усмехается, но уже более нервно. измученно. не хватало ещё, чтобы в этот тяжелый морально и физически вечер и друг начал чудить, требуя к себе больше внимания. – дурак совсем? – ну нет. – кир уже совсем близко. держится за ручку стула, нависает над ним... пахнет сраными персиками и истекает водой, как собачка, которую только-только помыли. – я серьёзно. покажи. потом сразу отстану. – сразу отстанешь? – да. серёжа ненадолго замолкает, обдумывая окончательное решение. – ладно. их общая кровать очень мягкая и широкая. посередине обычно лежит огромная акула, разделяя их (и спасая серёжу от пинков), но сейчас она отодвинута в сторону. кир упирается спиной в подушку, плотно прижатую к изголовью, и выжидающе сидит, глядя на пристроившегося сбоку акуму. для неловкости оба слишком устали, но свойственной медлительности от этого не убавится: серёжа сидит, явно чего-то ожидая от кира, и сидит кир, ждущий уже серёжу. – ну? – нетерпеливо спрашивает он, слегка выпрямляясь. – или мне футболку снять? – лучше вообще разденься. для максимальной схожести. – я могу. серёжа наигранно-недовольно кривится. – побереги мои глаза. ...и наконец придвигается максимально близко. кир смотрит на акуму томно, слегка прикрыв веки, и медленно, невесомо провожает взглядом его руку, юркнувшую под тонкую ткань с напечатанным глупеньким принтом. удивительно, что он вообще такое носит. – я не знаю, я ничего не чувствую. – кир флегматично пожимает плечами, совсем не реагируя на лёгкие поглаживания у талии. – попробуй выше. – мне неудобно. – рука упирается в ткань, ноги в крайне неудобном положении и затекают; серёжа, и без того заебавшийся прилично, сейчас начинает откровенно злиться. – сними футболку. – боже. – курседов особо не сопротивляется и стягивает слегка мокрую ткань с тела, оставляя её лежать на другой половине кровати. обнажаться ему явно некомфортно: он слегка сковывается, движется неуверенно, но очень ярко пытается это скрыть, пряча лицо и привычно по-блядски закусывая губу. сказать ему, что нихуя не работает? не-е-ет. серёжа следом и сам пересаживается. кир следит за ним взглядом, руку укладывает поперёк живота, словно собираясь вот-вот двинуться куда-то ещё, но акумов попытке мешает, разводя чужие ноги в стороны одним резвым движением. кир, начавший наедаться в токио до отвала и посещающий регулярно качалку, всё равно не весил ничего, и сейчас это было особенно приятно. – если ты не вытираешься, какого хуя полотенца разбросаны вечно? – беззлобно интересуется серёжа, вновь опуская ладонь на чужую кожу и медленно, едва заметно, движет ею наверх. кир, явно не ожидая такого скорого прикосновения, забавно вздрагивает, но очень быстро приходит в себя. – я вытираюсь, еблан. – отвечает он так же безразлично, как и отвечал до. – и я ничего не говорю про то, во что ты превращаешь... серёжа останавливает руку на чужих рёбрах и напряжённо вглядывается в лицо. кир внезапно замер, как-то странно напрягся, но тут же, явно в очередной раз играя, заметно расслабился. – ты о чём? – он усмехается, вновь проводя пальцами по тому же месту. кир вздрагивает. но молчит. молчит скромно, даже как-то пристыженно, и от этого самому серёже становится неловко; и он, не очень-то долго думая, принимает решение отодвинуться и уже собирается убрать руку, но цепкая хватка кира, появившаяся неизвестно откуда и когда, не позволила ему и дёрнуться. – давай поцелуемся. серёжа провисает. пару раз хлопает глазами. нет, иногда у кира случались откровенные заскоки, появлялись на свет какие-то непонятные и странные желания; и акумов, в такие моменты либо под градусом, либо под впечатлением от чего-то грандиозного, мигом на эти желания отвечал своими. поцеловаться на концерте среди рёва толпы? хули нет! прикрываясь какой-то красочной листовкой, стоя на носочках и сжимая другой рукой лямку причудливой сумки изо всех сил, чтобы не украли, он чувствовал себя лучше, чем когда либо; и думал, что это не более, чем всплеск чувств, который он, как человек крайне вспыльчивый, просто обязан куда-то вымести. но сейчас он устал. сейчас уже очень поздно. сейчас они оба трезвые, даже не после какого-нибудь ебнутого события. серёжа просто его потрогал, а сейчас... – ...что? нет. – неторопливо отвечает он и вновь дёргает рукой. – отпусти. я работать пойду. – ну серёг. – стоило попытаться вырваться сейчас, но момент серёжа упустил. и пиздец как тупо упустил, просто отвлёкшись на чужую плавность; на то, как выцветший сплит падает на плечи и поправляется резким движением пальцев. и упустил, не понял, в какой момент кир оказался уже на его коленях. расстояние он, слава всем богам, держал приемлемое, но явно хотел его сократить: в слегка дёргающихся руках, во взгляде, в медленном, тяжёлом дыхании, читалось скомканное, но явное желание. желание натворить хуйни, в случае кира, и выместить в очередной раз свою явную симпатию. с киром они познакомились на языковых курсах ещё в украине. он всегда был распиздяем, но распиздяем успешным; учил английский, всё говорил о каких-то бизнесах, и спрашивал, бесконечно спрашивал у серёжи, как у «человека знающего», дают ли азиатки иностранцам. как оказалось позже, всё это – обыкновенное позёрство, шутеечки, рофл; ведь когда после выпуска стояла дилемма, как поступать дальше, он вообще не в своей манере, несвойственно образу обмолвился, что «сходит с ума». и совсем немного времени спустя выяснилось точно: сходит с ума он по серёже. именно он поставил крест на своих мечтах о пиздатой жизни в родной украине и вложил столько денег в их переезд в японию, что рядовой гражданин бы просто ахуел. нет, от своих великих бизнес-планов он не отказался, но реализовать их из-за рубежа оказалось не слишком удобной затеей. но он никогда не жаловался. ни разу не сказал, что жалеет, даже если в японском не понимает ни слова и ломает голову каждый раз, как выходит из их общей квартирки один. серёжа не знал, как на такое реагировать. ему никогда никто не нравился. но кир, в отличие от других, плевать на это хотел, раз за разом пытаясь пробить бронированное стекло и оказаться ближе. оказаться хотя бы на пути к тому уровню, на который он сам возвёл когда-то серёжу. – ладно. – отвечает акумов коротко, добровольно выходя из своих мыслей. кир от его согласия ощутимо загорается: влюблённось во всей красе! и от этого неловко, и хочется спешно отвернуться, прикрыть глаза, но курседов ему отвернуться не позволяет. не позволяет двинуться как-либо в принципе. – рисуешь порно, а целоваться стесняешься. – отмечает он с каким-то непонятным, плохо скрываемым удовольствием, и слегка наклоняет голову. – иди ты... – мычит акумов в последний момент. серёже всегда очень нравилось целоваться с киром. он вообще не был фанатом прикосновений, предпочитая их просто избегать, но с лучшим другом всё было совсем иначе. курседов, обычно точно такой же, не особо тактильный, тянул руки в сторону акумова частенько, например, укладывая их на плечи во время напряжённой работы; иногда просто хватал в моменты, когда можно было обойтись и без этого, но аккуратно, без желания навредить. и целовал он тоже аккуратно. нежно, неторопливо (в противовес своей резкой натуре), с очевидным желанием растянуть момент. держался обеими руками за серёжины плечи, словно боялся, что упадёт, и тут же вёл ими выше, сжимая уже под нижней челюстью. акумов мог бы руководствоваться одной простой мыслью: «сейчас он закончит, и я наконец сяду работать»; но сидеть неподвижно было слишком тяжело. кир на нём, кир откровенно требует внимания, и разве можно отказать? тогда это будет издевательством над чувствами похлеще, чем нежелание отвечать на давным-давно поставленный вопрос чётко. и пускай кир ни разу не давил, серёжа смутно представлял, насколько же ебано он себя иногда ощущает. акумов медленно, слегка неуверенно поднимает руку, касаясь голой кожи. кир рядом вздрагивает в очередной раз, и, уловив чужую медлительность, поддаётся, двигаясь едва заметно навстречу. зелёный флаг, скажет какой-нибудь дурачок, но серёжа понимает, что флаг этот самый ему показывают чуть ли не с самого начала всего этого действа. по непонятной причине нужный эффект он оказывает только сейчас. акума ведёт выше. пробегается большим пальцем по выпирающим от худобы рёбрам, а курседов, будто радуясь такому вниманию, сам движется навстречу. тонкая кожа раз за разом натягивается, кости сверкают под ней блестяшкой на дне океана; и серёжа сам удивляется, что вообще это видит. блять, закрыть глаза! поздно. кир неторопливо отстраняется от его лица, но полюбившееся тепло ему, очевидно, терять не хочется, поэтому он сгибается так, как только может, чтобы появилась возможность ткнуться серёже в шею. теперь зелёные глаза наблюдают уже торчащие позвонки и редкие тёмные точки – родинки. и кожа тут у кира, сука, мертвецки бледная. на руках загар её поживее делает: один из немногих плюсов жаркого климата. – я в душ схожу. минут на пять. – говорит он тихо, а у серёжи от неожиданности в животе всё скручивает. непонятная искренность, непонятно почему акума вообще заостряет на этом своё внимание; и до дикости стыдно лишь потому, что он всё прекрасно понял. – а ты... – акума заминается. странно, но не дискомфортно. непривычно, но не неприятно. и кир, сидящий совсем рядом, кем-то ужасным не казался. он приятно, успокаивающе пах. и... – ты представлял, как я тебе дрочу? – я... нет. мне не десять. – отшучивается кир и медленно, словно нехотя, разгибается. – ладно. работай. во сколько дедлайн? – в четыре вечера. тепло постепенно ускользает. киру явно слегка неловко что от такой длительной близости, что от ебланских вопросов, и серёжа его стеснение разделяет. и нежелание оставаться одному тоже. акумов чувствует себя очень странно. всему виной усталость от перегрузки или парень, находящийся сейчас так рядом? кир всё ещё не вызывает отвращения, вызывает лишь лёгкое непонимание... и желание? желание чего? прижаться. побыть рядом. потрогать. серёжа быстро сглатывает. блять, он явно прилично влип. влип ещё тогда, несколько лет назад, когда связался с тем, кто перевернул его жизнь с ног на голову и продолжает переворачивать, но уже чувства; и они мешаются, сливаются все в одноцветную лужу, не позволяя выделить хоть что-то чёткое. – тогда по пивку ёбнем. за твою крутость. – кир в размышлениях не застрял. он легонько хлопает акуму по плечу и собирается двинуться назад, чтобы слезть с чужих коленей, но его не отпускают. не убирают руки. – эм? – давай я тебе подрочу. кир пару раз сосредоточенно моргает. потом, по-видимому, считает, что ему показалось, и вновь пытается слезть. – ну серёг... убери. – говорит он как-то слишком тихо. даже вслушиваться приходится. – я серьёзно. хочешь? – что хочу? – чтобы я тебе подрочил. – ты целоваться ссыкуешь. – усмехается кир. – какая тебе дрочка, сынуля? – фу. – серёжа усмехается ответно. – а тебя с поцелуев разносит. – потому что это ты. – отвечает он как-то просто и спокойно. – а ты стилус в жопу пихаешь и дрочишь японским словарём. у меня шансов нет. серёжа переходит последние границы, когда опускает свою руку ниже, задевая кончиками пальцев резинку свободных чёрных шорт; и уже по скромному мнению кира (которое он не озвучивал, но, очевидно, подразумевал) ахуевает в край, когда под неё откровенно лезет, минуя затем и другую. ещё пара сантиметров – и дороги назад нет; ещё и кир смотрит на него так, что хочется просто убрать руку и сгореть заживо от невероятного стыда. блять. – да ну? – спрашивает серёжа. кир беспокойно сглатывает, всё ещё пытаясь нацепить на лицо родное «всё под контролем». получается не очень. – знаешь, я ещё могу просто оставить тебя так и уйти работать. – оставь меня так. – даже чувствуется, как ему физически сложно это произнести. ему и шевелиться сложно: всего несколько десятков миллиметров отделяют его от самого пошлого в жизни желания. ну, не считая секса с азиатками, о котором он так грезил. – уверен? – серёжа опускается ещё ниже одновременно с тем, как на чужом лице вырисовывается что-то невнятное. он напуган? он ждёт? он хочет? – ...нет. но я уверен, что ты рофлишь. – отвечает он. должно быть, его уверенность разбилась вдребезги, когда серёжа аккуратно обхватил его член у основания. – пиздец, кир. – акума слегка улыбается, заглядывая в чужие глаза. к огромному сожалению, ничего понятного для себя он там не увидел. – ты очень милый. курседов молчит. напряжённо молчит. воздух вокруг них внезапно начал затвердевать, как цемент ублюдский, но тут же к чёрту рассыпался, стоило только киру открыть рот. – ага... посильнее сожми, я ничего не чувствую. – серёжа моргает – и на лице кира уже сияет привычная, читаемая уверенность. актёрище. – всё ещё рофлю? – сильнее, серёж. он не сидит на месте. акума чётко ощущает, что кир на его коленях ползёт чуть выше до тех пор, пока не прижимается; и обнимает руками слабо, аккуратно и очень ненавязчиво. тихий вздох на ухо. блять. – ты... невыносим. – серёжа выполняет такое искреннее и лёгкое желание. едва заметная дрожь чужого тела отдаётся внутри нечётким удовольствием. – вот так? кир медленно кивает. – мне же не надо учить тебя дрочить? – с очевидной насмешкой спрашивает он. – не медли так, это пиздец. серёжа не медлит. старается не медлить. движения сковывает неудобная поза, сковывает тяжёлое дыхание совсем рядом и кир, нетерпеливо пытающийся толкнуться в руку. комната вокруг растворилась, растворился весь мир; остались лишь они вдвоём и нечто, постепенно завязывающее внизу живота узел. серёжа не удивится, если это нечто – сам курседов, любезно поделившийся болезнью под названием «схожу с ума» со своим лучшим другом. не удивится и рад особо не будет. левой рукой приходится удерживать кира за талию, пока пальцы правой движутся по члену с непостоянной скоростью: серёжа пытается играться, пытается растягивать, каждый раз улетая в нокаут от своеобразной благодарности. кир тёплый, почти горячий; и дыхание у него такое же горячее, прерывистое, извечно задевающее чувствительную шею. раньше курседов и за неё хватался скорее случайно, чем специально, на что получал лишь посыл нахуй; но сейчас даже хотелось, чтобы он распустил свои руки, а не просто безвольно сидел. жар с силой ударяет по лбу и спускается ниже: теперь горит и серёжа. в и без того маленькой комнате становится ещё теснее; кир стремится вжаться в него и приходится из последних сил его отстранять, в наказание посильнее сжимая у головки. но наказание это крайне сомнительное: кир в ответ благодарно мычит и обнимает его чуть сильнее. – не виси так. мне тяжело. – шепчет серёжа, но безрезультатно: кир лишь немного меняет положение тела. – сорян. – так же тихо, но необычно чётко отвечает он. – ...я щас кончу. серёжа хочет подстебать, ужасно хочет, но в голове ни одной мысли. ни одной нормальной. в горле сухо, он нетерпеливо сглатывает: ситуация и для него вряд ли прошла без последствий. смотреть вниз страшно. не хочется. и без этого всё понятно. уйти чистыми не вышло: шорты кира и его же оголённый торс бессовестно заляпаны. он тяжело дышит, но не спешит отстраняться или что-то говорить; должно быть, пытается прийти в себя. или это очередной приступ тактильности... кто знает? – салфетки тебе дать? – быстро спрашивает серёжа, всё же бросая взгляд вниз. стоит. как он и думал. – ...я в ванную. руку помыть. кир медленно отстраняется. взгляд у него мутный и расслабленный, но от этого, к сожалению, не менее любопытный; он тоже смотрит вниз, даже чересчур внимательно смотрит, и ухмыляется. нахально. похабно. – руку, да? – ...да. ложь выглядит очень неубедительно, и серёжа своей неуверенностью в голосе лишь сильнее её рушит. – я могу тебе тоже... – нет. – акума даже не дослушивает, грубо перебивая, а кир слегка пугается его резкости: он быстро моргает, но всё же отодвигается, сползая с чужих коленей. да, так гораздо легче. – ну ладно. – он неуверенно пожимает плечами. – я тогда после тебя. серёжа слезает с кровати. ноги немного затекли и не слушались, дикая жара и возбуждение выбивали из тела весь кислород, вынуждая чаще дышать. ещё и руки предательски подрагивают, мир перед глазами плывёт... не сразу получается открыть дверь в менее душное помещение с шумной вентиляцией, щёлкнуть замком и наконец остаться наедине с собой. но картину чётко и ясно показывало зеркало. показывало его, покрасневшего и запыханного, прижимающегося к двери спиной, во всей красе. и этим вообще не делало лучше. что с ним происходит? зачем он полез к киру? почему всё закончилось именно так? на эти вопросы сегодня уж точно никто не ответит. а он и думать об этом не хочет, спустя каких-то две минуты спешно нажимая на кнопку смыва. ну какой пиздец.