Underrind

Его как будто выдёргивают из одной сцены в другую. Меняют антураж в ту миллисекунду, что он моргает. Чужие руки — единовременно — лезут в лицо; их в одно движение смахивают ресницы, как жесткой щёткой — сухие листья. Сверкает чей-то задорный оскал. Кратковременная слепота от стробоскопа, как будто мельтешения недостаточно. Его мерцание — жгучие отблески капель в шторме. Стерильная вспышка, звучит нарушенный смех; кто-то задевает за локоть. Лицо царапают смены сцен. В одной из них он сжимает тёплую талию Рана, и тот влажно, как мягкий поток воды, выгибается от очередного толчка. Все чувства Риндо обострились, как будто тело обросло подушечками пальцев. Он считывает хлюпающие складки слизистой, которая обтягивает его подёргивающийся член. Она сжимает отдельно каждый нейрон — раскалённый, пульсирующий; воспринимается так насыщенно, будто они вывернуты наизнанку. Своими губами Ран сладко шепчет, осыпая его мелкой крошкой улыбки. Риндо рассматривает его открытую шею, похожую на разлитое молоко. Под ней дёргается острый кадык. Ему протягивают липкий бокал, и он, не смотря, залпом выпивает, после чего оборачивается — и по щеке тут же прилетает размашистый удар кулаком. Его мгновенно перекорёживает в пространстве, и, сваливаясь, Риндо успевает заметить, что вместе с равновесием пропало и зрение. Сразу после он обнаруживает, что, несмотря на это, всё-таки может двигаться, хотя и не видит ровным счётом ничего. «Что за абсурд», — ощупывает своё лицо Риндо, и знакомая рука старшего брата обводит пальцами его ухо. — Посмотри на меня, — командует Ран, лёжа под ним, когда Риндо в очередной раз замедляется, чтобы отдышаться. — Я здесь. Просто трахай, — улыбается он, от наслаждения словно бы в полудрёме. Риндо наклоняется к его нежному лицу и впивается в губы, надеясь физически уловить этот момент. Влажный язык оплетает его собственный, как воздушные корни монстеры в легендах притягивают к себе трупы. Риндо содрогается от удовольствия, и ему кажется, что тысячи таких же языков Рана, как стремительно растущие корни, подцепляют узлами его рёбра. Поддевают снизу челюсть, вырастая на месте его языка. Движутся между собой так, что уже неясно, с какого из них началась эта метаморфоза. После вскрытия из Риндо за язык вытянут копну рановых рук, и на каждом пальце будет по его аккуратному маникюру. Он бы находился в нём так бесконечно — делясь собой, отрывая от себя части, бросая своё мясо в голодную пасть их секса. Полностью выжимая своё тело в Рана. С этим безумным, не приемлющим паузы натяжением, которое вот-вот грозит сорваться, и уже плывут сладкие пятна, и Еще одна затяжка мусорит в зрении дымом изо рта. И единственное, чего ему хочется — это вернуться домой. — Нет, я как-то не в настроении для этого, — говорит Риндо, опасливо поглядывая на мятый зиплок. Когда в клубе жарко — это хуже всего. Он нервно усмехается, пока ощущает, как по плечам скребут чьи-то ногти. Такой Ран — самый лучший. Риндо обожает его потрескавшиеся маски, о которых не в курсе даже сам брат. Сначала хотя бы немного подвинуть их кажется невозможным, но потом — как хрустеть льдом на утренних лужах. Это трогательное, почти невесомое, мягчайшее нутро. Безвоздушная хрупкость вечной весны. Прорастающие в него отклики доказывают это как нельзя лучше. Ран дёргано откидывает голову, закусывая губу — и знает, что Риндо отдал бы ему всё, пусть только скажет. Они взглядывают друг другу в глаза, тяжело дыша, находясь друг в друге. О, Риндо точно отдал бы. Он тоже предпочитает коллекцию масок, но ведь и Ран знает, Ран знает, Ран знает. Он знает, что делать, когда из колотой раны хлещет алым; прижимает к развороченному боку Риндо первую попавшуюся тряпку, и тот пока не чувствует боли — только адреналин и до головокружения очищенный им кислород. Его прошибает холодный пот, в глаза лезут тёмные пятна. Когда он подскакивает от второго удара, темнота разлетается плотными сгустками, и один из них оседает давлением на его торсе. Это какая-то девушка. Они танцуют вдвоём, обнявшись, потерянные в мускусно-приторной толпе клуба, и ему не остаётся ничего, кроме как улыбнуться в ответ. И музыка вместе с красным маникюром этой девушки прорастают на манер волокнистых нейронов. Протягиваются в нём неотступными, резными монстерами. Ужасающими, инстинктивно-бездушными, всеобъемлющими. Играет музыка, и глаза этой девушки, смотрящие на него — сиреневые, и её красное платье растекается по изгибам тела, как алое тогда — по его одежде; и она вся — это его большая открытая рана, и музыка пульсирует не колонками, а ею, накачивая её красным цветом, так, что хочется впитывать, целовать, забирать, и Ран кончает и в моменте прикусывает его губу до крови. Эта чёртова музыка играет даже у соседей, прямо с раннего утра. — Когда-нибудь я их зарежу, — раздражённо комментирует Ран, заходя в душноватую комнату. — Доброе утро, — приветствует он, и свет от раздвинутых штор бьёт в глаза.