Так очевидно

      — Пресная хуйня, — неожиданно раздаётся голос Квиста, и Шут вздрагивает от неожиданности, переставая перебирать чужие волосы.              — Что тебе уже не нравится? Фильм только начался, — или не только… сколько вообще прошло времени? Шут не то чтобы сильно следил за экраном и больше плавал в своих мыслях, иногда выныривая в реальность, когда Квист двигался, чтобы лечь поудобнее.              — Ты не смотрел, — Квист говорит это так, будто констатирует факт, а не задаёт вопрос. Это не звучит как претензия, и Шут удивляется, когда слышит улыбку в его голосе. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, и понимает, насколько они близко. Квист почти сразу после начала фильма придвинулся ближе, чтобы положить голову ему на плечо. Шут даже не заметил, в какой момент они переместились в горизонтальное положение и когда его рука сначала просто приобняла Квиста, который всё ещё прижимался к нему, а потом пальцы сами, словно уже по привычке, переместились на чужие волосы. Голова Квиста сместилась с плеча на грудную клетку, и они не могли видеть лица друг друга. Шуту лишь открывался вид на чужую макушку и собственную руку, перебирающую пряди. Сейчас же Квист смотрит прямо на него слегка устало и с привычным спокойствием.              — Смотрел, — врёт Шут и выпутывает свою ладонь из волос Квиста, а потом кладёт её на плечо, снова приобнимая, как это было сначала. — Я просто устал и не следил сильно.              — Да? — Квист показательно вскидывает брови, но Шут лишь по голосу определяет, что ничерта ему не верят. — В любом случае фильм хуйня, а я ещё чуть-чуть и вырублюсь. Мне домой надо, — Квист пытается встать, но Шут тянет его обратно, сжимая пальцами футболку.              — Оставайся на ночь, — говорит Шут быстрее, чем успевает это обдумать. Рядом с Квистом, в принципе, иногда думать бывает сложно. Мысли превращаются в запутанный коридор, где за каждой дверью вещи всё страннее и страннее. А он открывает их наугад, даже не задумываясь о том, что за ними находится и какие последствия за этим последуют. Квист, в принципе, заставляет быть его излишне импульсивным. Последствия не имели значения, потому что была уверенность, что его вовремя остановят или, натвори он полную дичь, Квист будет рядом, чтобы помочь со всем справиться. Рядом с ним было легко начать чувствовать себя в безопасности. Иногда это играло не в его пользу, и это чувство вседозволенности заставляло его делать глупые вещи в отношении самого Квиста. Как он ещё не догадался о его чувствах, было загадкой, учитывая то, насколько он был иногда очевиден. То, насколько он отчаянно хватался за него в попытке удержать, то, как иногда начинал вести бессмысленные диалоги просто чтобы внимание Квиста принадлежало ему и никому другому. И Квист это позволял из раза в раз, будто абсолютно точно понимал, насколько Шут в этом нуждался. Даже сейчас. Квист ещё ничего не ответил, но Шут уже знает, что победил.              — Дашь свои вещички потаскать? — как и ожидалось, Квист уйти больше не пробует, будто и не было этой попытки встать. Он устраивается удобнее, ёрзая несколько раз, а потом поднимает глаза на Шута. — У меня с собой одежды нет. Мне спать не в чем.              — А, да. — Шут промаргивается, чтобы стереть из воображения нарисовавшуюся картину, и пытается сфокусировать взгляд на чужом лице. — Что хочешь бери. — Ответа не следует ни через десять, ни через двадцать секунд, и он заговаривает снова, просто чтобы заполнить эту тишину: — Хочешь досмотреть?              — Нахуй. Я щас усну на тебе прям. Меня до концовки не хватит. — Шут готов убить Квиста за эту мимоходом брошенную фразу, ведь в голове сразу же всплывает весьма детализированная картинка того, как они спят вместе. Он далеко не против побыть подушкой, но это бы перешло ещё одну границу. Шут и так уже перешёл множество границ, которые другие его друзья посчитали бы странными. Но Квист позволял и потакал каждому его желанию. Не противился прикосновениям, а наоборот проявлял инициативу. Он внимателен, и было бы странно не заметить Квист эту отдельную страсть Шута к касаниям и желание быть как можно ближе абсолютно всегда. Оставалось надеяться, что Квист не обратил внимание, что это распространяется только на него одного. Хотя думать о том, что это осталось тайной, было абсолютно глупо. Квист внимателен к деталям и умён. Он точно знает, но почему-то ничего с этим не делает. И это изматывает его каждый раз. Хочется, чтобы Квист уже наконец-то сказал хоть что-то, прокомментировал его поведение, но он продолжает молча позволять, чтобы ему ни вздумалось. Испытывать границы первое время было весело. Квист изредка выдавал забавные реакции, но не говорил ни слова против, и тогда Шут решил, что если дают — бери. И был намерен взять всё, что ему готов был дать Квист. До самой последней капли. И в итоге они сейчас тут. Шут не был уверен, хорошо это или плохо. Было одновременно и приятно до одури, до звёздочек перед глазами от всей этой близости и внимания, но и бороться с собственными мыслями, которые могли нахлынуть в самый неожиданный и неподходящий момент, было невыносимо. Внутри всё просто взрывалось фейерверками и выворачивалось наизнанку, а грудная клетка начинала болеть от того, как сильно и часто билось сердце. Квист — изверг. Понять логику его действий у него не получалось, как бы сильно Шут этого не хотел. Он допускал мысль, что чувства могут быть взаимны, учитывая то, как себя вёл иногда Квист. То, как он чрезмерно беспокоился, когда Шут болел, и приезжал, забивая на пары и все планы. То, как он хранил в памяти все мелочи, связанные с его предпочтениями и привычками. И наконец, то, как он никогда не высказывал ничего против того, что Шут вечно к нему липнет, и иногда всё же проявлял инициативу.              Квист медленно и лениво поднимается, садясь на край, и рукой зарывается в волосы, взъерошивая. Шут наблюдает за этим неотрывно и с очень тяжким трудом пытается погасить в себе желание протянуть руку и поправить их. От совершения этого глупого поступка его спасает Квист, что встаёт с дивана, и теперь, чтобы дотянуться, пришлось бы вставать следом. Он потягивается, и пара позвонков хрустят едва слышно за звуком фильма. Шут наблюдает за ним молча и переводит взгляд на лицо только тогда, когда квист смотрит в ответ.              — Я могу прям что угодно взять, да? — вопрос звучит странно, будто у этого должен быть какой-то подвох. Шут смотрит, прищурившись, пытаясь понять, что тот задумал, но, как всегда, попытка эта провальна. Он сдаётся и машет рукой, мол, «делай что хочешь», и переводит взгляд на экран, где происходит что-то совершенно ему неясное. И дело точно не в том, что он не смотрел. Ага. Точно.              Когда Квист уходит, Шут слышит только то, как он открывает дверцы шкафа, роется с полминуты, а потом убегает в душ. Рассмотреть, что конкретно из его одежды взял Квист, у него не получается, но интересно до ужаса. Больше всего интересно было то, как Квист будет выглядеть в его одежде. Они носили примерно одинаковый размер, так что с этим проблем быть не должно. Проблема была скорее… в нём самом. В том факте, что Квист будет в его, Шута, одежде. Это казалось до головокружения интимным и чем-то личным. Тем, что принадлежит только им двоим. То, что дозволено видеть только ему. То, что останется между ними и никем посторонним. Одежда — это просто дешёвый кусок ткани, но в этой ситуации она хранила духовную, а не материальную ценность. Это было будто просто взять и отдать кусочек себя другому человеку. Когда ты доверяешь настолько, что легко можешь отдать небольшую частичку себя. И человек, что возьмёт эту вещь, будет всегда ощущать это призрачное присутствие рядом. Как бы там ни было, но он несколько раз, когда Квист одалживал ему толстовки во время особенно холодных вечеров, ощущал себя именно так. К сожалению, вещь потом пришлось отдать, как бы ему ни хотелось оставить её себе (а ещё желательно никогда не снимать). Мысль о том, что Квист будет ощущать себя точно так же, его не покидала. Шут был бы далеко не против одолжить ему несколько своих вещей, если это именно так. Было ещё и другое… простой интерес, как на Квисте бы выглядела его одежда (Шут уверен, что красиво, но сможет ли он смотреть на это, а не засматриваться — уже другой вопрос). Лучше один раз увидеть вживую, чем представлять, да? Квист вернётся через несколько минут, и лучше ему суметь сохранить лицо в этот момент. А то он совсем не уверен в своих силах. А Квист ведь наблюдательный. Он точно заметит и, дай бог, истолкует его реакцию как-нибудь неправильно. Выставлять свои чувства на показ всегда было неловко. Особенно перед Квистом, который и являлся причиной всех этих бедствий и бурь из его чувств.              Все эти несколько минут ожидания проходят за просмотром этого непонятного нечто, и Шут действительно готов согласиться с Квистом, что это та ещё хрень. К счастью, лицезреть этот ужас ему приходится недолго. Дверь открывается тихо, почти незаметно, и Шут действительно сначала боится обернуться.              — Фильм реально ужасный, — говорит Шут, не оборачиваясь. Он слышит тихие шаги за спиной и не знает, хочет ли обернуться. Всё, что запланировано судьбой, случается, и Квист сам появляется в его поле зрения, садясь рядом и облокотившись на спинку дивана. Причём делает он это с такой грацией, что взгляд отвести невозможно. Он смотрит в ответ, будто бы не замечая, что глаза его направлены далеко не на лицо, а блуждает по всему телу. И взгляд этот далеко не оценивающий (оценить он успел ещё в первые секунды, и это идеально), а скорее… заворожённый.              — Я же говорил, — Квист заставляет его выйти из этого транса, и это физически тяжело сделать. Хотелось бы смотреть просто целую вечность, но то, насколько это будет прилично, уже совершенно другой вопрос. До этого дня он считал, что у него ужасная сила воли, но теперь, когда он всё же смог перевести взгляд на чужое лицо и перестать блуждать, Шут считает, что всё не так уж и плохо у него с этим. Квист выглядит спокойно и будто бы совершенно не замечает его реакции. Сидит так расслабленно и спокойно, что завидно. Теперь становилось ясно, зачем было это «я могу прям что угодно взять, да?». Квист выбрал его любимые домашние вещи. Шут их не снимал почти никогда, и видеть Квиста в них было так странно и нереально. Сделал ли Квист это специально? Хотелось надеяться, что да.              — Ты говорил, — вторит Шут севшим голосом. Во рту пересохло, а глаза всё время против его воли скользили ниже. Видеть свою же футболку, которую он носил огромное количество раз, на ком-то другом и понимать, что этот кто-то другой — Квист, было неописуемо шикарно. Причём сама футболка не была какой-то невероятно красивой, она была совершенно обычной. Важен был сам факт, что Квист выбрал именно ту вещь, что просто насквозь была пропитана им. Не любую другую вещь, а именно эту.              — Ты идёшь в ванную, нет? — спрашивает Квист и как-то неловко поправляет немного влажные волосы.              — Да, — сразу же отвечает Шут. Это была отличная лазейка для того, чтобы сбежать, успокоиться и подумать наедине. Сделать это в присутствии Квиста просто невозможно. Он сидит рядом в его одежде, и от этого осознания сердце заходится просто в бешеном темпе. И это совсем не стыкуется с понятием «спокойно».              Он встаёт на ноги слишком резко и слишком быстрым шагом уходит сначала в спальню, а потом в ванную. Когда дверь за ним закрывается, выдох вырывается сам собой, и только тогда Шут понимает, что задержал дыхание.              Зеркало над раковиной запотевшее, и Шут действительно рад этому. Он наверняка сейчас выглядит… не очень хорошо. Ему не нужно смотреть в зеркало, чтобы понять, что его лицо сейчас горит. Спасибо темноте в помещении, которая не дала Квисту это увидеть. Шут и так вёл себя достаточно странно, а это всё сделало бы только хуже.              Он не то чтобы фанат прохладного душа, но сейчас ему просто необходимо остудиться и прийти в себя.              Когда Шут выходит из душа, Квист уже в спальне. Он задерживается в дверях всего на несколько секунд и всё же подходит к кровати. Квист выключает телефон, протягивая его Шуту и кивая в сторону тумбочки. Он надеется, что в темноте не сильно заметно, как подрагивают его руки в этот момент. Что-то больно он много последнее время надеется (и чаще всего он делает это зря).              Тишина, висящая в комнате, была непривычной. Она не давящая, но и не спокойная. Густая и вязкая, которая никак не хотела рассеиваться, оставляя неприятное ощущение не только на коже, но и на сердце. Что-то между ними пошатнулось, но пока не было ясно, что именно. И это что-то было на грани того, чтобы с треском и оглушительным грохотом упасть.              Тишину разрывает шуршание постельного белья. Квист пододвигается ближе, устраивая голову на чужом плече. Это происходит уже второй раз за день и чуть ли не сотый раз за последний год, но привыкнуть к этому Шут не может по сей день. Он осторожно кладёт руку на чужую спину, просто чтобы деть её хоть куда-то. Ощущение знакомой, и мягкой, и тёплой от тела ткани под пальцами приятное, и он неосознанно проводит ладонью несколько раз, поглаживая. Как только осознание что он делает приходит, рука замирает. Квист на это молчит. Удивительнее было бы, если он что-то сказал на это. Квист никогда это никак не комментировал и то ли делал вид, что такое поведение между друзьями — это в порядке вещей, то ли искренне так считал. Либо… нет. Квист бы сказал. Он бы точно что-то да сказал или хотя бы намекнул. Чушь, чушь, чушь. Это не то, о чём ему стоит думать сейчас, лёжа в кровати с чёртовым объектом его рассуждений.              Прошло несколько минут или полчаса — сказать было сложно. Мысли путались и искажали ход времени, что следить за ним было просто невозможно. Квист, скорее всего, уже уснул. Он и так обычно засыпал достаточно быстро, а сейчас на нём ещё и должна была сказаться усталость. Квист ёрзает, пытаясь устроиться поудобнее, и носом проезжается по его шее, и по телу от этого начинают бежать мурашки. Ужасно, ужасно, просто ужасно. Будто этого мало, Квист совсем слабо тянет Шута на себя, заставляя перевернуться на бок, и теперь они лежат лицом к лицу. Шут хочет то ли вырваться, то ли прижаться ещё ближе, хотя куда уж там?              — Тебе нормально вообще? — спрашивает Квист. Шут сначала думает, ему послышалось. Настолько тихо это прозвучало. Вопрос ставит его в ступор. С чего вдруг Квисту спрашивать об этом?              — Да, — голос звучит сдавленно и глухо. Шут просто надеется, что Квист не заострит на этом внимание.              — Тогда почему ты ведёшь себя так?              — Как так? — они никогда не поднимали эту тему. Никогда. Мысли судорожно начинают разбегаться, и Шут изо всех сил старается вспомнить тот момент, когда перегнул палку сегодня вечером. На самом деле много где… когда он попросил остаться. Когда Квист вышел из душа в его одежде и выглядел просто отвратительно хорошо, что глаз отвести было невозможно.              — Не знаю, — Шут слышит едва заметное недовольство, и ситуация, кажется, катится к чертям с каждой секундой. — Так, будто ты хочешь прямо сейчас сбежать отсюда.              — Что?.. — он запинается. — Нет. С чего ты взял? — он хмурится, когда понимает, что Квист недоволен тем, что сам себе и придумал. Только вот каким образом он пришёл к выводу, что он хочет сбежать, Шут не понимал. Да, у него была секундная мысль уйти и отдышаться под каким-нибудь глупым предлогом вроде «воды попить», но, если честно, он бы никогда так не сделал. Променять тепло чужого тела и эти прикосновения на прохладный воздух на кухне было бы кощунством.              — Не знаю? Ты именно так себя и ведёшь, — Квист отодвигается, и Шут действительно давит в себе расстроенный стон, когда тепло пропадает. Впрочем, это не так важно, ведь ему всё ещё нужно понять, какого хрена тут происходит. Он уже открывает рот, когда Квист говорит снова, заставляя его в недоумении замолчать. — Просто скажи, если я перегибаю.              Эту фразу должен говорить он, но никак не Квист. Шут, правда, на мгновение думает о том, что параллельные вселенные существуют и он как-то попал в ту, где они поменялись местами и Квист любит его и вечно клеится, а не наоборот.              — Чего?.. — это большее, что он может выдавить из себя сейчас. Он смотрит на тёмный силуэт и не может различить выражения лица, но по голосу слышит, что Квист раздражён. Это вводит в ещё больший ступор, потому что это раздражение не то чтобы направлено на него.              — Не делай вид, что не понимаешь, это же всегда было очевидно. — Квист вздыхает и слегка наклоняет голову вниз, больше не смотря на Шута. Это и радует, и расстраивает одновременно. — Не заставляй меня говорить это вслух.              — Говорить что? — в горле снова пересыхает. Он не уверен в своей догадке о том, что скажет Квист, и ожидание чужого ответа с каждой секундой медленно поедало его изнутри. Шут клянётся, что если Квист не скажет ничего в ближайшие пятнадцать секунд, он умрёт.              — То, что я люблю тебя, а ты, блять, ведёшь себя как мудак и потакаешь мне вместо того, чтобы послать. — на одном выдохе выпаливает Квист, и комната погружается в тишину. Они сидят друг напротив друга, Квист смотрит куда-то на кровать, опустив голову, а Шут на него. Ему хочется рассмеяться. Определённо. Квист — невозможный человек. Самый невозможный человек из всех, кого Шут знает. Сколько бы они ни общались, понять, что происходит у него в голове, было нереально. Поверхностно, может, и было возможно, но в глубину чужого сознания заглянуть у него никогда не выходило.              — Сам ты мудак. Ты делаешь то же самое со мной. — Шут против воли улыбается, и это отражается в интонации.              — Чё? — Квист наконец поднимает голову. Шут не может видеть его лица, о чём сейчас невероятно жалеет. Хотелось бы видеть его в этот момент, а не только слышать голос.              — С чего ты решил, что я хочу сбежать? Я всегда считал, что моё поведение очевидно. — Шут специально делает ударение на последнем слове, чтобы до Квиста наконец дошло. Он видит, как то и дело вертящийся и очевидно нервничающий всё это время диалога Квист замирает. И просто молча смотрит на него.              — Тогда какого хрена ты себя так ведёшь? — Квисту, видимо, этот вопрос совсем покоя не давал. Шут всегда считал его умным, и это так и было, но, как оказалось, не тогда, когда это касалось дел любовных.              — Ну, знаешь, это немного волнительно и смущающе, когда ты делаешь нечто такое. — Шут неопределённо взмахивает рукой, обводя пространство между ними. Он едва удерживается от того, чтобы не фыркнуть в конце предложения, потому что в голове всё ещё не укладывалось, что кто-то вроде Квиста не мог решить такую простую задачу.              — Я думал, тебе просто не нравится. — Шут его правда хочет ударить за эти слова.              — Мне? Да ты издеваешься сегодня надо мной, серьёзно. — Шут вздыхает. — Мне нравится. — говорит он и чуть тише добавляет: — Очень.              — Да? — Квист будто бы смелеет после полученного подтверждения и подвигается ближе, оказываясь лицом к лицу. Шут уже забыл, каково это, когда сердце пропускает один удар, прежде чем начать биться в разы быстрее. — Хватит замирать каждый раз.              — А что мне делать? — голос предательски хрипит, и в этот раз это уже не так страшно, но всё ещё неловко. Скрывать уже было нечего, они оба выложили карты на стол и, судя по всему, оба выиграли в этой партии.              — Что хочешь, но не стой столбом. Надоел.              И Шут делает то, что хотел. По правде хотел этого слишком долго, что это ощущается сном, когда их губы всё же соприкасаются. Поцелуй не выходит длинным и страстным, но этого было и не нужно. Уже от этого эмоции были такие, что бились ключом, и продлись это мгновение дольше — он бы определённо ослеп от их яркости. Ну и Квиста ослепил заодно тоже. Они отстраняются на несколько секунд.              — Сука… — выдыхает Квист, и не успевает Шут даже посмеяться с его реакции, как Квист валит его на спину, обнимая за шею. Шут от неожиданности взвизгивает, но приземление оказывается мягким. Он чувствует, как Квист прижимается всем телом, отдавая своё тепло, и от этого в буквальном смысле можно растаять. Он уже начал.              Шут ощущает дыхание на своих губах, прежде чем его целуют. Квист делает это напористее, чем он сам, и это прекрасно. Голова кружится от этого ощущения, и он никогда бы не подумал, что это может быть так. Настолько великолепно и приятно. Хотя дело было не в самом поцелуе, а в том, что целовал его именно Квист, а не кто-то другой. Он улыбается и знает, что Квист это чувствует прямо сейчас.              Он тянется к чужим волосам, запутываясь в них и перебирая несколько секунд, прежде чем слегка потянуть. Квист в эту же секунду отстраняется, словно по команде. В комнате слышно только сбитое дыхание и едва различимый шум с улицы от проезжающих машин.              — Скажи, если я перегибаю, — Квист звучит виновато, и Шут реально хочет его сейчас за это ударить, но выбирает способ легче и просто тянет за волосы сильнее, чем в прошлый раз.              — Ты придурок? — Шут говорит таким тоном, чтобы Квист понял, что думает о каком-то бреде, снова себя накручивая. — Мне просто нужно чем-то дышать. И тебе тоже. Какой у тебя объём лёгких?              — Что, блять? — Квист прыскает со смеху и утыкается лбом ему в плечо. Шут проводит по его волосам ещё раз, но уже нежно и аккуратно.              — Ты же спать хотел? — уточняет Шут, всё ещё продолжая играться с чужими волосами. Потому что теперь он точно имел на это право.              — Не думаю, что это то, чем бы я хотел заниматься сейчас, — Квист сразу же зевает на последнем слове.              — Успеешь ещё заняться тем, чем тебе хочется. Выходные впереди.              — Обещаешь? — Квист уже наполовину спит, но всё равно спрашивает. Будто не знает ответ.              — Обещаю. Спи давай уже.