Сборник: МИЮСАГИ

Место действий: гостиная дома ______________________________________________ Сора сидел в кресле. Спина прямая, нога закинута на ногу, пальцы барабанят по подлокотнику. Единственный признак того, что он не спокоен. Но барабанят бесшумно, он не доставил бы никому удовольствия услышать этот звук. Даже пустой комнате. Рютаро вошёл, и Сора поднял глаза не сразу. Выдержал небольшую паузу, ровно на две секунды дольше, чем нужно. Достаточно, чтобы младший почувствовал себя неуютно. — Ты опоздал. Рютаро замер у двери. — На десять минут, — продолжил Сора. — Я гулял. — Ты был с ним. Рютаро напрягся. Сора видел это: как он переступил с ноги на ногу, как сжал зубы. — Это мой друг, — голос младшего прозвучал глухо. — Я имею право. — Имеешь, — легко согласился Сора и поднялся плавно, после чего подошёл ближе. Он был выше почти на голову. — Ты очень много чего имеешь. Например, ты имеешь талант, который я в тебе так и не смог развить. Ты имеешь способность влипать в неприятности с завидной регулярностью. И ты имеешь старшего брата, который вытаскивал тебя из этих неприятностей с тех пор, как ты научился ходить. А теперь скажи мне, Рю. Как ты думаешь, твоё право на этого друга перевешивает моё право знать, что ты в безопасности? — Это контроль… Сора склонил голову набок. Жест был почти нежным. — Конечно, контроль. А что, по-твоему, есть забота? Ты думаешь, я получаю удовольствие, проверяя твой телефон? Думаешь, мне нравится знать, где ты и с кем? Это работа, Рю. Тяжелая, неблагодарная работа - быть твоим братом. Но я её делаю. Потому что, в отличие от некоторых, я помню, как ты лежал на полу и корчился от боли. Рютаро побледнел. — Ты думаешь, твой друг такой хороший? Он знает о тебе то, что знаю я? Он видел тебя в те минуты? Держал тебя за руку в больнице, пока мать собирала чемоданы? А? Отвечай. — Ты не можешь… — Я могу всё. Я единственный, кто может. Потому что всем остальным на тебя плевать, Рю. Всем. Кроме меня. И когда-нибудь ты это поймёшь. А пока, ты не будешь с ним общаться. Это не обсуждается. — Ты не можешь мне это запретить. Голос Рютаро дрогнул. Сора нахмурился. Он знал все интонации младшего брата, но эту он не узнал. — Могу. И запрещаю. Закрыли тему. — Ты… Ты никогда не спрашивал… — О чём? — Сора приподнял бровь, искренне не понимая. — Каково мне было, — Рютаро шагнул вперёд, и что-то в его движении заставило Сору замереть. — Ты говоришь о том дне так, будто это твоя трагедия. Твоя личная травма. Но на полу лежал я, Сора. Я истекал кровью. И когда я пришел в себя, матери уже не было. А ты… ты ни разу не спросил, почему я это сделал. — Что?.. — Эксперименты. — голос сорвался в шепот, и от этого шёпота почему-то стало холоднее. — Ты думаешь, я просто так решил себя поджарить? Ради науки? Нет. Я хотел, чтобы хоть раз в жизни они посмотрели на меня, а не на тебя. Ты был солнцем, Сора. А я - жалкой пылью на твоей орбите. Знаешь, каково это, быть пылью? Знаешь?! Сора открыл рот, но его опередили: — Ты не контролируешь меня, потому что любишь. Ты контролируешь меня, потому что боишься. Боишься, что я снова сделаю что-то, чего ты не предвидел. Боишься, что я перестану быть твоим ручным зверьком! Ты не защищаешь меня, Сора. Ты душишь. Прямо как мать душила тебя. Это был запрещенный прием. Удар ниже пояса. Сора почувствовал, как внутри что-то дернулось... Страх. — Замолчи, — произнёс он тихо. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. — Понимаю. — Рютаро смотрел ему прямо в глаза, и Сора с ужасом осознал, что не может прочитать этот взгляд. Младший брат, которого он знал как облупленного, вдруг стал чужим. — Я понимаю лучше, чем ты думаешь. Ты стал ею, Сора. Матерью. Требуешь, контролируешь, никогда не хвалишь. Знаешь, что ты сказал мне, когда я выиграл последнюю олимпиаду? «Молодец, но мог бы и лучше». Дословно. Я запомнил. Сора сжал челюсти. Он действительно так сказал. — Я не… — Ты да. Повисла пауза. За окном зажёгся фонарь, и свет его упал на лицо Рютаро: бледное, со следами бессонных ночей, с тенью чего-то, чего Сора никогда раньше не замечал. — Ты никуда не пойдёшь, — сказал он наконец. — Ты останешься дома. Завтра. И послезавтра. И до тех пор, пока я не решу, что тебе можно доверять, ты будешь делать то, что я скажу. — Или что? — Рютаро усмехнулся. Криво, горько. — Что ты сделаешь? Запрёшь меня? Лишишь ужина? Сора шагнул к нему. Он хотел схватить брата за плечо, развернуть, заставить посмотреть на себя снова тем самым взглядом, который он знал. Покорным. Он протянул руку. Ладонь коснулась плеча Рютаро, пальцы сжались, сильно, до синяка. — Ты никуда не пойдёшь, — повторил он. — Потому что я так сказал. Рютаро посмотрел на его руку. На побелевшие костяшки. На то, как Сора держит его как вещь. И внутри у него что-то оборвалось. — Убери руку. — Что? — Я сказал - убери руку. — Рютаро, — начал Сора, и голос его стал осторожным, как у дрессировщика перед взбесившимся зверем, — давай ты успокоишься, и мы… Он не договорил, потому что Рютаро перестал смотреть на его лицо. Он смотрел на руку. На ту самую руку, которая всё ещё сжимала его плечо. И вдруг… удар. Не тот, что ставят в боевиках - с разворотом корпуса, с переносом веса, с правильным положением большого пальца. Рютаро никогда не дрался. Он не знал, как сжимать руку. Он не знал, куда целиться. Он вообще ничего не знал о драках, только о физике. Только о том, что сила равна массе, умноженной на ускорение. Только о том, что импульс передается от одного тела к другому, и этого было достаточно. Удар пришёлся в нос. Хруст вышел громким и влажным, как треск разрываемой ткани. Костяшки встретились с костью, и Рютаро почувствовал, как что-то лопнуло. И даже не в лице Соры, а в его собственной руке. Кожа на пальцах разошлась мгновенно, но боль пришла с задержкой. Сора отшатнулся. Не столько от силы удара (Рютаро весил на двенадцать килограммов меньше и никогда не занимался спортом), сколько от невозможности происходящего. От того, что его ударил он - единственный, кто не должен был. Единственный, кто, как ему казалось, не мог. Кровь хлынула мгновенно, яркая, алая.. Она залила верхнюю губу, потекла по подбородку, закапала на белую рубашку. Ту самую, которую он сам гладил сегодня утром. Сора схватился за лицо, но поздно; кровь текла сквозь пальцы, смешиваясь со слезами, которые брызнули из глаз рефлекторно, от удара в переносицу. Он отнял ладони от лица. Посмотрел на кровь на пальцах. Потом… на младшего брата. И замер. Рютаро стоял напротив, опустив руку. Костяшки были разбиты, кровь текла по пальцам и капала на пол. Его собственная кровь, смешанная с кровью Соры. Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном, но лицо было странным. Не злым, не торжествующим. Скорее ошарашенным. Тишина длилась секунду. Две. Три. А потом до Рютаро дошло. Он посмотрел на свою руку. На разбитые костяшки. На кровь и на Сору с запрокинутой головой, с неестественно съехавшим носом, с краской, залившей половину лица. — Ты… Ты ударил меня. Рютаро открыл рот и ничего не сказал. Слов не было. Во рту пересохло, сердце колотилось где-то в горле, и воздух вдруг стал слишком густым, слишком плотным, чтобы дышать. Он медленно попятился назад. Шаг, второй. Ещё один. Разбитая рука всё ещё висела в воздухе, с неё капало на пол - кап, кап, кап - окрашивая заодно ковер гостиной. Впервые в жизни Сора Юдзуру не играл. Просто стоял с разбитым носом и смотрел на младшего брата, который только что перечеркнул всё, что между ними было. — Рю, — позвал он и шагнул вперёд. Рютаро дёрнулся. Как от вспышки, которая снова могла обжечь. И прежде чем Сора успел сказать ещё что-то, он развернулся и побежал в коридор: мимо кухни, мимо ванной, мимо комнаты Соры. В свою комнату. В единственное место в этом доме, которое принадлежало только ему. Дверь захлопнулась, и сразу за звуком щелчка последовал звук задвигаемого стула. Рютаро приставил спинку под ручку, как делал в детстве, когда прятался от грозы. Дрожащими, окровавленными пальцами. Получилось не с первого раза. В комнате было темно. Рютаро прижался спиной к двери и медленно съехал вниз. Сел на пол, подтянул колени к груди, обхватил их руками, и только теперь заметил, что его трясёт. Мелко, противно, от самых плеч до кончиков пальцев. Он посмотрел на разбитые костяшки. Кровь. Много крови. Его собственная, смешанная с кровью брата. Он не мог понять, где чья. Он ударил Сору. Сору, который душил его годами. Сору, который почти что отнял у него лучшего друга. Сору, который запер его в клетку и назвал это любовью. Его трясло не от гордости... И не от раскаяния. Он сам не знал, от чего. Может быть, от того, что впервые за много лет перестал быть жертвой, и это ощущение было одновременно освобождающим и ужасающим? За дверью послышались шаги. Медленные. Они приблизились, замерли прямо перед дверью. — Рю. Голос был гнусавым. Сора, видимо, всё ещё зажимал нос. Рютаро не ответил. Зажмурился, вжался затылком в дверь. Дыши. Дыши. Дыши. — Рю, открой дверь. В отчет ничего. Хоши спрыгнул с подоконника и мягко, бесшумно подошёл к хозяину. Ткнулся носом в колено. — Рютаро, — в голосе брата не слышался привычный приказной тон, только растерянность. — Уходи, — сказал Рютаро, и голос его прозвучал хрипло, сдавленно, как будто это ему сломали нос, а не брату. — Просто уходи, Сора. За дверью повисла пауза. — Твоя рука. Дай мне хотя бы ее посмотреть. — Я сам. — Ты не умеешь. Еще одна пауза. Рютаро слышал, как Сора дышит с присвистом, через рот. Нос, видимо, не дышал совсем. — Я не уйду. — Тогда стой там. Мне всё равно. Рютаро закрыл глаза, уткнулся лицом в колени и позволил себе просто дышать, пытаясь успокоиться. Хоши мурлыкал, свернувшись под боком. ______________________________________________ Ночь не принесла облегчения. Рютаро не спал. Он сидел на кровати, привалившись спиной к стене, и смотрел в потолок. Руку он кое-как перетянул бинтом из старой аптечки, той самой, что осталась со времён экспериментов. Криво, неумело, но кровь остановилась. Костяшки распухли и посинели. Каждое движение пальцами отдавалось тупой, ноющей болью. За дверью было тихо. Сора ушёл оттуда час назад — или два? Рютаро не следил за временем. Он слышал шаги в коридоре, звук открываемой аптечки в ванной, плеск воды. Сора обрабатывал нос в одиночестве. Он не постучал снова, не попытался продавить дверь авторитетом или манипуляцией. Просто ушёл. И от этого было еще страшнее, потому что Рю не знал, чего ему ожидать дальше. Утром Рютаро вышел из комнаты. Как минимум потому что в горле пересохло, а в графине закончилась вода. Он отодвинул стул, прислушался. Тишина. Вышел в коридор юноша босиком, чтобы не шуметь. Хотя какой смысл скрываться в собственном доме? Кухня была залита утренним солнцем. Тёплым, почти нежным. На столе стояла чашка с остывшим лавандовым чаем. Его любимая чашка: белая, с трещиной на боку, которую он склеил ещё в средней школе. Рядом лежала записка: «Обезболивающее в верхнем ящике. Холодное полотенце на отёк. Если захочешь поговорить - ты знаешь, где меня найти». Рютаро скомкал записку в кулаке. Захотелось порвать, выбросить, смыть ее в унитаз. И даже не потому, что записка была злой или давящей на него. Скорее наоборот. Она была по-взрослому спокойной, почти заботливой, и это бесило больше, чем любой приказ. Потому что Рютаро не знал, что с этим делать… Он ожидал крика, обвинений, пассивной агрессии, ультиматума. Чего угодно - только не лавандового чая. Он не стал пить. Налил себе воды из-под крана, выпил залпом, не чувствуя вкуса, и посмотрел на свою руку. Бинт пропитался кровью за ночь… надо сменить и обработать. У него было достаточно опыта с ранами, которые никто, кроме него, не видел. В ванной он перебинтовал руку заново. Ссадины на костяшках оказались глубже, чем он думал. Кожа лопнула в двух местах, но кость, кажется, была цела. Ничего, что не зажило бы за пару недель. Он вышел из ванной и вдруг столкнулся с Сорой в коридоре. В прямом смысле столкнулся, нос к носу. Вернее, нос к переносице, перетянутой пластырем. Сора выглядел паршиво. Рютаро никогда не видел его таким. Нос распух, под глазами залегли тёмные круги - то ли от удара, то ли от бессонной ночи. Пластырь был наклеен криво, рубашка помята., волосы не уложены еще больше, чем обычно. Перед ним стоял семнадцатилетний парень с разбитым лицом, а не профессиональный манипулятор-циник, каким он привык его видеть. Сора смотрел на него. Рютаро смотрел на Сору. Молчание длилось секунду, две, три, и каждая была тяжелее предыдущей. Рю почувствовал, как внутри снова поднимается волна страха. — Рука, — сказал Сора. — В порядке. — Бинт кривой. — Я знаю. Сора кивнул и снова замолчал. В обычной ситуации он бы уже читал лекцию. Про антисептики, про то, что Рютаро вечно наплевательски к себе относится, про то, что «дай сюда, я сам». В обычной ситуации он бы уже держал его за запястье - крепко, не давая вырваться, - и перебинтовывал бы заново, попутно отпуская колкие комментарии. Рютаро, в свою очередь, хотел спросить: «Сильно болит?» Хотел сказать: «Я не хотел, чтобы так вышло». Или наоборот: «Ты сам виноват». Ни то, ни другое, ни третье не шло с языка. Все три правды существовали одновременно и не отменяли друг друга. И от этого было невыносимо. — Не пойду в школу… — сказал Сора всё тем же глухим голосом. Рютаро напрягся. — Это не... — С таким носом, — перебил Сора, — я не пойду в школу. Мне нужно ко врачу. Не тебе. Мне. Пауза. — А. — Да. Рютаро почувствовал укол неловкости. Как будто он заглянул за кулисы и увидел, что великий режиссер забыл текст. — Ладно, — сказал он тихо. — Ладно, — эхом отозвался Сора. И никто не двинулся с места. — Мне надо... — начал Рютаро. — Да, — перебил Сора. — Мне тоже. Никто не закончил фразу. Потому что никто не знал, что там должно быть дальше. Они разошлись кто куда. Рютаро вернулся в комнату. Через полчаса он услышал, как хлопнула входная дверь. Сора ушёл. В доме стало тихо. Рютаро сидел на полу, смотрел на свои разбитые костяшки и думал о том, что они так и не выяснили ничего. Ни про вчерашний удар. Ни про контроль. Ни про друга. Ни про мать. Они просто обменялись двумя фразами и разошлись, оставив между собой всё то же, что и было.