Insomnium

      «Я никогда не видел покойника», — эта странная, невесть откуда взявшаяся [вспышкой среди ясного неба в погожий денёк] мысль напрочь отбивает у Джорджа всю решимость надавить едва подрагивающими пальцами на ручку и наконец оказаться за дверью, ведущей в палату Тото.        Рассел пытается утешиться, уверяя себя, что врач непременно предупредил бы его, если только что-то пошло «не так», однако тревога, злейшая из его врагов теперь, расползается липким комом в горле — скатываясь по пищеводу, она сперва добирается до груди, вынуждая сердце пропустить гулкий удар, а затем тугим узлом закручивается вокруг желудочно-кишечного тракта, опоясывая его.        Джордж поджимает губы, пересохшие от избыточного волнения, и на выдохе опускает руку, отстраняя её от дверного полотна.        Что с ним? Почему это происходит? Зачем именно сейчас?        Джордж напрягает слух, пытаясь уловить тоненький, противный писк аппарата жизнеобеспечения, но шум собственной крови в ушах заглушает любые звуки. Он предпринимает попытку мыслить здраво: врач пребывал в нейтральном настроении во время их разговора, а беседовали они всего несколько часов назад [почему ты не приехал раньше, Рассел? Тогда бы, возможно, и успел попрощаться по-человечески, а не как сейчас]; из родственников у Вольффа осталась лишь мама, но первым делом наверняка потревожили бы Джорджа…       Рассудительность Рассела нисколько не выручает — она отвлекает лишь на две-три жалких секунды, а следом вновь уступает место иррационализму.        Джорджу делается стыдно за самого себя, за реакцию тела и помутнённого сознания, когда из-за спины доносятся шаги — то медсестра, оглядев его мельком, семенит мимо по своим делам.        Странно.        Они никогда не были близки. Рассел совершенно точно уверен, что не любит его, что не сильно расстроится, когда придёт конец, и не примется пускать горькие слёзы — одну за другой, другую за сотой — на похоронах. Тото привлекал его исключительно в качестве мужчины, потому что умел красиво ухаживать, обладал невероятной харизмой и истинно немецкой галантностью, следил за состоянием тела и запоминал за Джорджем дурацкие мелочи, что в сущности и составляли редкий — спровоцированный необходимостью, а не желанием хоть сколько-нибудь притереться — быт. Рассел вдруг обнаружил, что это приятно — когда кто-то, с кем ты время от времени существуешь на одной жилплощади, знает, что ты не кладёшь сахар в чай и кофе, чем занят вечером в среду и в каком фитнес-центре ходишь на пилатес. Вольфф не контролировал его — всего лишь наблюдал и отсеивал важное от неважного, не навязывая свои наблюдения впоследствии. Джордж заметил всё сам: он отнюдь не глупец.        На сердце теплилось что-то, но Рассел не мог посметь назвать _нечто_ происходящее с ним любовью.        Нет.        Любовь — про другое.        Уж точно не про брак по расчёту.        Окончательно потеряв счёт времени и самоощущение в мире, Джордж наконец резко выдыхает и толкает дверь от себя.        Тото непривычно бледен. Недавно вернувшийся с островов, он казался значительно более болезненным, чем мог бы быть, если бы не отпуск. Впрочем, едва ли тут можно хоть чему-то удивиться: Вольффа лишь вчера перевели из реанимационного отделения, где он провёл пять неполных дней. Теперь же, пребывая в коме, де-юре супруг и де-факто неплохой друг дышит без противных трубок [Джордж непроизвольно подёргивает плечами, когда воображает, как проходит процесс интубации и что чувствует человек, находясь в сознании].        — Я…       Голос скачет, и Рассел прочищает горло. Он никогда не понимал и не принимал странную тенденцию разговаривать с покойниками, пациентами в коме и отъявленными глупцами, ибо, как тут ни крути, исход во всех трёх случаях один: вразумительный ответ услышать не удастся.        Джордж ставит на прикроватную тумбочку пакет с фруктами. Вот так, запросто. Привыкший к педантизму Тото, Рассел краем сознания воспроизводит в голове его слова: «Нужно помыть», «Нужно порезать», «Нужно …», «Нужно …», «Нужно …». Джордж улыбается краешками губ, не сводя взор с Вольффа, будто мужчина действительно сделал замечание в излюбленной манере. Он не сердился и не думал обижаться, что его, взрослого мальчика, решают поучать: Тото всегда хотел как лучше… И всегда причудливым образом знал, как лучше [что ещё причудливее — Вольфф ошибался за крайне редким исключением, но Рассел нечасто пользовался возможностью поблагодарить его за вредное замечание].       — Ты въелся мне на подкорку мозга, — констатирует Джордж, оглядываясь, и решает присесть на стул возле койки, для этого обхватывая пальцами его спинку и располагая подле. — Задурил мою голову своей идеальностью.        Он не планировал задерживаться, но… В голову влезла очередная мерзопакостная мысль: а что, если Рассел всё-таки недоговорил?       Не позволил услышать «спасибо» и «извини»? Не одарил подбадривающим словом?        Люди вечно боятся не сказать друг другу самое главное и сокровенное, и Джордж, пожалуй, на мгновение особенно тонко проживает это чувство.        — Твои любимые, — взгляд сползает с размеренно шевелящейся грудной клетки Тото на пакет, полный фруктов. Рассел не отличался особенной внимательностью в отношении Вольффа, но в нужную минуту память сама любезно напомнила ему, на каком рынке мужчина покупает фрукты, овощи и фермерские продукты. Из пакета выглядывают пресловутые апельсины, и Джордж тихо вздыхает: в какой-то неясной суматохе он хватал первое, что под руку попадётся, и повёлся на дурацкий обычай. Кто придумал приносить в больницу апельсины? Пошлость из разряда одной-единственной розочки в целлофане на Международный женский день: простительно, когда тебе семь и в тебе мало толку, но вынуждает всеми силами сдерживать мимику от искривления, когда тебе почти тридцать. Вдруг у Тото вообще аллергия на цитрусовые? А Рассел притащил эти апельсины и теперь смотрит на них, думая, не спрятать ли в карманы и просто унести домой.        Дурак.        — Расследование до сих пор ведётся. Я проезжал то место на днях… Всё перекрыто. Сделалось как-то жутко.        Вздохнув, Джордж опускает голову. Тяжело поступиться с барьерами, старательно выстраиваемыми в сознании на протяжении длительного времени, однако куда тяжелее жить впоследствии с осознанием, что не всё было сказано. Можно ли сказать всё? Конечно нет. Это абсурд. Если дать человеку что-то хорошее хоть на миг, он ухватится и увлечётся, станет требовать больше, больше, больше… И Рассел, такой же человек, как и все прочие, хватается за эфемерный шанс побыть рядом с Тото [чтобы Вольффу не было так одиноко?..], точно утопающий — за спасительную соломинку. Дом зловеще опустел в его отсутствие, хотя домработницы приходят ежедневно, порой несколько раз в сутки, хлопоча над Джорджем, который, в общем-то, и не наводит беспорядки и вовсе старается там лишний раз не появляться. Без Тото нет смысла, а с ним… Не то что тянет, но Рассел привык к нему.        Да, к хорошему привыкаешь быстрее, чем думаешь. Быстрее, чем нужно. Быстрее, чем хотелось бы.        — Куда ты торопился в тот день? — Джордж вопрошает риторически, а ответ всплывет по истечении секунд пяти, отплясывая судорожную чечётку на задворках сознания: Вольфф ехал домой. Наверняка с хорошими новостями. Значит — к Расселу?        Больше Джордж не находит слов.        Домой он добирается сперва на метро, а затем, выйдя за несколько станций, — на своих двоих: его в самом деле порой утомляет забота, нисколько не навязанная, и поездки с водителем даже там, где разумнее прощеголять длинными ногами пешком. Иногда Расселу отчаянно желается воткнуть проводные наушники, включить первую попавшуюся волну [да хоть радио, чёрт возьми] и вернуться в особняк глубокой ночью.        Что-то сдерживает его. Что-то не даёт пустить ему корни — даже попытаться, даже подумать о том, что у них в перспективе что-то могло бы получиться, ведь Тото старается. Джордж уверен в нём; он знает, что Вольфф, будучи человеком уникального воспитания, не полезет первым и не пересечёт невидимую линию, не посягнёт на неприкосновенность. Порой Расселу кажется, будто за неполные шесть лет совместной жизни он успел заучить Тото от и до, — и каждый раз, стоит подумать об этом, у Вольффа друг обнаруживается скрытый талант, вынуждающий Джорджа невольно восхититься. Тото силён, властен, красив и сделает всё, стоит лишь задуматься о желаемом. Но Джордж, презирая огнестрельное оружие, как и любое другое, держит его на расстоянии пушечного выстрела, выставив вперёд обе руки. Так безопаснее. Так — думается Расселу — правильно.  Торгер не приходил в сознание? [ G. R.  / 12:55 ]       Называть Тото Торгером — непривычно, как непривычно вспоминать, что он не просто Торгер, а Торгер Кристиан. Имя красивое, однако Тото — это Тото. И никак иначе.        Сегодня с утра кусок в горло не лезет. Наблюдая за хаотичными метаниями домработницы из стороны в сторону, Джордж не выпускает из левой руки телефон, не выходя из переписки в ожидании ответа, и, на порядок утомившись от мельтешений перед глазами, нарочито громко постукивает чайной ложкой по стенкам чашки, разбалтывая стремительно остывающий кофе, сваренный как-то наспех и невкусно — но здесь, кроме Рассела, никто не виноват: прислуга умеет делать хороший и вкусный, а Джордж решил повторить фирменный рецепт Вольффа. И опыта, и знаний оказалось недостаточно, чтобы превзойти учителя. 

На несколько минут. 

[ Dr. Howard / 13:04 ]

Что-то говорил? [ G. R. / 13:04 ]

Немного бормотал о делах и Вас. 

[ Dr. Howard / 13:11 ]

Я могу его увидеть? [ G. R. / 13:13 ]

Сейчас это лишнее. Господину Вольффу нужен покой. я буду держать Вас в курсе. Вам тоже не помешает полноценный отдых. 

[ Dr. Howard / 13:20 ]

      Рассел раздражённо хмыкает, вовсе не заметив внезапное исчезновение домработницы, и с трудом, но всё-таки сдерживает порыв ответить в ответ нечто язвительное в духе: «Вас забыл спросить, чем мне заняться».       Его заземляет лишь размышление о том, что, должно быть, со стороны Джордж смахивает на мужа, радеющего за свою пресловутую вторую половину.       На неделе Рассел проезжает мимо клиники, но, увлечённый телефонным разговором с другом, ни на секунду не задумывается заехать, оставляя всё на своих местах — как оно, пожалуй, и должно быть, когда вы оба друг другу чужие и хоть немного ближе становиться не обязаны. У них с самого начала появилась договорённость: нет секса, нет поцелуев, нет обниманий. Джордж, будучи не слишком тактильным, любой выпад в свою сторону расценивал в качестве потенциальной угрозы и, по-видимому, что-то похожее вырисовалось красными сигнальными буквами с посылом «Не влезай — убьёт». Тото не смел пересечь черту. Слишком правильный. Слишком уважающий Рассела и его комфорт, провоцирующий иной раз самостоятельно изъявить желание и покрепче ухватиться за загорелую шею.        Точно.        Джордж вспоминает тон кожи Вольффа ещё по истечении пары дней, субботним вечером в скучном баре, дислоцирующемся за чертой города. Что любит выпивать Тото? В каких количествах? Рассел отмахивается от дурацких риторических вопросов, натягивая благодушную улыбку: какое его дело? Они женаты — и этого достаточно. Джорджу больше ничего не нужно знать о Вольффе.        Вместо череды беспочвенных размышлений и недо_сожалений о несбывшемся Рассел выпивает ещё и, влекомый пластичностью чужого тела, выплывает на середину танцевальной площадки, а в глаза между тем бьёт резкий, беспощадный свет софитов. 

Господин Вольфф вышел из комы. 

[ Dr. Howard / 03:17 ]

Вы можете приехать утром. Если хотите.

[ Dr. Howard / 03:21 ]