Опечатка

Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, я обнаружил, что пространство моей комнаты стало ко мне враждебно. Это не было внезапным превращением, скорее — медленным, многолетним вымыванием почвы. Стены, оклеенные обоями в мелкий, надоедливый цветочек, больше не удерживали взгляд; они расступались, обнажая холодную, серую бесконечность, которая всегда была там, за штукатуркой, но раньше почему-то стеснялась обнаруживать себя. Я лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как тяжесть моего собственного тела вдавливает меня в матрас с силой, не соразмерной обычному земному притяжению. Казалось, будто каждая клетка моей кожи наполнилась свинцом, но не тем благородным металлом, из которого льют пули, а какой-то мусорной, грязной рудой. Нужно было встать. Это требование — простое, логичное, обусловленное годами привычки — теперь казалось абсурдным судебным предписанием, выданным инстанцией, о которой я ничего не знал. Зачем совершать это вертикальное усилие? Если я поднимусь, я подтвержу свое участие в заговоре бодрствующих. Я соглашусь с тем, что свет, пробивающийся сквозь щели в жалюзи, имеет какой-то смысл, кроме простой физической способности обнаруживать пыль в воздухе. Моя рука лежала на одеяле как посторонний предмет. Я рассматривал суставы пальцев и не понимал, каким образом это устройство связано с моей волей. Связь была оборвана. Я был похож на телеграфиста, который отчаянно бьет по ключу в пустой будке, зная, что провод на той стороне обрезан еще до его рождения.