Forgive Me for Being Strong

Студия «Level Up» в центре Сеула всегда пахла одинаково: смесью дорогого парфюма, разогретых мышц и канифоли. Джей пришел туда в дождливый октябрьский вечер, когда небо над городом казалось пролитыми чернилами. Он был новичком, чьи движения были резкими и неуклюжими, полными юношеского максимализма, но лишенными души. Хисын стоял в центре зала. Он не просто танцевал — он подчинял себе пространство. Его движения были текучими, как расплавленный свинец, и точными, как удар скальпеля. Когда музыка стихла, он медленно повернулся, и его взгляд, острый и внимательный, остановился на Джее. — Слишком много напряжения в плечах, — голос Хисына был мягким, но в нем чувствовалась сталь. — Ты пытаешься победить музыку, а должен стать её продолжением. Он подошел ближе. Джей замер, чувствуя, как внутри всё сжимается от странного волнения. Хисын был выше, его присутствие заполняло всё пространство вокруг. Он без предупреждения положил свои ладони на плечи Пака. Его пальцы были теплыми и удивительно длинными. — Выдохни, — скомандовал Хисын. — Снова. Хисын правил его корпус, его руки скользили по талии Джея, исправляя наклон, его бедро прижималось к бедру парня, показывая правильный разворот стопы. Это не было просто уроком. Это была интимность, возникшая из физического труда. В тот вечер, когда они остались в зале вдвоем до полуночи, Джей понял две вещи: Хисын — лучший танцор, которого он видел, и Хисын — человек, за которым он пойдет на край света. Их отношения строились медленно, слой за слоем, как дорогой фарфор. Сначала это были поздние ужины в круглосуточных забегаловках, где Хисын заботливо подкладывал мясо в тарелку Джея. Потом — совместные поездки на метро, где они засыпали на плечах друг друга. Когда они съехались в небольшую квартиру с видом на огни города, Хисын окончательно взял на себя роль «старшего». Это было незаметно, но абсолютно. Хисын знал, в какой день нужно платить за электричество. Хисын помнил, что у Джея аллергия на персики. Хисын был тем, кто чинил подтекающий кран на кухне, пока Джей спал после тяжелой репетиции. — Хён, ты спишь вообще? — пробормотал Джей однажды ночью, застав парня за планированием их бюджета на месяц. — Успею еще, — улыбнулся Хисын, откладывая ручку. Он подошел к кровати и мягко погладил Джея по волосам. — Я хочу, чтобы ты ни о чем не беспокоился. Просто танцуй, Чонсон-а. Я обо всем позабочусь. Он был его якорем. Его непобедимым героем. Джей верил, что пока Хисын рядом, мир вокруг может рушиться, но их маленький кокон останется в безопасности. Первая трещина в их идеальной реальности появилась в марте. Хисын начал просыпаться раньше обычного. Джей сквозь сон слышал, как в ванной подолгу льется вода, но не придавал этому значения. Однажды утром Джей проснулся и увидел, что Хисын сидит на краю кровати, не в силах надеть носки. Его пальцы были странно согнуты, а лицо искажено гримасой, которую он тут же попытался стереть, едва заметил взгляд Джея. — Хён? Что с руками? — Ничего, просто вчерашняя тренировка была слишком интенсивной, — Хисын быстро спрятал руки под одеяло. — Суставы немного затекли. Смена погоды, наверное. Но «смена погоды» затягивалась. Чонсон замечал, как после каждой репетиции Хисын становится всё бледнее. Как он тайком глотает ибупрофен, запивая его остывшим кофе. Как на его щеках начала проступать розовая сыпь, которую он искусно замазывал плотным слоем театрального грима перед выходом на сцену. — Хисын, ты горишь, — Джей приложил ладонь к его лбу после очередной тренировки. — У тебя температура. Давай отменим сегодня всё и пойдем домой? — Я в порядке. Просто стресс, — танцор мягко убрал его руку. — Мы не можем отменить репетицию, шоу через два месяца. Не будь ребенком. В тот вечер Хисын впервые повысил на него голос. Джей промолчал, проглотив обиду, не зная, что в сумке парня, под грудой танцевальных трико, уже лежит сложенный вчетверо лист из клиники с диагнозом, который Хисын не собирался признавать. Диагноз прозвучал для Хисына как сухой щелчок затвора: Системная красная волчанка. Аутоиммунное. Болезнь, при которой твой собственный организм решает, что твои органы — это враги. — Вам нельзя танцевать, Хисын-щи. Ваша почка уже под ударом, — говорил врач, глядя на анализы. — Нужны гормоны. Иммуносупрессоры. Сейчас же. — Я превращусь в овоща? — спросил Хисын, глядя на свои руки. — От гормонов раздувает лицо. Я потеряю форму. Я не смогу выходить на сцену. — Мы спасаем вашу жизнь, а не карьеру. Хисын просто кивнул. Он сложил рецепты в сумку и… не купил ни одной таблетки. Он смотрел на Джея тем вечером и думал: «Я не позволю тебе видеть меня слабым. Я не стану обузой, которая сидит у тебя на шее. Я останусь твоим героем, даже если это меня убьет». Он начал работать еще больше. Он брал дополнительные смены в студии, ставя хореографию по десять часов в сутки. Он хотел успеть. Успеть заработать на тот отпуск в горах, о котором мечтал его парень. Успеть купить ту самую куртку, на которую Джей заглядывался в витрине. Он тратил последние ресурсы своего тела на материальные доказательства своей «силы», пока его почки медленно умирали внутри него. Апрель принес с собой обманчивое тепло и обострение, которое Хисын уже не мог игнорировать. Его утро теперь начиналось за полтора часа до того, как прозвенит будильник Пака. Это было время его личного, потаенного ада. Он сползал с кровати, стараясь не потревожить спящего Джея, и буквально на четвереньках добирался до ванной. Суставы коленей и лодыжек за ночь словно заливали свинцом. Хисын сидел на краю ванны, кусая губы, чтобы не застонать, и ждал, пока горячая вода хоть немного вернет его пальцам способность сгибаться. Однажды Джей проснулся раньше. Он услышал странный звук из кухни — звон разбитого стекла. Когда он вбежал туда, он увидел Хисына, стоящего над осколками своей любимой кружки. Его руки мелко дрожали, а лицо было серым, как пепел. — Хён? Что случилось? Ты порезался? — Джей бросился к нему, хватая за ладони. — Просто выскользнула, — Хисын резко отдернул руки, пряча их за спину. — Мылом плохо смыл, скользкая была. Иди спать, Чонсон-а, еще рано. — У тебя пальцы красные и распухшие, — голос Джея дрогнул. — Хисын, это не «просто выскользнула». Давай запишемся к врачу. Это может быть артрит или… — Я сказал, я в порядке! — Хисын почти выкрикнул это, и в его глазах на секунду мелькнул дикий, загнанный страх. — Не смей учить меня, что делать со своим телом. Я танцую больше десяти лет, я знаю, что такое профессиональные травмы. Джей отступил, словно от удара. Парень никогда не разговаривал с ним так. В ту минуту между ними выросла первая стена — тонкая, прозрачная, но непробиваемая. Хисын продолжал свою игру. Он брал дополнительные часы в студии, хотя после каждой репетиции ему требовалось двадцать минут, чтобы просто прийти в себя в темной раздевалке. Он ставил хореографию, которая требовала нечеловеческой выносливости, и каждый его прыжок был криком боли, который он гасил внутри себя. Он начал замечать, что грим больше не помогает. Розовая «бабочка» на скулах и переносице становилась ярче, кожа шелушилась. Он начал носить кепки и худи с высокими воротниками, пряча лицо. — Зачем ты купил это? — спросил Джей, указывая на пакет из дорогого бутика, в котором лежала та самая кожаная куртка, о которой он вскользь упомянул месяц назад. — Тебе она понравилась. Я хотел, чтобы она у тебя была, — Хисын сидел на диване, не снимая обуви. У него просто не было сил наклониться к шнуркам. — Она стоит как три моих зарплаты! Хисын, нам нужно откладывать на жизнь, а не на вещи. Ты работаешь на износ ради чего? — Ради того, чтобы у тебя было всё самое лучшее, — Хисын поднял на него взгляд. В нем была такая отчаянная любовь, что у Пака перехватило дыхание. — Я хочу быть тем, кто может дать тебе всё. Понимаешь? Не мешай мне быть твоим мужчиной. Джей присел перед ним на корточки, собираясь расшнуровать его кроссовки. — Ты и так мой мужчина. Даже в старой футболке. Даже если мы будем есть только лапшу быстрого приготовления. Но когда Джей коснулся его лодыжки, Хисын непроизвольно дернулся и зашипел от боли. — Не трогай, — выдохнул он. — Просто… дай мне пять минут. Джей сидел на полу у его ног и чувствовал, как в груди разрастается холодное предчувствие беды. Он видел, как его Хисын, его скала, его защита — медленно превращается во что-то хрупкое и надломленное. Май выдался солнечным. Хисын объявил, что берет выходной. «Наш день», — сказал он, и Джей на мгновение поверил, что всё возвращается на круги своя. Они пошли в парк аттракционов — место, где они когда-то впервые признались друг другу в чувствах. Хисын был на удивление бодр. Он купил огромную сладкую вату, смеялся над шутками Джея и даже предложил пойти на колесо обозрения. Но парень видел правду. Он видел капли пота, выступающие на лбу Хисына при каждом шаге. Видел, как тот незаметно опирается на перила, когда думает, что Джей отвернулся. — Хён, давай просто посидим на лавочке? Здесь так красиво, — предложил Джей, пытаясь дать ему легальный повод для отдыха. — Нет, мы еще не дошли до пруда. Ты же хотел посмотреть на лебедей, — Хисын упрямо шагнул вперед. Они дошли до середины моста. Солнце заливало аллеи золотом. Хисын обернулся к Джею, собираясь что-то сказать. Его губы тронула слабая, виноватая улыбка. — Чонсон-а… знаешь, я… Слова оборвались. Джей увидел, как зрачки Хисына расширились, а лицо стало белее мрамора. Мороженое выпало из его руки, размазавшись по асфальту липким пятном. Хисын покачнулся. — Хён! — Джей едва успел подхватить его, когда колени Хисына подогнулись. Это не был просто обморок. Хисына забила мелкая дрожь, его дыхание стало свистящим и редким. Люди вокруг начали оборачиваться, кто-то закричал. — Помогите! Вызовите скорую! — кричал Джей, прижимая голову Хисына к своей груди. В этот момент, глядя на безжизненное лицо любимого человека, Джей впервые увидел то, что Хисын так тщательно скрывал: сыпь на лице, ставшую багровой, и истощенные, почти прозрачные запястья. Запах больницы — это запах страха, смешанный с едким хлором. Чонсон сидел на жестком пластиковом стуле в коридоре отделения интенсивной терапии. Его руки всё еще пахли сладкой ватой и парфюмом Хисына, но на светлых джинсах багровело пятно — парень разбил нос, когда падал. Прошло три часа. Три часа, за которые Джей постарел на десять лет. Когда дверь палаты наконец открылась, вышел пожилой врач в помятом халате. Он долго смотрел в планшет, прежде чем поднять глаза на Джея. — Вы родственник Ли Хисына? — Я… я его партнер. Мы живем вместе. Что с ним? Почему он не приходит в себя? Врач вздохнул, и этот вздох прозвучал как приговор. — Молодой человек, я не понимаю одного: как вы могли довести его до такого состояния? Он знал о своем диагнозе минимум три месяца. У него в карте стоит отметка о первичном приеме в марте. Джей застыл. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. — Диагноз? О чем вы говорите? Он сказал… он сказал, что это просто стресс. — Системная красная волчанка, — врач произнес это медленно, словно вбивая гвозди. — Аутоиммунная катастрофа. Его организм уничтожает сам себя. Почки практически отказали. Сейчас мы боремся с сепсисом. Если бы он начал терапию в марте, у него был бы шанс на ремиссию. Сейчас… сейчас мы просто пытаемся стабилизировать его, чтобы он не умер прямо здесь. Мир вокруг Джея пошатнулся. Каждое слово врача было как удар под дых. Три месяца. Хисын знал три месяца. Он смотрел ему в глаза, он целовал его, он обещал «отдохнуть позже», зная, что внутри него идет война, в которой нельзя победить без оружия. — Он сознательно не принимал лекарства, — продолжал врач. — В его крови нет ни следа иммуносупрессоров. Это… это фактически самоубийство из гордости, парень. Тишину коридора разорвал стук быстрых шагов. В отделение ворвались родители Хисына. Его мать, всегда такая сдержанная и элегантная, сейчас была похожа на раненую птицу. Её лицо было искажено гримасой ужаса. — Где мой сын?! Где Хисын?! — она подбежала к посту медсестры, а затем увидела Джея. Тот поднялся, намереваясь что-то сказать, поддержать её, но она не дала ему и шанса. Она подошла вплотную, и её взгляд, полный чистой, концентрированной ненависти, пригвоздил его к месту. — Это ты, — прошипела она. — Это всё из-за тебя. — Мама, я… я не знал… — голос Джея сорвался. — Не знал?! — она почти закричала, и медсестры начали шикать на неё. — Ты жил с ним в одной постели! Ты видел, как он тает! Ты принимал его подарки, ты радовался этим курткам и ресторанам, пока мой сын выплевывал свои легкие, чтобы заработать на твои капризы! Он всегда хотел быть для всех идеальным, а ты… ты просто пользовался этим! Отец Хисына положил руку ей на плечо, пытаясь увести, но она продолжала бить словами: — Ты не любил его, Чонсон. Ты любил то, как он о тебе заботился. Если бы ты его любил, ты бы заметил, что он умирает. Убирайся отсюда. Я не хочу видеть тебя рядом с ним. Джей не нашел в себе сил спорить. Он чувствовал, что она права. Его любовь была слепой, эгоистичной и детской. Он наслаждался светом солнца, не замечая, что солнце выгорает дотла. Он не ушел. Он сидел в самом темном углу зала ожидания, пока родители Хисына были внутри. Когда они наконец вышли, осунувшиеся и постаревшие — Джей проскользнул в палату. Там было слишком тихо. Только ритмичное шипение аппарата ИВЛ и тихий писк монитора. Хисын казался неестественно маленьким. Его лицо, лишенное грима, теперь было отчетливо помечено багровой «бабочкой» — печатью болезни, которую он так долго скрывал. Его руки, когда-то сильные и гибкие, были испещрены следами от капельниц. Джей сел на край стула и осторожно взял его за руку. Она была ледяной. — Проснись, упрямый ты дурак, — прошептал Пак, и слезы наконец хлынули из его глаз, капая на больничную простыню. — Пожалуйста, проснись. Я даже не успел сказать тебе, как сильно я на тебя злюсь. Веки Хисына дрогнули. Он долго, мучительно медленно открывал глаза. Его взгляд был затуманенным, блуждающим, пока наконец не сфокусировался на лице Джея. Он попытался улыбнуться, но вместо этого получилось лишь болезненное подергивание губ. — Чонсон-а… — голос был едва слышным шепотом, царапающим горло. — Не говори ничего, — Джей прижал его ладонь к своей щеке. — Просто молчи. Врач всё рассказал. Родители были здесь. Хён, зачем ты это сделал? Зачем ты молчал? Хисын отвел взгляд. В его глазах отразилась такая глубинная, древняя печаль, что Джею стало страшно. — Я не хотел… быть слабым, — выдохнул Ли. — Я хотел, чтобы ты… помнил меня… только тем, кто тебя защищает. Не тем… кто гниет изнутри. — Ты думал, я разлюблю тебя, если ты заболеешь? — Джей сорвался на крик, который тут же подавил. — Ты за кого меня принимал, Ли Хисын?! Я бы носил тебя на руках! Я бы кормил тебя с ложечки! Я бы… — Вот именно, — перебил его Хисын, и в его глазах блеснули слезы. — Я не хотел, чтобы ты меня кормил. Я хотел кормить тебя сам. До конца. Через две недели Хисына выписали под строгий домашний протокол. Врачи не питали иллюзий: показатели почек были критическими, а сепсис удалось лишь заглушить, но не победить. Ему разрешили вернуться домой только потому, что в больничных стенах он просто перестал есть и смотреть на мир. Дом встретил их тишиной. Джей внес парня на руках — тот стал легким, как птица, лишившаяся оперения. Когда Хисын оказался в их общей спальне, он долго смотрел на заправленную кровать, на свои танцевальные дипломы на стенах, и в его глазах стояли слезы. — Мы справимся, хён, — шептал Джей, укладывая его на подушки. — Я изучил все рецепты, я купил все лекарства. Теперь я буду главным, хорошо? Хисын только кивнул, не в силах спорить. Но романтика их новой жизни теперь была горькой, пропитанной запахом антисептиков и ночных страхов. Джей превратил их спальню в храм заботы. Он зажигал ароматические свечи, чтобы перебить запах лекарств, и включал тихую инструментальную музыку. Однажды вечером, когда Хисыну стало чуть легче, Джей притащил в комнату таз с теплой водой и морской солью. — Что ты делаешь, Джей-я? — слабо улыбнулся парень. — Твои ноги… они заслужили отдых, — Джей опустился на колени у кровати. Он медленно, почти ритуально, омывал ступни парня, те самые ступни, которые когда-то летали над паркетом. Теперь суставы были деформированы, а кожа — болезненно бледной. Он целовал каждый палец, каждый шрам от старых мозолей, и Хисын закрывал глаза, сжимая в кулаке простыню, чтобы не разрыдаться от этой невыносимой, обостренной близости. Хисын не мог просто лежать. Его разум, привыкший к движению, требовал завершения последнего проекта. Это было шоу всей его жизни, его лебединая песня. — Пожалуйста. Позволь мне поехать в студию. Всего на час. Я буду просто сидеть в кресле, я обещаю, — умолял он, глядя на Джея глазами, в которых горел последний, лихорадочный огонь. Тот разрывался на части. Он знал, что каждый выход из дома стоит Хисыну недели жизни. Но он также видел, что без этого танца парень умрет еще быстрее — от тоски. Они начали ездить в студию. Джей катил Хисына в инвалидном кресле через черный ход, чтобы никто не видел великого хореографа в таком состоянии. В зале, под светом софитов, Хисын преображался. Его голос, надтреснутый и слабый, обретал силу, когда он давал указания танцорам. — Руку выше… не здесь… почувствуйте боль в этой ноте, — диктовал он. Джей стоял в углу, сжимая в кармане инъекцию гормонов на случай приступа. После репетиции они оставались в зале одни. Однажды Хисын попросил Джея включить их любимую мелодию. — Встань со мной, — прошептал Хисын. — Тебе нельзя… — Просто подержи меня. Пожалуйста. Чонсон обнял его, прижимая к себе так крепко, как только смел. Хисын положил голову ему на плечо, и они начали медленно, почти незаметно покачиваться в центре пустого зала. Это был их последний танец — без прыжков, без сложных поддержек. Только два тела, сплетенных воедино, и длинные тени на зеркалах. — Я люблю тебя, — выдохнул Хисын в шею Джея. — Помни об этом, когда музыка смолкнет. Ночь перед премьерой была самой тяжелой. Хисына лихорадило. Джей не спал, меняя холодные компрессы на его лбу. Но среди этого хаоса боли были моменты ослепительной нежности. Хисын лежал, прижавшись спиной к груди Джея. — Чонсон-а, если завтра… если что-то пойдет не так… пообещай мне, — его голос прерывался. — Ничего не пойдет не так, — перебил его Джей, глотая слезы. — Мы поедем в горы. Мы купим тебе новые кроссовки, и ты снова будешь учить меня танцевать. — Пообещай, — настойчиво повторил Хисын, нащупывая руку парня и переплетая их пальцы. — Пообещай, что ты не перестанешь танцевать. Моя жизнь была в тебе. Если ты остановишься, я исчезну совсем. Они лежали в темноте, слушая дыхание друг друга — рваное у одного и прерывистое от рыданий у другого. Хисын достал из-под подушки маленькую коробочку, которую хранил там уже несколько дней. — Не открывай сейчас, — прошептал он, вкладывая её в ладонь Джея. — Завтра. После шоу. Это будет мой последний подарок тебе как «старшего». Пак прижал коробочку к сердцу, чувствуя, как внутри всё обрывается. Он знал, что завтрашний день станет концом их мира, но в эту минуту, в этой постели, они всё еще были целой вселенной. День премьеры выдался удушливым. За кулисами пахло лаком для волос, пылью и страхом. Хисын сидел в глубоком кресле, окутанный ворохом черного шелка — сценического костюма, который теперь казался слишком тяжелым для его исхудавших плеч. Джей стоял рядом, его руки дрожали, когда он наносил последний слой плотного театрального грима на лицо Хисына, скрывая багровую «бабочку», которая в этот день пылала особенно ярко. — Ты не должен выходить, Хисын. Твой пульс слишком высокий, — шептал Джей, касаясь пальцами его сонной артерии. — Пожалуйста, останься здесь. Мы просто объявим, что ты болен. Зрители поймут. Хисын открыл глаза. В них уже не было жизни, только чистое, первобытное упрямство. Он накрыл руку Джея своей — ледяной и костлявой. — Если я не выйду сейчас, я не выйду никогда. Позволь мне закончить красиво, Джей-я. Позволь мне уйти хореографом Ли Хисыном, а не пациентом из палаты №402. Когда объявили финал, Хисын встал. На секунду он покачнулся, и Джей подхватил его, прижимая к себе. — Я люблю тебя, — выдохнул Джей, целуя его в висок, зная, что этот запах парфюма и болезни он будет помнить до гроба. — Я знаю. Иди за кулисы. Смотри на меня. Хисын вышел на сцену. Музыка взорвалась в зале, и произошло чудо: на три минуты болезнь отступила перед величием духа. Он стоял в луче света — тонкий, изящный, почти прозрачный. Его движения были скупыми, но в каждом жесте, в каждом повороте головы было столько боли и красоты, что зал замер. В финале он поднял взгляд в темноту кулис, нашел глазами Джея и одними губами произнес: «Для тебя». А потом свет погас. И в этой темноте раздался глухой звук падения. В больнице наступила та самая стадия, когда врачи перестают бегать. Сепсис захватил всё. Хисын лежал на высокой подушке, его дыхание было рваным, свистящим через маску. Джей сидел рядом, не выпуская его руку ни на секунду. Родители Хисына стояли в дверях. Его мать больше не кричала. Она просто смотрела на Джея — и в этом взгляде больше не было ненависти, только бездонное, общее горе. Она поняла: парень не «убивал» его. Они оба были заложниками любви этого упрямого мальчика к совершенству. В пять утра небо над Сеулом окрасилось в холодный, стальной цвет. Хисын открыл глаза. Он долго смотрел на Джея, словно пытался забрать его образ с собой в темноту. — Чонсон… — прошептал он, и изо рта вырвался последний, облачный вздох. — Поезжай... в горы... Пожалуйста. Его рука в ладони Джея обмякла. Писк монитора превратился в одну бесконечную прямую. В этот момент Джей не закричал. Он просто прижался лбом к костяшкам Хисына и закрыл глаза, чувствуя, как внутри него что-то окончательно и бесповоротно умерло. Джей вернулся в квартиру спустя сутки. Там всё напоминало о Хисыне: недопитая чашка чая на столе, запах его мази в ванной, его тапочки, сиротливо стоящие у порога. Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом. Он дошел до шкафа и достал с верхней полки ту самую коробку. В ней лежало кольцо — простое, из белого золота, и билеты. А под ними — длинный лист бумаги, исписанный знакомым, некогда твердым, а теперь дрожащим почерком. «Мой дорогой, мой единственный Чонсон. Если ты читаешь это, значит, я всё-таки проиграл эту битву. Прости меня. Прости за то, что я оказался таким эгоистом. Я знаю, ты сейчас злишься. Ты имеешь на это право. Ты думаешь, что я не доверял тебе, раз скрывал болезнь. Но правда в том, Джей-я, что я слишком сильно тебя любил. Я всю жизнь учился быть опорой, быть "старшим", быть тем, на кого можно опереться и не упасть. Я так боялся увидеть в твоих глазах жалость вместо обожания. Я боялся, что если я стану слабым, ты перестанешь видеть во мне того Хисына, в которого влюбился. Я хотел подарить тебе мир, но в итоге подарил только боль. Эти билеты в горы... Я мечтал, как мы будем стоять на вершине, и я надену это кольцо тебе на палец. Я хотел, чтобы ты знал: ты — мой дом. Всё, что я делал в этой жизни, каждую постановку, каждый заработанный вон — я делал для нашего общего будущего, которое я так отчаянно пытался спасти своими руками. Оказалось, что опорой всё это время был ты. Это ты держал меня, когда я не мог встать. Это ты любил меня, когда я сам себя ненавидел за немощь. Пожалуйста, Джей, не хорони себя вместе со мной. Танцуй. Танцуй за нас обоих. Пусть твои движения будут моим продолжением. Поезжай в горы. Посмотри на снег. Когда первый луч солнца коснется твоих плеч — знай, это я обнимаю тебя. Я буду греть тебя вечно, даже если меня нет рядом. Я люблю тебя больше, чем жизнь. Больше, чем танец. Навсегда твой, твой упрямый Хисын». Джей сполз по стенке, прижимая письмо к лицу. Бумага пахла Хисыном. И в этой пустой, холодной квартире, среди осколков их разбитой мечты, он впервые в жизни закричал — в голос, навзрыд, выпуская всю ту боль, которую они оба так долго пытались скрыть за идеальными улыбками. На его пальце тускло блеснуло кольцо — символ любви, которая была слишком великой, чтобы быть мудрой.

Спустя месяц Джей стоял на вершине горы Сораксан. Ветер бросал ему в лицо холодный снег. Он был один, но на его плечах была та самая кожаная куртка, а в сердце — слова, ставшие его новым ритмом. Он закрыл глаза и сделал шаг. Не в пропасть, а в танец. Первый шаг его новой, одинокой, но всё еще посвященной Хисыну жизни.