Малек Синнер для сирот

      Он был бледным. Впрочем, Сомнус всегда оставался бледным, сколько она его помнила. Даже когда они в прошлом году выбирались к морю, его уход за кожей напоминал какой-то священный, маниакальный ритуал. Он таскал с собой тонну солнцезащитных кремов с максимальным SPF, методично мазался каждые полчаса и практически безвылазно сидел в густой тени пляжного навеса. И всё равно умудрялся возвращаться в отель с россыпью небольших розовых пятен на плечах и лице, которые, по его словам, ужасно, просто невыносимо жгли при каждом движении.       Но сейчас, в ярком свете помещения, его бледность была совсем другой. Болезненной. Мертвенной. Словно из него тоже выкачали всю кровь.       Он изо всех сил пытался скрыть дрожащие пальцы за своим привычным, выверенным фасадом абсолютной холодности и безразличия. Лицо его оставалось каменной маской, взгляд — отстранённым, но тонкая, непрекращающаяся рябь на поверхности воды в стакане, который он сжимал в руке, выдавала его с головой.       Одри специально смотрела именно туда, на эту дрожащую воду. Кружок психологии научил её, что люди могут филигранно врать словами, контролировать мимику и держать спину прямой, но их тело всегда сдаёт позиции первым. Стакан в пальцах Сомнуса буквально кричал о том, что его хвалёный самоконтроль прямо сейчас трещит по швам.       Её тонкую, всё ещё бьющуюся в мелком ознобе руку крепко сжимала смуглая, тёплая ладонь. Та самая ладонь, которая всего полчаса назад впечатывала чужие лица в асфальт подворотни.       Кассиэль. Её старший брат.       В свои двадцать два года он уже вовсю работал в департаменте полиции — в Америке это было вполне реально для выпускников академии, готовых пахать на износ и заступать на самые жёсткие ночные дежурства. Раньше Одри это бесило. Бесила его вечная профессиональная деформация, его дурацкие расспросы и, самое главное, принудительно установленная геолокация в её телефоне. Она считала это тотальным нарушением личных границ, манией контроля и поводом для вечных семейных споров.       Но сейчас, чувствуя кожей его живое, надёжное тепло, Одри впервые в жизни была готова молиться на этот родительский контроль. Впервые она испытывала дикую, щемящую благодарность за то, что Кассиэль маньячно, по нескольку раз за вечер проверял, где именно находится её светящаяся точка на цифровой карте города. Не проверь он приложение в тот самый момент, когда она свернула с освещенного проспекта, — и её жизнь закончилась бы там, на грязных камнях.       Наверное, сейчас нужно было что-то сказать. Расплакаться, уткнуться ему в плечо, или хотя бы просто облегченно, слабо улыбнуться, показывая, что она в порядке. Но Одри не могла выдавить из себя ни звука.       Её разум стремительно, слой за слоем, покрывался толстой, непробиваемой коркой тотальной заторможенности. Реальность вокруг теряла краски, звуки долетали как сквозь толщу воды. В голове, словно заезженная пластинка, начали всплывать строчки из заумной монографии по экстремальной психологии, которую она конспектировала на кружке всего пару дней назад. Как там это называлось? Охранительное торможение. Шок. Реактивная фаза при остром стрессе. Тогда, в светлой уютной аудитории, эти термины казались просто красивым набором букв. Теперь Одри проживала их на себе. Психика, спасая её от сумасшествия и перегрузки, просто вырубила все лишние эмоции, погрузив её в состояние эмоционального анабиоза. Страх исчез, но вместе с ним исчезло и облегчение. Осталась только звенящая, холодная пустота.       Кассиэль молча сжал её руку чуть сильнее, возвращая в реальность, и Одри заставила себя поднять глаза. Ситуация требовала каких-то действий, но они трое застыли в этой комнате, словно каждый ждал, кто первым нарушит это тяжёлое, гнетущее молчание.       — А где все? — её голос прозвучал на удивление тихо и бесцветно, словно принадлежал не ей, а какому-то постороннему человеку за стеной. Этот короткий вопрос дался ей с трудом, но он на мгновение пробил плотную корку её психологического ступора.       Сомнус отреагировал мгновенно, словно только и ждал знака, за который можно зацепиться, чтобы прервать невыносимое молчание.       — Фурий на подъезде, скоро будет, — отчеканил он. Его голос, в отличие от пальцев, совсем не дрожал. Он звучал кристально чисто, собранно и ровно — идеальный, стерильный тон человека, который привык держать лицо в любых обстоятельствах. — Авила и Фел уже у себя, легли спать. Раф в агентстве, помогает Мику с отчётами. А вот Давид… Давид, как обычно, в своём репертуаре. Этот поганец даже не удосужился написать, что задерживается. Мне нужно набрать его. Прямо сейчас. Я скоро вернусь.       Он говорил быстро, почти без пауз, вываливая на неё эту сухую цепочку фактов, как будто пытался защитить их обоих от звенящей пустоты кухни. Прежде чем стремительно выйти, Сомнус аккуратно, словно хрустальный, поставил стеклянный стакан на деревянную поверхность стола.       Одри проводила его взглядом, подмечая каждую деталь. Он ведь даже не отпил из него. Ни единого глотка.       Вся эта суета с водой была чистой бутафорией. Ему не хотелось пить. Он налил полный стакан исключительно для того, чтобы занять дрожащие руки, выиграть драгоценные секунды и искусственно затянуть эту удушающую, страшную паузу, пока Кассиэль заводил её в дом. Впрочем, так оно и было. Одри, несмотря на обволакивающую мозг заторможенность, прекрасно это поняла. Её внутренний аналитик продолжал безучастно фиксировать чужую слабость.       Когда шаги Сомнуса затихли в глубине коридора, в кухне снова повисла тяжёлая тишина. На столе остался стоять нетронутый стакан, на поверхности которого всё ещё едва заметно подрагивала вода.       Кассиэль медленно опустился перед ней на одно колено, тяжело и шумно выдохнув, словно сбрасывал с плеч неподъёмный груз. Это движение вышло громоздким, почти механическим, как у солдата, который посреди боя получил секунду передышки. Он бережно, но как-то слишком неловко, даже неумело накрыл её маленькие, исцарапанные ладони своими большими смуглыми руками.       Он был очень тёплым. Таким привычно надёжным, пахнущим прохладным вечерним воздухом и едва уловимо — кофе.       В обычной жизни Кассиэль никогда не отличался мягкостью. Он был человеком действия, а не деликатных разговоров. Он всегда злился из-за пустяков, раздражался, если всё шло не по его плану, и громко кричал, когда Одри нарушала его дурацкие правила или задерживалась допоздна. Но сейчас он просто смотрел на сестру своими тёмными, непривычно притихшими глазами. Смотрел так, словно пытался взглядом зашить, склеить её разбитый на куски мир.       И молчал.       Кассиэль совершенно не умел говорить — и Одри, несмотря на плотный туман в голове, прекрасно это знала. Ему всегда было в тысячу раз легче огрызнуться в ответ, оттолкнуть, закрыться в своей суровой скорлупе или решить проблему силой, чем кого-то утешить. Слова поддержки казались ему чужеродным, слишком хрупким языком, которым он попросту не владел. Ему, привыкшему к чётким инструкциям и протоколам, сейчас не за что было ухватиться. Наверное, внутри него самого всё горело от бессильной ярости и желания вернуться в ту подворотню ровно в то же время, чтобы отомстить по-настоящему.       Но сейчас, среди этой звенящей кухонной тишины, он не отпускал её. Кассиэль просто крепко сжимал её пальцы, делясь своим упрямым, живым теплом. Его большие ладони слегка подрагивали, но держали мёртвой хваткой — так, словно если он разожмёт руки хоть на долю секунды, Одри снова исчезнет.       В этом неуклюжем, молчаливом жесте для неё сейчас было гораздо больше защиты и подлинной любви, чем во всех правильных и красивых словах мира. Одри смотрела на его склонённую голову, и сквозь защитную корку ступора до неё медленно доходило: её больше никто не тронет. По крайней мере, пока брат рядом.       Одри, натянутая до предела, словно натянутая до звона гитарная струна, слегка качнула корпусом вперёд. Последние силы, удерживавшие её спину прямой, окончательно испарились. Она просто позволила себе упасть, мягко уткнувшись носом в его крепкое, широкое плечо. Ткань его рубашки пахла прохладой ночных улиц, дешёвым офисным кофе и той самой спасительной реальностью, в которую он её выдернул.       Кассиэль тут же среагировал — его большие ладони переместились на её лопатки, неуклюже, но крепко прижимая к себе, а в тишине кухни раздался его тихий, непривычно хриплый голос:       — Тише, малышка… Всё будет хорошо.       Но Одри знала: не будет.       Потому что так, как прежде, уже точно не будет никогда. Внутренние настройки сбились, и та её часть, которая наивно верила в безопасность вечернего города и базовое человеческое добро, осталась лежать там, на грязных камнях подворотни. Мир перевернулся, дал глубокую, непоправимую трещину, и склеить его этой простой, банальной фразой было невозможно. Прошлое осталось позади, а впереди маячило неизвестное, пугающее «после».       Но она промолчала. Одри не хотела ничего говорить брату, не хотела разрушать его хрупкую иллюзию контроля. Она слишком хорошо его знала: скажи она сейчас хоть слово о том, что ей всё ещё страшно или что мир разрушен, его взгляд тут же потяжелел бы. Кассиэль защитился бы единственным доступным для его прямолинейной психики образом — мгновенно закрылся бы в себе, выставил иголки и ушёл в глухую, яростную агрессию, направленную на весь белый свет.       Его уже сейчас изнутри до костей грызло дикое, удушающее чувство вины. За то, что не уберёг. За то, что заставил её пережить этот кошмар. За то, что его идеальный полицейский радар дал сбой. Одри буквально физически ощущала эту вину — она плотным, осязаемым туманом стояла в воздухе душной кухни. Брату самому сейчас было невыносимо, он едва сдерживал бушевавшую внутри бурю, и вешать на него свои экзистенциальные страхи она просто не имела права. Ей пришлось быть сильнее, чтобы сберечь его.       Одри слегка повела носом по жёсткому шву его форменной рубашки, смещаясь чуть выше, и прижалась лицом прямо к обнажённой, горячей коже на шее брата. Она прекрасно знала, что кончик её носа сейчас был абсолютно ледяным. Таким же, как и руки, которые Кассиэль уже почти отогрел в своих широких ладонях. И ступни — Одри едва чувствовала собственные пальцы ног, они замерзли и превратились в две безжизненные ледышки.       Кассиэль ощутимо вздрогнул от этого резкого прикосновения. Чужой холод мгновенно, как электрический разряд, напомнил ему о том, как и где он нашёл Одри сегодня вечером. Слишком свежи были воспоминания о сырой подворотне и её бледном теле на грязных камнях.       Его объятия на секунду окаменели, а затем он глухо спросил, нарушая тишину:       — Почему ты задержалась?       — Сегодня мы смотрели триллер, — её голос всё ещё звучал приглушённо, уткнувшись в его шею. Одри инстинктивно цеплялась за эти дурацкие, бытовые подробности, как за спасательный круг, пытаясь увести мысли подальше от реальности. — Интересный. Там маньяк из-за одного случая поменял свой почерк. Ну, то есть не полностью поменял, а только время убийства. Он всегда убивал строго после полуночи, а тут взял и убил вечером, и…       — Ты же знаешь, что тебе нельзя гулять так поздно, — грубо перебил Кассиэль. Его голос предсказуемо начал наливаться тем самым тяжёлым, раздражённым тоном, за которым он всегда прятал свой первобытный страх. Защитный механизм сработал без сбоев.       Одри нехотя отстранилась от его тёплой шеи и посмотрела брату прямо в глаза:       — Я не гуляла.       — А что ты делала? — Кассиэль резко подался вперёд, в упор разглядывая её помертвевшее лицо. — Ты должна была сразу после школьного кружка сесть на автобус. От твоей школы до дома идти прилично, чистая математика. А ты пошла пешком. Почти ночью!       — Я не гуляла! — упрямо повторила она, чувствуя, как внутри сквозь плотную корку ступора пробивается глухая детская обида. Ей казалось несправедливым, что вместо жалости на неё сейчас сыплются обвинения.       — А что ты, чёрт возьми, делала?! — его голос сорвался на глухой, требовательный рык. Чувство вины внутри него окончательно трансформировалось в привычную ярость.       — Гулять — это когда с кем-то, — Одри выделила последнее слово, упрямо вскинув подбородок и глядя на него снизу вверх. — А я просто ходила. Одна. С музыкой в наушниках. Наедине со своими мыслями.       — В наушниках?! Ночью?! — Кассиэль подался вперёд, и его пальцы на её плечах судорожно сжались. В его глазах вспыхнул тот самый первобытный, яростный страх, который копы каждый день видят у родственников в оперативных сводках. — Одри, ты вообще головой думаешь?! Ты понимаешь, что это безрассудно?! Да ты из-за своей музыки элементарно шагов за спиной не услышала! Ты могла…       Договорить он не успел. В коридоре раздался шорох, и на кухню вернулся Сомнус.       Кассиэль тут же ослабил хватку и медленно отпустил плечи Одри. Но с колена он так и не встал — то ли ноги не держали от пережитого стресса, то ли он подсознательно всё ещё пытался закрывать её своим телом от всего мира. Повернув голову к вошедшему, Кас резко, почти грубо спросил:       — Где этот кудрявый придурок?       — Он опять напился в том же баре, — Сомнус процедил это сквозь зубы. Его голос звучал ровно, но в нём сквозило глубокое, ледяное недовольство. — Микаэль с Рафаилом бросили все дела в агентстве и поехали его забирать.       Сомнус выглядел злым, но это было его привычное, будничное раздражение — то самое, когда Давид в очередной раз выкидывал свои эгоистичные фокусы. В любое другое время Сомнус, чертыхаясь, поехал бы за ним сам. Но сегодня всё было иначе. Сегодня он не мог, просто не имел права оставить дом. И именно поэтому он переступил через себя и поручил забрать непутёвого подопечного старшему брату, Микаэлю.       Закончив говорить, Сомнус медленно перевёл взгляд на Одри. Этот взгляд был цепким, тяжёлым и абсолютно немигающим — точно как у затаившейся змеи. Одри под этим прицелом слегка поёжилась, инстинктивно вжимаясь спиной в стул. Умеет же он смотреть… как самый страшный, оживший кошмар. Словно он видел её насквозь, до самой последней пугающей мысли в её заторможенном сознании.       В замке с тихим, металлическим щелчком провернулся ключ. Звук раздался отчётливо: дверь кухни была открыта настежь, а прихожая, совмещённая с коридором, ведущим во все остальные помещения в их квартире, находилась прямо напротив неё.       Одри вдруг подумала, что странно, как Кассиэль не перебудил дом своими криками. Квартира у них была небольшая, хоть и трёхкомнатная: коридор короткий, стены тонкие, и любой громкий звук обычно разносился эхом по всем углам. Наверное, спасло лишь то, что спальня девочек находилась чуть дальше по коридору, за закрытой дверью.       В прихожую зашёл Фурий. Когда он шагнул вперёд, в ярком свете кухни, заливающем коридор, хищно блеснул его пирсинг. Фурий всегда казался Одри кем-то монументальным: внушительный, сокрушительно сильный. На его фоне двадцатидвухлетний Кассиэль, несмотря на всю свою полицейскую выправку, в эту секунду выглядел как самый настоящий мальчишка.       Одри не особо нравился Фурий. За все её шестнадцать лет его почти никогда не было дома — вечно пропадал на своей работе, будто физически не мог находиться в одном доме с детьми. С ними всегда возился Сомнус. Именно к нему её сердце было привязано так же крепко и безусловно, как и к своим сиблингам.       Фурий, в отличие от Сомнуса, никогда не церемонился. Он не стал понижать голос, как это обычно делал Сомнус поздно вечером, когда подопечные легли спать.       — Ты уверен, что это оно? — Фурий почти рычал в своей привычной манере говорить, всегда с нахмуренным лицом.       Сомнус быстрым взглядом покосился на замершего у ног младшей сестры Каса и на саму Одри, после чего недовольно поджал губы.       — Мы ждали этого, — негромко, но веско ответил Сомнус. — Правда, думали, что предупреждение поступит уже после… каких-либо действий. Вышло иначе, но да.       От этих слов Фурий даже перестал хмуриться — его лицо на секунду напряглось.       — Предупреждение? — переспросил он, делая шаг ближе к дверному проёму. — Как оно выглядело?       Сомнус перевёл тяжёлый взгляд на Одри, давая понять, что лишние уши им сейчас не нужны, и отрезал:       — Давай дождёмся близнецов и Давида.       Сомнус молча сделал шаг вперёд, подтянул к себе свободный деревянный стул и сел вплотную к Одри. Ножки мебели с сухим, глухим стуком столкнулись краями. Нависнув над ней, он бережно накрыл бледные щёки девочки своими длинными, тонкими пальцами и мягко, но настойчиво прижался собственным лбом к её лбу. Одри инстинктивно прикрыла глаза. От Сомнуса пахло ледяной, пронзительной мятой — такой же обжигающе холодной, как и он сам.       Поскольку Кассиэль всё ещё продолжал мёртвой хваткой сжимать её ладони, Одри в эту секунду всем телом ощутила безумный, почти болезненный контраст. Снизу её согревало тяжёлое, яростное тепло брата, а сверху, сковывая дыхание, окутывал ментоловый холод Сомнуса.       — Посмотри на меня и скажи, что ты в порядке, — негромко, почти умоляюще прошептал Сомнус, и его дыхание опалило её губы. — Скажи, что они не успели. Одри… ты даже не представляешь, как я рад, что ты жива. Но умоляю, скажи, что это не… не такой ценой.       Кассиэль при этих словах мгновенно оцепенел. Он молчал, но его плечи судорожно напряглись, а пальцы сжались ещё сильнее. В кухонной тишине это молчание казалось оглушительным. Кас лучше других понимал, о чём говорит Сомнус. Тварям из подворотни ничего не стоило сотворить с беззащитной девчонкой всё, что угодно. Они могли заставить Одри сделать что-то страшное, сломать её, подчинить в обмен на обещание сохранить жизнь, а после — всё равно хладнокровно обмануть и перед смертью потребовать большего.       Кас до боли в зубах за загривком чувствовал, что мог упустить что-то важное. Там, в переулке, его накрыла такая первобытная, ослепляющая волна ярости, что он плохо соображал. Первого ублюдка он вырубил с одного удара, оставив валяться без сознания у самого входа. Второго, который вжимал Одри в холодную стену, скрутил так, что трещали кости, и буквально из рук в руки передал подоспевшим коллегам. Именно поэтому они приехали домой так поздно. Пока оформлялись протоколы, пока дежурные расспрашивали заторможенную Одри… Если бы не полицейский жетон Кассиэля и не его авторитет, этот бюрократический ад затянулся бы до утра. Кас рвал и метал, только бы поскорее забрать сестру из участка и доставить домой, под защиту стен. Но подозрение всё равно грызло его изнутри.       Чувствуя, как на неё одновременно давят два самых близких мужчины, Одри медленно, с трудом преодолевая сопротивление онемевших мышц, покачала головой. Её лоб легонько потёрся о лоб Сомнуса.       — Нет, — её голос прозвучал тихо, но удивительно твёрдо. — Они ничего не успели сделать. Прости. Обычный грабёж и… испуг. Всё.       — И всё?! — Кассиэль резко вскинул голову, его лицо исказилось от непереваренной, клокочущей ярости. — Они хотели тебя изна…       — Закрой свой паршивый рот, щенок, — ледяным, хлыстовым ударом оборвал его Сомнус.       Он даже не повернул головы в сторону Каса, по-прежнему удерживая лицо Одри в своих бледных ладонях, но в его приглушённом голосе звенящим металлом прорезалась такая власть, что Кассиэль невольно осёкся, подавившись концом фразы. В воздухе между ними мгновенно заискрило опасное, почти осязаемое напряжение.       Фурий всё это время молча стоял у порога кухни, скрестив на груди мощные руки. Его пирсинг тускло поблёскивал в электрическом свете. Он с плохо скрываемой, тяжёлой иронией наблюдал за этой сценой — за Сомнусом, за его этим непривычным, странным порывом нежности и за тем, как тот отчаянно пытался закрыть шестнадцатилетнюю девчонку от жестокой правды.       От неминуемого скандала и новой вспышки мужской агрессии всех спас очередной, отчётливый щелчок замка входной двери.       По короткому коридору небольшой трёхкомнатной квартиры тут же разнёсся негромкий гул уставших голосов, шорох снимаемых курток и глухой стук обуви. Одри боковым зрением через открытую дверь кухни сразу разглядела три вошедшие фигуры. Одну из них невозможно было не заметить, даже в полумраке прихожей: Давид питал слабость к вызывающе ярким, дорогим вещам, делая всё, чтобы привлекать к своей персоне как можно больше внимания. Его немного шатало из стороны в сторону после бурной ночи в баре, но на ногах он всё же стоял вполне твёрдо, опираясь плечом о дверной косяк. Близнецы, Микаэль и Рафаил, завели его в квартиру, переводя дух.       Сомнус медленно поднялся со своего места, наконец отпустив лицо Одри. Шагнув обратно к столу, он взял стакан и всё-таки сделал один короткий, размеренный глоток. Его руки больше не дрожали — казалось, это мимолётное физическое прикосновение к Одри и её тихое, но уверенное «Ничего не было» подействовали на него как самое сильное успокоительное. Он вернул себе прежнюю холодную автономию. Кассиэль же так и остался сидеть внизу, на одном колене у ног сестры, словно живой щит.       Микаэль, едва переступив порог кухни, сразу понял: что-то не так. Его проницательный взгляд мгновенно считал тяжёлую атмосферу, повисшую между мужчинами. Он неуловимо нахмурился и глухо спросил:       — Что случилось?       Рафаил, который всё ещё крепко держал Давида за плечо, помогая тому сохранять равновесие, замер на полуслове, которое только хотел произнести. Его светлые глаза широко распахнулись, а сердце испуганно зашлось в бешеном, тревожном ритме при одном только взгляде на бледную, застывшую Одри. Давид рядом с ним тоже как-то странно притих, и пелена алкогольного тумана в его глазах на мгновение рассеялась.       Сомнус замялся. Он перевёл взгляд с Микаэля на Фурия, не зная, с чего начать. И эта секундная заминка напугала Одри сильнее всего. Сомнус никогда — никогда! — так не делал. В её памяти он всегда оставался эталоном абсолютной, непоколебимой уверенности, способным разрешить любой кризис и найти выход из любой ситуации.       Его минутная слабость кричала об опасности громче любых сирен. Фурий, заметив это несвойственное Сомнусу колебание, раздражённо закатил глаза и шумно, по-бычьи выдохнул сквозь ноздри. Ему были чужды чужие сантименты, дипломатия и любые попытки смягчить удар, поэтому он заговорил на своём собственном языке — прямолинейном, безжалостном и бьющем наотмашь.       Он сделал шаг вперёд, его массивная фигура практически перекрыла дверной проём в глазах Одри, а пирсинг хищно блеснул в холодном кухонном свете. Фурий обвёл присутствующих тяжёлым, бескомпромиссным взглядом, на секунду криво, саркастично усмехнулся, и выплюнул слова, от которых у Одри резко потемнело в глазах, а в ушах заложило от оглушительного, давящего ультразвука:       — Вам нужно бежать и прятаться… дети. Иначе вы все трупы.