Сегодня, завтра, всегда

      Их семья официально зародилась двадцать шестого апреля две тысячи пятнадцатого: Хван Ин Хо и Сон Ги Хун расписались в ЗАГСе в полдень и отправились отметить в ресторан — наедине друг с другом, за самым отдаленным столиком в зале. Через время у них прошла торжественная часть, куда была приглашена вся родословная Ги Хуна и близкий круг со стороны Ин Хо, однако те несколько часов, проведенные друг напротив друга в ресторане, сложились в близость, которую хотелось бесконечно разделять. Тогда-то и возникла традиция отмечать годовщину свадьбы в ресторане.       А потом, через три года, к годовщине добавилась дата, когда они узнали, что ждут малыша.       Вообще-то они знали, что это должно было произойти: однажды Ин Хо, разгружая вечером покупки, достал новую пачку презервативов и был остановлен мягким движением руки Ги Хуна.       — Ты бы… не хотел попробовать?.. — Он не договорил, прерывисто вздыхая в смущении.       К тому моменту они находились в браке уже полтора года, но отчего-то всегда обходили тему детей стороной. Вероятно, Ги Хун отчетливо понимал, что был не готов, а Ин Хо… Разве он мог позволить себе решать, как будет лучше для супруга? Но он думал об этом, не раз мечтая исполнить свой абстрактный долг стать отцом и защитником, прислуживая своему омеге.       В тот же вечер они занялись любовью без защиты, невероятно трепетно запоминая каждый момент. Та близость еще долгое время казалась им особенной: не из-за примитивного отсутствия тонкой преграды в виде презерватива, но от единого чувства предвкушения и теплой радости. Тогда им действительно казалось, что они вершат чудо.       Забеременеть, однако, получилось далеко не сразу. Они сдуру сделали свой первый тест через два дня и ожидаемо не увидели положительного результата. Потом даже посмеялись над своей глупостью и повторно прибегли к тесту только через две недели. Но беременность так и не наступила. Впоследствии Ги Хун за неуверенно-нервным подрагиванием губ скрывал соленое разочарование и старался не смотреть на обнимающего его сзади Ин Хо — они всегда смотрели на результат вместе, прислонившись висками друг к другу, машинально смыкаясь в единое тревожащееся существо даже в такие моменты.       Ги Хун получал порцию утешающих объятий неделями напролет, несдержанно испускал рыдания мужу в плечо, но продолжал вместе с Ин Хо вставать ежедневно на полчаса раньше, чтобы сделать очередной тест, потому что где-то услышал, что утренние результаты правдивее; таскался с Ин Хо по врачам, потратив ощутимую часть сбережений на проверку их здоровья.       Пока, наконец, УЗИ не показало, что их малышу было уже несколько недель. Врач, к тому моменту хорошо знавший их проблему, тогда радостно резюмировал, что омеге всего лишь нужен был покой от многочисленных волнений и мыслей о ребенке. Как понял Ин Хо, скромно сидящий в полицейской форме (Ги Хун попросил его приехать, и тот сорвался с работы, даже не переодевшись) и смотрящий на серый экранчик, где было видно их крохотную четырехнедельную звездочку, они должны были просто заниматься любовью.       Поэтому с того дня он делал все возможное, чтобы Ги Хун не думал ни о чем, что могло заставить его волноваться.

***

      ПДР была назначена на конец мая — Ги Хун, улыбаясь, не раз говорил, что это точно судьба: их маленькая звездочка, еще не родившись, уже радовала их милыми совпадениями. Сентиментальный Ги Хун поистине очаровался тем, что дочка должна была появиться на свет ровно через месяц после годовщины; Ин Хо, признаться, млел от этого факта тоже. Хотя, наверное, дело было просто в том, что он любил свою семью.       К апрелю Ги Хун выглядел глубоко беременным: с округлым животом, который, впрочем, не был очень большим, храня в себе самое дорогое, что они когда-либо видели, изящно (по мнению Ин Хо) выгнутой поясницей, мягкими щечками, непременно набитыми чем-нибудь съестным, и многим другим, отчего Ин Хо таял каждый раз, просто бросая короткий взгляд на мужа. Порой казалось, что он излучал что-то заставляющее Ин Хо ходить за собой хвостиком и глотать постыдно выступившую слюну. Мачеха, нежно накрыв ладони беспокойного пасынка, пока он делился переживаниями, сказала, что дело было в омежьей энергетике и, конечно же, любви самого Ин Хо.       Все говорили Ин Хо, какой он хороший муж и будущий отец, раз так лелеет своего омегу, в то время как он сам не понимал, как можно было поступать иначе. Как ему сдержаться и не принести в квартиру новый букет цветов, когда старые вот-вот завянут? Как лечь в кровать, не увидев, как обнимает цветы Ги Хун и вытирает оросившие щеки слезы, а затем валко — так, что сам подбегаешь к нему и трепетно обнимаешь в попытке облегчить тяжесть — следует на кухню, где ставит их в вазу, и долго смотрит на них, сложив в восхищении руки лодочкой?       Однажды Ги Хун потянул только что вернувшегося с работы Ин Хо в их спальню, где со сквозящей в движениях нежностью продемонстрировал висящую над кроватью гирлянду из снимков их малыша. Тогда Ин Хо отчего-то расплакался и они обнимались около получаса, смешивая запахи друг друга в незабываемый коктейль. Если для других это что-то удивительное, то чем для них вообще была любовь?       У Ин Хо болела грудь, словно душа медленно сгорала внутри бренного тела, не способного вынести всех его чувств, когда Ги Хун находился рядом. Порой он не мог уснуть в течение часа лишь потому, что что-то абстрактное внутри — некоторые называют это «внутренним альфой» — требовало любви: улыбки Ги Хуна, его мягкого ускользающего взгляда, теплого дыхания на своей щеке… Ему ужасно хотелось показывать свою любовь каждое пролетающее мгновение: им было сорок, их жизнь медленно, но неизбежно напоминала закат, что мог спрятаться за горизонт в любой момент, и Ин Хо не хотел терять ни секунды.       Когда наступил день годовщины, Ги Хун к тому моменту ходил с восьмимесячным животиком, позволял себе дневные прогулки без Ин Хо, обязательно включающие скамейку в парке, вокруг которой неизменно вились кошки, и посещение какой-нибудь кафешки, откуда Ин Хо прилетали фотографии с воздушными булочками и стаканчиками чая. Но даже эти небольшие походы отдавались частой одышкой и зернистостью перед глазами — Ги Хуну было тяжело много и долго ходить, а с попеременно хорошими анализами — тем более.       С продолжением беременности у него подопухли стопы и он много стыдился этого, стараясь обуваться самостоятельно и пить какие-то безопасные таблетки в тайне от Ин Хо. Старая обувь, очень удобная и любимая, в какой-то момент перестала налезать на ногу, из-за чего Ги Хун даже расплакался перед выходом на улицу.       — Это совсем ерунда, ёбо, — целуя его коленки, говорил Ин Хо. — Ты же не будешь стесняться своих шикарных ног, которые помогают тебе носить нашу звездочку?       Ботинки были откинуты им в сторону, а на замену им следующим же вечером появились такие же, но удобные и широкие, чтобы Ги Хун мог спокойно обуваться сам в отсутствие Ин Хо.       И все же, двадцать шестого апреля Ги Хун проснулся очень слабым. Ин Хо, взявший в тот день выходной и проснувшийся на пару часов раньше, наблюдал за ним через щель приоткрытой двери, пока готовил завтрак. Ги Хун едва открыл глаза и обеспокоенно погладил себя по животу, как он оказался рядом. Невесомо накрыл чужие руки и молча ждал, пока муж что-нибудь скажет.       — Давай померим давление, — попросил сипло он. Хлопковая ночнушка на нем небрежно смялась, задравшись сзади, но Ги Хун не чувствовал этого, напряженно смотря перед собой.       Ин Хо достал тонометр, но перед тем, как обвязать руку Ги Хуна лентой, осторожно встал перед ним на колени и мягким движением попросил раздвинуть ноги. Обхватив живот снизу, Ги Хун подчинился. Промеж ног, как и всегда, пахло приятно. Промежность была спрятана за тканью трусов; Ин Хо в облегчении выдохнул: никаких красных разводов на них не было. Поцеловав самую сердцевину, он поднялся с колен и умело настроил тонометр.       Давление было повышенным, но не критично. Услышав ответ, Ги Хун расстроился: он бредил походом в ресторан уже несколько недель, желая отпраздновать годовщину, не изменяя традиции.       — Джаги-я, — позвал его Ин Хо, присаживаясь рядом; постель уютно прогнулась, — мы обязательно сходим. Еще только утро, помнишь? К вечеру все может измениться. — Он хитро прищурился. — А пока у меня есть для тебя кое-что.       Ин Хо скрылся за дверью и вскоре появился вновь, но уже с вытянутыми вперед руками, прячущими что-то. Ги Хун проморгался заблестевшими от слез глазами и трепетным интересом беременного омеги (может, это лишь Ин Хо казалось, что в Ги Хуне присутствовала фарфоровая мягкость ко всему) уставился на сюрприз в ладонях мужа.       — Выстави руки, — шепнул улыбчиво Ин Хо.       Ги Хун без лишних вопросов сделал, что от него требовали, и в то же мгновение растроганно задышал. Из сложенных ладоней Ин Хо показалась крохотная головка котенка.       — Ин Хо-я. — Ги Хун расплакался, стоило котенку подслеповато забраться на него и беззащитно потереться о большой палец. — Ты запомнил.       — Он привит и помыт. Можешь его целовать.       Плечи омеги несдержанно затряслись, и он рухнул в объятия мужа. Ин Хо с готовностью его подхватил и с очередным приливом любви зарылся носом в копну густых волос.       — Он очень вредничал, пока я держал его в коробке у себя на работе, — продолжил шепотом Ин Хо. — Но мы подружились.       Подарок был детским, в какой-то степени наивным: им давно уже не двадцать, чтобы Ин Хо неловко радовал омегу чем-то настолько простым. Ги Хун упомянул несколько месяцев назад, скорее в шутку, что хотел бы завести кота, но тогда у Ин Хо на работе преследовали затянувшиеся проблемы и результаты анализов особо не приносили ничего хорошего, поэтому решил больше не отягощать мужа.       — Он? — улыбнулся Ги Хун, поглаживая комочек.       — Будет охранять тебя, пока я на работе, — кивнул Ин Хо.       Ги Хун рассмеялся по-особенному: тепло и немного родительски, привнося в голос грудную томность.       — Порой ты такой альфа. И откуда в тебе берутся эти доисторические мысли?       Признаться, Ин Хо сам не знал: он лишь хотел, чтобы его семья не думала о проблемах, которые он мог решить в одиночку, и цвела изо дня в день. Ги Хун не всегда принимал это, но никогда не смеялся, за что Ин Хо был ему бесконечно благодарен.       Они с умилением наблюдали за приснувшим у груди Ги Хуна котенком еще какое-то время, прежде чем Ин Хо помог мужу подняться с постели и они отправились завтракать.       В продолжение дня Ги Хуну легче не стало. После завтрака, произошедшего ближе к полудню, Ги Хун пошел в душ, намереваясь обновиться перед рестораном; Ин Хо же без четкой цели возбужденно крутился вокруг их постели, где все еще отдыхал котенок, и комода — его манило выдвинуть среднюю полку и в очередной раз перебрать в руках крохотную одежду, купленную для их дочери. Комната и так всегда была полна молочным родительским ароматом, от которого сводило в восхищении челюсть, а теперь, когда она хранила в себе такие драгоценности, Ин Хо вовсе не желал покидать ее.       Но потом сказочная пелена рассеялась: Ги Хун, без одежды, покрытый крупными каплями, валко подошел к кровати и тяжело опустился.       — В глазах темно. — Он болезненно смежил веки и абсолютно потеряно, убито позвал: — Ин Хо.       И Ин Хо оказался рядом. Мозолистые ладони, привыкшие держать оружие, мягко окружили омежье тело — особенно нежное и гладкое: должно быть, Ги Хун вновь воспользовался тем скрабом с запахом жасмина, — а губы прижались ко лбу.       — Я здесь. — Нос по-ребячески признательно притирался к виску, успокаивая. — Горячий душ? Ты опять перегрелся?       Ги Хун не отвечал: видимо, ждал, пока мушки перед глазами совсем исчезнут.       — Мне хотелось как раньше, — вздохнул он затем; голова доверительно наклонилась к Ин Хо. — Красивым быть. С гелями и лосьонами. В последнее время я так редко думаю о себе — мне так беспокойно о малышке, что я совсем забываю ухаживать за собой.       Как ему объяснить, что он стал только красивее? Только сочнее и привлекательнее как омега, заботливее как родитель и величественнее как божество, которому Ин Хо поклонялся ежедневно в поступках и на словах, взглядом и несдержанным вздохом?       Он поднялся с постели, чтобы достать Ги Хуну из комода чистые трусы и широкую сорочку — обязательно хлопковую, что оберегала от зуда. Ги Хун дал себя одеть, уже улыбаясь, но в его глазах все еще виднелось пугливое сомнение.       — Поспи, — попросил Ин Хо, помогая ему лечь на подушки и укрывая теплым одеялом. — Я разбужу за пару часов до выхода.       Ги Хун отдыхал мало: ему требовался примерно час, чтобы найти удобное положение и уснуть, а когда это происходило, он все равно подрывался с постели каждые полчаса с желанием опорожнить придавленный малышкой мочевой пузырь. Ин Хо не знал, смог бы он так: разрываться телом, создавая новую жизнь от того, кого любил, — точнее, он бы хотел, но его никчемное существо вряд ли бы справилось с этим. В любом случае, Ин Хо старался просыпаться с Ги Хуном каждый раз, когда не спал глубоко, заранее тренируя себя к ночному уходу за дочкой — он не говорил Ги Хуну, но планировал не позволять тому мучить себя после родов еще и недостатком сна.       Котенок тут же, почувствовав тепло, переваливающимся шагом нашел Ги Хуна и прислонился к его груди. Ин Хо судорожно стиснул в пальцах штаны. В его муже поистине заключалась живительная сила, притягивающее все маленькое и беззащитное; его тело отдавало часть себя на производство того, что необходимо для создания их малышки и поддержания ее существования. Ин Хо так не мог; зато так умел его муж, его омега, его неземное чудо.       Ин Хо не удержался и, наклонившись, нежно оросил поцелуями плечо Ги Хуна, его влажное лицо и тонкие кисти рук.       — Что-нибудь хочешь? — спросил напоследок он. — Сладкое? Соленое? Я схожу в магазин.       Ги Хун покачал головой и поцеловал Ин Хо в ответ. Котенок пискнул, когда его слегка придавили грудью, потянувшись вперед, за что получил точно такой же чмок в холку.       — Обещай, что не будешь сейчас работать. Это наш день, — напоследок сказал Ги Хун и удобно устроился на подушке для беременных.       Время в одиночестве Ин Хо провел не очень интересно: он все-таки сходил и купил любимый шоколад Ги Хуна вместе с солоноватым снеком, от которого тот третий месяц подряд мычал от удовольствия каждый раз, когда пробовал. Тихо вернувшись домой, Ин Хо разгрузил пакеты, полюбовался фотографией их девочки, висящей на холодильнике, и, скосив взгляд на шоколадку, слопал ее за минут пять. Пришлось снова обуваться и идти в магазин — на обратном пути внимание Ин Хо отчего-то привлекла группа ребят не старше десяти лет. Они толпились у игрового автомата, шумные и перевозбужденные от очередной неудачной попытки, и Ин Хо остановился чуть поодаль.       Осознание, что скоро он станет частью этого, ударило сладостным толчком под дых. Через месяц, если все пойдет по намеченному плану, он станет таким же представителем людей с колясками перед собой, заходящих в магазины для новорожденных козявочек и омег, которым необходима помощь после родов. Спустя еще время Ин Хо будет начнет появляться на детской площадке и ходить в кино на детские сеансы, с большим запалом смотреть на ведерки с попкорном и ощущать вкус на языке словно в миллион раз слаще. И еще, мечтал Ин Хо, шагая вдоль улицы, он будет обязательно ежедневно радовать Ги Хуна чем-то, подмечать каждый его взгляд и дарить ему то, о чем он решил смолчать. Так было, в общем-то, и сейчас, просто, Ин Хо после рождения дочери не хотел утрачивать трепет в их с Ги Хуном общении через поступки.       Вернувшись во второй раз домой, Ин Хо обнаружил, что Ги Хун уже не спал: он сидел на кухне и напряженно смотрел на кружку, из которой Ин Хо пил чай перед выходом.       — Я купил сладкого, — вместо приветствия сказал Ин Хо. — Сделать тебе чай?       Но Ги Хун продолжал молчать, тяжело моргая, и лишь ладонь бережно, будучи неспособной даже в самый страшный момент дотронуться до малышки холодно, поглаживала живот.       — Джаги-я, — позвал Ин Хо, сообразив. — Градусник? Таблетку?       Он присел рядом, с привычной осторожность обхватывая чужие плечи, и в следующее же мгновение Ги Хун разрыдался.       — Я смог дойти только до кухни. — Ладони судорожно растирали по щекам накрапывающие слезы, голова доверительно прижалась к скуле Ин Хо. — У нас сегодня годовщина, а я все испортил…       Ин Хо не помнил, как бросился утешать его и безостановочно твердить, что это самая безобидная проблема, какая только могла случиться. Это просто ресторан, который они могут перенести на день, когда им будет удобно, годовщина, отмечаемая вместе — пусть дома, напротив телевизора, но вместе.       — Это традиция! — протестовал Ги Хун, бессильно сжимая футболку на груди Ин Хо. — Мы, ресторан и то место у окна. Я хотел… Хотел, чтобы звездочка тоже там была. В следующем году у нас не получится ее взять.       — Давай я перенесу бронь? — предложил Ин Хо накрывая ладони омеги своими.       — Но мы поженились именно сегодня. — Ги Хун отстранился, выглядя совершенно разбитым. Он обратил взгляд на окно, через которое было видно, как зелено было кругом, — они стали семьей в действительно прекрасное время.       Сегодня. Поженились сегодня.       Ин Хо почувствовал, словно Небесный владыка послал ему свои ум и мощь.       — Эта годовщина особенная, потому что с нами наша звездочка, — заговорил с довольной улыбкой он, прильнув объятиями к спине мужа. — И она хочет, чтобы мы ей показали, как три года назад проходила наша свадьба.       Ги Хун в удивлении посмотрел на него заплаканными глазами, но ничего не успел сказать: Ин Хо поднял его на руки — бережно, чтобы не надавить на живот — и отнес в спальню. Потом, даже не поцеловав, сказал совершенно очарованно и влюбленно.       — Ты мой жених. Скоро придет время нашего первого совместного ужина. Я позову тебя, как все будет готово, а пока ты можешь собраться, как тебе нравится.       И вышел, плотно закрыв дверь. Если Ги Хун подыграет его небольшому представлению, то валко подойдет к шкафу и выберет самое нарядное. Быть может, это его взгляд упадет на то красивое шелковое платье, которое они купили неделю назад в магазине для беременных, хотя мачеха, когда Ин Хо показал ей фотографию, досадливо покачала головой и сказала, что это очень дорогая покупка для месяца носки. Что ж, их дочка тоже дорого обходилась здоровью Ги Хуна, думал Ин Хо, и порадовать его таким образом было самым правильным решением. Его муж светился, примерив это платье, с оправдывающимся трепетом полмечая, что в этом платье его животик смотрится особенно аккуратненько и красиво. Ин Хо, правда, в первые же секунды увидев Ги Хуна, решил, что им необходима эта покупка.       Потом, когда платье удобно сядет на тело, Ги Хун подойдет к туалетному столику, где покоились его кремы, мази, немного косметики, которую он наносил по особенным случаям, и осторожно накрасит губы, может, не сглупит и не замажет тоном покрасневшие щеки и морщинки. Он обязательно расчешет волосы, умело придаст им объем и брызнет на них своими духами, что идеально сочетаются с его природным ароматом.       Ин Хо замер у двери. От этой картины у него заалели щеки и задрожали руки. Ему не хочется в такой момент быть порознь с Ги Хуном: они всегда собираются вместе, и Ин Хо неизменно балдеет от каждого движения мужа как кот от валерьянки. Просто в Ги Хуне было что-то магнетическое, отчего любой взмах руки приковывал к себе взгляд. Ин Хо даже казалось, что тот пах сильнее, когда был чем-то занят.       Зажмурившись, он отпустил ручку двери и сделал шаг назад. У него было иное дело. Он позвонил в тот ресторан и заказал доставку тех блюд, которые им с Ги Хуном нравились уже не первый год (на всякий случай взял даже те, что они никогда не пробовали, если им захочется разнообразия); затем убрался на кухне, спрятав вещи, создающие домашнюю атмосферу (очаровательную сахарницу с пчелкой, кухонные полотенца, открытые пакеты кофе и чая и многое другое), занавесил окна и достал из ящичка свечи. Приставленный к стене стол Ин Хо выдвинул в середину комнаты, вазу с цветами поместил ровно в центр. Свечи зажег везде, где было можно.       Курьер пришел примерно через час, когда кухня уже мало напоминала себя прежнюю: из-за темноты, рассекаемой лишь огоньками свечей, было трудно разглядеть персиковые обои и белую гарнитуру. Все выглядело вычищено и по-дорогому холодно и отстраненно. Ин Хо осторожно, чтобы не впустить лишний шум и свет улицы, приоткрыл шторы, зафиксировав их иголочкой. Расставляя блюда, он предупредил.       — Через пять минут можешь выходить, джаги-я!       Ему очень хотелось, чтобы Ги Хуну понравилось. Чтобы он улыбнулся и обнял Ин Хо, шепча попутно, как любит его.       Ладонь с палочками в руке дрогнула в тот момент, когда в дверном проеме показался Ги Хун. Он был в том самом розовом платье на бретельках, что волшебно переливалось в приглушенном свете; дыхание у Ин Хо сперло. Ноги криво обхватывали пушистые носки — как только Ги Хун сядет, Ин Хо обязательно их поправит, — руки сжимали белый клатч, который Ин Хо подарил будущему супругу незадолго до свадьбы и с того момент Ги Хун брал его на каждое официальное мероприятие. Как и думалось, Ги Хун накрасил губы своим любимым блеском и уложил непослушные кудри, заколов челку заколочкой в форме сердца. Пусть, красясь, он вышел за контур, а заколка скорее собирала «петухов», чем укладывала волосы.       Пусть, пусть, пусть… Ин Хо не замечал набранного веса, излишней плаксивости, плохого запаха по утрам. Он не заметил и этого.       — Ёбо… — сглотнул он. — Присаживайся.       — Я еще пока не ёбо, — поправил Ги Хун. — Помнишь? Я твой жених.       Он опустился на мягкий стул и наконец дал волю эмоциям.       — Это ты все сделал?.. Ин Хо-я. — Первые слезинки уже побежали по его щекам. — Ты наш герой.       Ин Хо присел перед своим омегой на колени и бережно подтянул на его обеих ногах носки, удобно подхватив за отекшие щиколотки. Поднявшись, он огладил ладонью влажную щеку, чтобы затем молча поцеловать ее в признательном жесте. Ги Хун затрепетал в его руках, сцепив перед собой в восторге ладони. Он очень любил нежности и млел от них каждый раз, когда Ин Хо не сдерживался и говорил так о своих чувствах.       Дальше играть в театр уже не хотелось. Ин Хо опустился к животу омеги и аккуратно прижался к нему; их звездочка толкнулась, сделав кульбит. Ги Хун вновь просиял.       — Здесь все, что ты любишь. — Ин Хо нехотя оторвался от общения с дочкой и заботливо наложил Ги Хуну большую порцию салата на западный манер. — Будешь сок?       Ги Хун кивнул, с удовольствием поглядывая на тарелку перед собой, пока Ин Хо не сел на стул напротив и не наложил себе тоже. Обменявшись признательными прикосновениями к рукам друг друга перед приемом пищи, они наконец приступили к ужину. Как всегда, Ги Хун ел неторопливо, по-житейски смакуя и наслаждаясь вкусом; Ин Хо — сметал содержимое тарелки так, словно его не кормили несколько дней.       Когда салаты были съедены и Ин Хо потянулся к соку, чтобы подлить Ги Хуну и себе, Ги Хун вдруг потянулся к клатчу и посмотрел по-особенному счастливо.       — У меня есть для тебя кое-что, — шепнул он и протянул Ин Хо два каких-то вычурных билета.       Протерев на всякий случай пальцы, Ин Хо взял билеты и посмотрел на них поближе.       — Ёбо… — Глаза в трогательном удивлении расширились. — Это?..       — Тот баскетбольный матч, на который ты хотел сходить, — кивнул Ги Хун. — Ты можешь взять кого-то из коллег по работе. Не смотри на меня так: я знаю, чем вы иногда на смене занимаетесь.       Ин Хо чувствовал, как ком в горле становится слишком большим, чтобы продолжать его игнорировать. Билет на матч КБЛ. Ин Хо хотел попасть на их игру хотя бы когда-нибудь, он был готов взять билеты в другой город, лишь бы… Посмотреть, прочувствовать атмосферу группового возбуждения от происходящего. И теперь муж дарит ему возможность познать это.       Ин Хо не сдержался: судорожно вздохнул несколько раз, прежде чем расплакаться, стыдливо прикрывая ладонью лицо. Потом что-то свыше потянуло его к омеге и он рухнул рядом, обнимая его.       — Спасибо-спасибо-спасибо, — лихорадочно шептал он. — Ты хочешь пойти со мной? Две недели до ПДР — мы будем осторожны…       — Я подумаю, ладно? В последнее время мне неуютно в шумных местах. И встань наконец с пола, Ин Хо — обними меня.       Они разделили тепло любви в объятиях: Ин Хо трепетно, боясь сделать лишнее движение, неудобно наклонившись к сидящему омеге, заключил Ги Хуна в кольцо рук, который с удовольствием прижимался к его твердому плечу щекой.       — Вообще-то я тоже еще не закончил, — вдруг вспомнил Ин Хо, подрываясь с места.       Он убежал в коридор — Ги Хун плохо видел, но, кажется, что-то искал в своем рабочем портфеле. Когда Ин Хо вернулся в кухню, в его руках был какой-то листок.       — Помнишь ту компанию, в которой ты проходил собеседование за несколько месяцев до беременности?       — Где мне отказали из-за того, что я омега, который может уйти в декрет? — вздохнул Ги Хун. — Помню. У них классные рабочие условия. Многие из моих знакомых говорили, что хотели бы там работать, и я подумал, что, имея такой опыт за плечами, мог бы попробовать…       Ин Хо помнил, как ранило Ги Хуна, когда ему отказали. Было понятно, что обидел его не сам отказ, а его форма: на собеседовании ему ткнули в его не самую дорогую рубашку, которую он надел в тот день, и бесстыдно, во весь голос, трое представителей компании бесстыдно обсуждали его в третьем лице, пренебрежительно говоря, что потенциальный уход в декрет дело неприемлемое.       Уйдя в декрет, Ги Хун вроде бы был счастлив, но все же это был не весь он. Его счастье не заключалось только в ребенке или работе, хорошо приготовленном завтраке или оргазме перед сном. Оно было всем, что окружало его.       Ин Хо протянул ему документ.       — Я решил лучше изучить это дело. Еще в тысяча девятьсот девяносто девятом году был принят закон против гендерной дискриминации, но они продолжают этим заниматься. Вероятно, они хотели, чтобы ты убедил их в том, что, даже родив ребенка, будешь готов выйти на работу, как это делает около пятидесяти процентов омег, если брать статистику за две тысячи девятый год. Это неправильно. — Он протянул руку к Ги Хуну, невесомо проводя ею по оголенному плечу мужа. — Я поговорил с ними. Как представитель закона. И теперь ты работаешь у них. Когда малышка подрастет, ты сможешь в любой момент пойти работать. Если захочешь этого. Но ты горишь своим делом, так что я думаю, что захочешь.       — Мне будет… Так неловок смотреть им в глаза после случившегося, — забеспокоился Ги Хун; губы дрожали, но глаза необыкновенно засверкали.       Ин Хо хотел сказать, что он поможет. Придет и защитит. Но уверенность быстро угасла: Ги Хун бы хотел справиться сам, отстоять свое рабочее место как взрослый человек, имеющий вес в этом мире.       — Попроси меня проинформировать тебя по поводу парочки законов и смело иди разбирайся с начальством, — вместо этого сказал он.       Крепко прижав листок к груди, Ги Хун сквозь слезы радости улыбнулся.       — Давай займемся любовью? Прямо сейчас ты невероятно сексуален.       У них не было близости, наверное, около месяца. Под вечер Ги Хуна постоянно мучила мигрень, и даже если они вдруг намеревались уединиться, его настроение быстро менялось, и он просил слезть с себя. Ин Хо никогда не возражал, пусть и любил секс. Как и любил поцелуи, объятия, совместные прогулки и вечерние свидания — все, что было связано с Ги Хуном он любил больше жизни. Ему нравилось делать приятно взглядом, поступками, деньгами, членом, пальцами, ртом… Он хотел украсть каждое мгновение, в котором рядом был Ги Хун. Возможно, секс он любил совсем немного больше, чем остальное, потому что именно секс подарил им их дочь.       И все же, в каком бы виде, образе или состоянии Ги Хун ни находился, Ин Хо сгорал каждый раз.