Со стороны

Майский вечер был тёплым, почти летним. Дорога растягивалась перед машиной длинной серой лентой, а за окном медленно темнело небо. В салоне играла музыка — тихо, фоном, так, чтобы не мешала разговаривать. Антон сидел вполоборота, пристегнув ремень только потому, что Арсений каждый раз ворчал на него за привычку ездить «как бессмертный». Сидел, и лениво листал телефон.  — Димка написал. — пробормотал он, улыбаясь. — Говорит, если мы опять приедем без нормального мяса на шашлыки, он нас не пустит. Арсений тихо усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги. — Пусть спасибо скажет, что мы вообще едем. В прошлый раз Серёжа чуть дом не спалил своим мангалом.  — Это был не мангал, а «авторская технология розжига». — Шастун спасал друга как мог, но говорить об этом инциденте без смеха никак не получалось.  — Ага. Особенно когда полыхнула трава. Антон смеялся. Легко, почти беззвучно. Он повернул голову к окну, наблюдая, как мимо пролетают фонари. Обычная жизнь. Ещё какое-то время просто смотрел вперёд, наблюдая за городом, а потом снова опустил взгляд на телефон. Экран мягко подсвечивал лицо холодным белым светом. Пальцы быстро задвигались по клавиатуре, печатая ответ Позову. 

Антон 20:18

Скажи спасибо, что мы вообще к вам приедем. 

Через секунду пришло голосовое. От Димки конечно же. Из динамика сразу раздался возмущённый голос: — Вы охренели оба, если снова привезёте мясо без… — Антон засмеялся громче.  — Боже, какой он душный… — Позвони ему. — предлагал Попов, которого явно развеселил этот нелепый разговор.  — Не хочу. Он сейчас начнёт читать лекцию про маринад. — шатен вспомнил их выходные две недели назад, как Дима пол дня бегал почему-то именно за ним, а не за Арсом, и причитал ему за маринад и минералку.  Арсений усмехнулся краем губ. На секунду он отвёл взгляд от дороги, посмотрел на Антона — коротко, тепло, почти незаметно. — Всё-таки поедем с ночёвкой? — Конечно. Я хочу посмотреть, как вы с Серёжей опять напьётесь и будете спорить, кто из вас лучше жарит мясо. — продолжал смеяться брюнет.  — А ты? — от изумления поинтересовался Шаст, резко переводя взгляд с телефона на водителя. — А я буду снимать компромат. — невозмутимо ответил Арсений, чуть приподняв уголок губ. — Шантажист. — Шаст недовольно фыркнул, и, заблокировав телефон, вновь повернулся к окну. За стеклом медленно тянулся город. Фонари появлялись и исчезали в темноте, золотыми пятнами скользя по лобовому стеклу и лицу Арсения. Машина мягко гудела, музыка играла совсем тихо — какая-то старая песня, которую они оба знали почти наизусть, но никогда специально не включали. Антон опустил голову на холодное стекло окна и прикрыл глаза. Жизнь была прекрасна. Не идеально прекрасна. Не как в фильмах. Обычная. Настоящая. И именно поэтому такая дорогая. Он вдруг поймал себя на мысли, что даже не помнит, когда в последний раз чувствовал себя настолько спокойно. Без спешки. Без нервов. Без бесконечных съёмок, звонков и ощущения, будто тебе постоянно нужно куда-то бежать. Сейчас ничего этого не было. Только дорога. Арсений рядом. И впереди целые выходные. Парень усмехнулся себе под нос, вспоминая, как ещё утром они чуть не поругались из-за какой-то ерунды. Кажется, Арсений опять ворчал на разбросанные по квартире вещи. Он всегда ворчал. Потому что Антон вечно оставлял кружки где попало. Толстовки на спинках стульев. Носки — буквально в самых невозможных местах. И каждый раз брюнет ходил по квартире с видом человека, который живёт не с парнем, а с очень проблемным подростком. — Шастун! — говорил он обычно усталым голосом, поднимая с пола очередную футболку. — Ты вообще знаешь, что такое шкаф? А Антон только смеялся. Потому что через пять минут Арсений всё равно подходил сзади, обнимал за талию и утыкался носом куда-то в плечо. Они были вместе уже почти три года. И он до сих пор не понимал, как это вообще произошло. Всё случилось как-то слишком естественно. Слишком незаметно. Сначала долгие разговоры после съёмок. Потом совместные поездки. Потом привычка постоянно быть рядом. Потом Арсений начал оставаться у него ночевать. Потом Антон уже не помнил, в какой момент квартира стала общей. Просто однажды в ванной появились чужие духи, на кухне — любимый арсеньевский кофе, а в шкафу — аккуратно сложенные чёрные футболки. И всё. Будто так и должно было быть. Антон повернул голову и посмотрел на Арсения. Тот выглядел сосредоточенным, но спокойным. Одна рука лежала на руле, пальцы другой лениво постукивали по коробке передач в такт музыке. Красивый. Эта мысль до сих пор иногда приходила Антону совершенно неожиданно. Даже спустя столько времени. Особенно в такие моменты.  Телефон в его руках снова завибрировал. Новое сообщение. Какое-то предложение по рекламе. Шатен даже не успел толком прочитать.  Самая страшная вещь в смерти — она всегда приходит именно посреди обычной жизни. Потому что в следующую секунду Арсений резко выругался. Очень тихо. Так тихо люди ругаются только тогда, когда уже понимают, что не успеют. Свет фар ударил в глаза ослепляющей белизной. Фура. Слишком близко. Антон даже не понял, почему она оказалась на их полосе. Всё произошло за долю секунды — визг тормозов, резкий рывок руля, чужой крик, металл, который складывается внутрь с нечеловеческим скрежетом. Мир взорвался. Удар выбил воздух из лёгких. Что-то с треском врезалось ему в грудную клетку. Стекло разлетелось сверкающим дождём. Машину закрутило. А потом — тишина. Первое, что почувствовал Антон — облегчение. Он открыл глаза и резко вдохнул. Живой. Он живой. В ушах стоял гул, но он слышал сирены. Видел мигающий синий свет. Где-то рядом трещал огонь. Он дёрнулся вперёд, кашляя. Воздух пах гарью и чем-то металлическим. Кровью. Машина была смята почти пополам. Капот полыхал. Асфальт вокруг был усыпан осколками стекла. У шатена дрожали руки. Он ничего не понимал. Почему так тихо в голове? Почему ничего не болит? Почему… — Арс?.. — хрипло позвал он. Ответа не было. И паника ударила мгновенно. Антон рванулся наружу, спотыкаясь, почти падая на колени. Он не чувствовал боли. Вообще ничего не чувствовал, кроме ужаса и страха за любимого ему человека.  — Там человек! — закричал он, срывая голос. — Господи, помогите ему! Там мой парень! Мимо пробежали врачи скорой. Пожарные. Кто-то что-то кричал. — Осторожно! — крикнул кто-то. — Машина может вспыхнуть! — Несите гидравлику! — Тут ещё двое внутри! Двое? Но кто второй? Антон обернулся к машине. И замер. Сначала он просто не понял, на что смотрит, но потом мозг начал собирать картину медленно, мучительно медленно. Пассажирское сиденье. Разбитое окно. Кровь. Человек внутри. Слишком неподвижный. Слишком знакомый. Антон сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Будто если подойти ближе, всё станет нормальным. Будто это ошибка. Будто сейчас этот человек пошевелится. Но человек не двигался. Потому что это был он. Это ведь невозможно. Он же стоит здесь. Он дышит. Думает. Чувствует. Значит… Но человек внутри машины не двигался. Совсем. Собственное лицо было странным. Чужим. Бледным. Голова неестественно повернута к окну, по шее стекала кровь. Антон уставился на себя так, словно смотрел на незнакомца. Глаза были закрыты.  Внутри не осталось ни одной мысли. Только пустота. — Нет… — выдохнул он. Но голоса будто не было. Его никто не слышал. Отчего-то Антон резко поднял голову. Пожарные пытались достать Арсения из водительского сиденья. Один удерживал покорёженную дверь, другой что-то резал инструментом. Брюнет был весь в крови. Лицо бледное. Ресницы неподвижны. — Арс… — выдохнул Антон и рванулся к нему. — Арс, пожалуйста… Он попытался схватить его за руку — и у него получилось, но его руки не чувствовали ничего. Человек это, или какой-нибудь предмет. Материя.  Шастун резко отдёрнул руку, будто обжёгся. Нет. Нет, нет, нет. Так не бывает. — Пульс есть? Фельдшер прижал пальцы к шее мужчины.  Секунда. Вторая. — Есть! Живой! Давайте носилки! Антона накрыло таким облегчением, что он едва не заплакал. Живой. Арсений живой. Пожарные наконец вытащили его наружу. Голова Попова безвольно качнулась. Кто-то быстро надел кислородную маску. — Давление падает! — Каталку сюда! — Осторожно позвоночник! Антон шёл рядом, не отрывая взгляда. Ему хотелось почувствовать.  Хотелось сказать что-нибудь. Хотя бы просто услышать его голос. Но вокруг него будто больше не существовало мира живых. Никто его не видел. Никто не слышал. Только врачи. Сирены. И тело в машине. — А второй? — спросил кто-то. Шаст медленно обернулся. Фельдшер уже забирался к пассажирскому сиденью. Антон смотрел на него почти с надеждой. Сейчас всё объяснят. Сейчас скажут, что это ошибка. Что он просто в шоке. Что у него травма головы. Что… Врач проверил пульс. Очень быстро. Слишком быстро. Потом коротко посмотрел на коллегу. — Нет пульса. У Антона внутри всё оборвалось. — Зрачки. Свет фонарика. Тишина. — Реанимацию? — тихо спросила молодая медсестра. Фельдшер медлил буквально секунду. Осматривал тело. Разбитую грудную клетку. Кровь. Шею. Потом тяжело выдохнул. — Тут без шансов. Без шансов. Эти слова прозвучали страшнее удара. Страшнее смерти. Страшнее огня. Шатен медленно подошёл ближе к машине. Смотрел на самого себя. На кровь. На неподвижные пальцы. На телефон, валяющийся под сиденьем с всё ещё горящим экраном. Там мигало непрочитанное сообщение. Какой-то контракт. Какая-то обычная жизнь, которой больше не существовало. Антон почувствовал вдруг не страх даже. А чудовищную пустоту. Потому что мир не остановился. Люди продолжали двигаться. Пожарные тушили огонь. Врачи переговаривались. Кто-то записывал данные. Гудели машины. А его уже не было. Вот так просто. Словно человека можно вычеркнуть за секунду. Он посмотрел на скорую, куда грузили Арсения. И только тогда понял по-настоящему. Арсений выживет. И именно поэтому становилось невыносимо. Потому что Попов проснётся. Будет искать его глазами. Будет спрашивать, где Антон. А Антон уже никогда не сможет ответить. Никогда больше не услышит его голос. Не дотронется. Не вернётся домой. Не поедет на эти чёртовы шашлыки. Мир продолжал двигаться, он двигался медленно, своим чередом. Но уже без него самого. Сирены продолжали выть, пожарные всё так же тушили огонь, некоторые из них пытались вытянуть его тело. Тело, но не Антона. Кто-то говорил по рации — а шатен стоял рядом со своим телом и впервые по-настоящему понимал, что такое смерть. Не темнота. Не боль. А невозможность остаться.