safe to weaken

      В последние несколько недель Хёнджин и Феликс редко имели возможность побыть наедине, всегда в компании других людей, других мемберов. Вечно дорога, репетиции, концерты, между делом тренировки в зале, ведь они айдолы и должны соответствовать. Они искренне наслаждались своей работой, любили стэй, но в таком режиме друг на друга у них просто не оставалось времени. Последний раз, когда они были свободны от физических и эмоциональных нагрузок, был во время эфира Феликса в Instagram, но и там они не могут взаимодействовать свободно, стафф следит за каждым действием, за каждым словом.       Наконец, в туре наступил перерыв между городами, Stray Kids и команда вернулись в Корею, и можно немного выдохнуть.       Вместе с тем, сразу после прибытия в Корею, Хёнджин улетел в Италию на показ Versace. Когда он вернулся домой, Феликс уже отправился на мероприятие Louis Vuitton.       Сегодня Хёнджин встал ещё рано утром, он был взволнован и не смог больше уснуть, так ему хотелось наконец увидеть Феликса, поцеловать, даже просто обнять, это уже было ценно. За столько недель вынужденной разлуки он истосковался по любимому и с предвкушением ожидал встречи.       Днём он писал картину, читал книгу, а ещё посмотрел несколько роликов в тиктоке: журналы любили снимать видео с Феликсом, он всегда притягивал внимание, набирал много просмотров. Хёнджин не мог осуждать их: его парень действительно был хорош внешне, спасибо его родителям, что создали такую чистую красоту.       Когда Феликс приехал домой из аэропорта, Хёнджин встретил его с цветами. Он озаботился вопросом встречи любимого: получив от него сообщение о прибытии в аэропорт Сеула, заказал в одном из любимых ресторанов Феликса ужин, остудил вино. Это должен был быть романтический вечер, первый за долгое время, когда они в тишине, без камер и посторонних взглядов могут насладиться обществом друг друга.       Они долго стояли, просто обнимаясь, а когда наконец отлипли друг от друга, Феликс отказался от еды и пошёл в душ. Хёнджин сначала списал это на усталость: дорога из Европы всё же достаточно долгая.       Выйдя из душа, Феликс нашёл Хёнджина в гостиной, тот сидел на диване и листал что-то в телефоне. Услышав Феликса, он радостно на него посмотрел и убрал телефон. Феликс надел плотные спортивные штаны, а из-под толстовки выглядывала белая футболка. Хёнджину хотелось скорее снять с него всё лишнее, войти в тепло, услышать низкие звуки отклика. После стольких недель порознь он чувствовал, что кровь приливает к тазу от одного только взгляда на Феликса, на его зачёсанные назад ещё влажные после мытья светлые волосы, на большие карие глаза, на пухлые губы, которые так хотелось обхватить и не отпускать, пока силы не покинут их обоих.       Феликс, прочитав во взгляде Хёнджина приглашение и жажду, подошёл к нему и сел на его колени. Губы наконец соприкоснулись, сначала резко, жёстко, а потом, когда парни удостоверились, что вот они здесь, вместе, и никто их не потревожит, поцелуй стал спокойнее, нежнее, но ненадолго.       — Я так скучал, — выдохнул Хёнджин, уткнулся носом в притягательную кожу шеи, от которой исходил приятный аромат мыла и Феликса. Он вдыхал так глубоко, будто пытался забить этот запах в каждый миллиметр лёгких, пропитать им каждую клеточку крови. Тишина между ними была плотной и тёплой, как одеяло, в которое заворачиваются холодной зимней ночью.       — И я, — ответил Феликс, прикрывая глаза и взволнованно запуская пальцы в длинные тёмные волосы Хёнджина.       Феликс чувствовал твёрдость под собой, руки Хёнджина плотно обхватывали его, прижимали к нему, ладони гладили спину.       Пальцы оказались на поясе, и Феликс напрягся. Когда Хёнджин начал снимать с него толстовку, он и вовсе дёрнулся, схватил Хёнджина за руки, не позволяя лишить его защиты в виде толстой ткани. Прикусив губу, он подошёл к напольной лампе и погасил единственный источник освещения в комнате.       В его последнем брошенном взгляде Хёнджин прочитал испуг, неуверенность, неприязнь. Феликс возвращался на диван, и тонкая полоска света из ванной задела его ровно в тот момент, когда его тело слегка покачнулось. Он удержал себя на ногах и, подойдя к дивану, сел и откинулся на спинку, обречённо смотря в темноту потолка.       Хёнджин сделал глубокий вдох, кусочки пазла начали складываться в общую картину. Сначала он списал всё на усталость от дороги, но теперь стало ясно, почему Феликс отказался от ужина, хотя там была его любимая еда; почему веснушки так ярко виднелись на побледневшей коже лица и почему сейчас у него закружилась голова.       Врач говорил, что это невозможно вылечить полностью: как с онкологией, можно уйти в ремиссию, но всегда есть риск отката назад. Феликс общался с психотерапевтом, принимал таблетки, и большую часть времени он действительно был в порядке, насколько это вообще возможно. Он кушал, причём не пресное так называемое правильное питание, а всё, что хотел. Он мог считать своё тело красивым и даже показывать его, понимая, что восторг фанатов его прессом заслужен.       Однако… время от времени его «накрывало» снова: от стресса, от нагрузки, от очередных нападок хейтеров, которые твердили, что он неприглядный, непривлекательный. Когда всё сходилось в одну точку, наваливалось разом, это могло выстрелить очередным приступом. К айдолам слишком много требований, слишком много критики. В таких условиях сложно не заработать нервную анорексию. Кроме того, с таким загруженным графиком иногда он пропускал приём лекарства, потому что сил не было ни на что, кроме как дойти до кровати, чтобы урвать хотя бы пять-шесть часов сна.        Взгляд, который Феликс кинул на Хёнджина перед выключением света, выражал неприязнь вовсе не к Хёнджину, а к самому себе. Время от времени он снова думал, что он неказист, отказывался от еды и старался не показывать своё тело, потому что считал его некрасивым, даже уродливым. В такие дни он стеснялся себя и боялся критики.       — Феликс…       Хёнджин мягко накрыл его слегка подрагивающую ладонь, лежащую на диване между ними, своей. В груди темноволосого что-то сжалось. Феликс ему сейчас казался таким же маленьким, как его ладошка. Таким беззащитным. Он был оголён, несмотря на одежду, которой пытался прикрыться.       — Когда ты ел в последний раз? — спросил Хёнджин, а его пальцы невесомо поглаживали пальцы Феликса, как будто боясь отпугнуть.       — В субботу. — (Хёнджин сжал пальцы Феликса: сейчас был вечер вторника). — В самолёте я попил сок, — добавил Феликс.       Хёнджин без слов притянул Феликса в объятия, мягко погладил голову, как будто успокаивал ребёнка. Он ничего не мог поделать с происходящим, он мог только поддерживать, заботиться. Ему действительно больно видеть любимого в таком состоянии, сердце затрещало от тоски и тревоги. В его памяти живо было воспоминание: Stray Kids посетили свой новый pop-up store, сняли контент, а через пару часов после этого Феликс упал, ударившись головой о пол. Всё обошлось, врач не обнаружил травм, только выдал вердикт: потеря сознания произошла из-за физического истощения вследствие голодовки. Все тогда очень испугались. Картина лежащего на полу Феликса словно вытатуирована на коже Хёнджина одному ему видимыми чернилами.       Феликс мог казаться дерзким и грубым, в частности, из-за его низкого голоса. На самом деле он был солнечным светом, который легко мог погаснуть из-за набежавших туч.       Хёнджин осторожно прекратил объятие, вышел из комнаты и через минуту вернулся со стаканом йогурта. Он горел желанием скормить истощённому Феликсу всю самую калорийную и питательную еду, но понимал, что с ним так не получится. Нужно подступать к нему потихоньку.        Сжав стекло слабыми пальцами, Феликс сделал несколько скромных глотков. В комнате всё ещё было темно, только свет уличных фонарей и луны деликатно освещал пару. Хёнджин, скрывая опаску в голосе, предложил:       — Давай снимем с тебя кофту?       Нужно показать ему, что его ценят, любят, немного открыть его. Феликс замотал головой, но всё же согласился, когда Хёнджин напомнил, что на нём всё ещё останется футболка. Стянув с него толстовку, Хёнджин положил её на другой конец дивана, не убирая совсем, сохраняя безопасную вещь поблизости. На самом деле тем, что дарило Феликсу чувство безопасности и хоть какую-то опору, была вовсе не кофта, а человек, сидящий рядом.       — Когда я прилетел, одежда была готова, перед ивентом почти не оставалось времени. А брюки оказались малы… — Он постучал ногтями по стеклу и сделал ещё один глоток йогурта. Рядом с Хёнджином ему стало спокойнее. — И я во всей суматохе забыл взять таблетки в поездку. — Он бросил виноватый взгляд.       В грудной клетке Хёнджина болезненно сжалось от этого взгляда. Он никогда не винил и ни за что не станет винить Феликса.       — В следующий раз я полечу с тобой. А если не смогу, то заранее соберу тебе чемодан, сложу лекарства, — заверил Хёнджин.       Брюки малы? Что за чушь, куда смотрел стафф? Хотелось убить всех этих людей, кто посеял сомнения в голове этого светлого человека. Почему их главная звезда вынуждена мириться с неправильно подобранным размером? Хёнджин, снимая с Феликса кофту, задел его живот и мог с уверенностью сказать: он плоский, на нём ни капли «лишнего» жира, как сейчас думал Феликс.       — Что ты, не утруждай себя…       — Ёнбок-а. Ты знаешь, как сильно я тебя люблю? — Получив слабый кивок, Хёнджин продолжил: — Кажется, ты сейчас не совсем понимаешь.       Феликс посмотрел на него взглядом, в котором ясно читалось: «Объясни мне». Временами он переставал кушать или кушал очень мало, чувствовал себя неуверенно перед посторонними людьми. Но Хёнджин – не посторонний. Он самый близкий, ему он доверял всего себя. Доверял своё тело, своё сердце, свою душу. И если Хёнджин говорил что-то, Феликс ему безоговорочно верил. Кажется, в моменте Хёнджин всегда оказывался намного эффективнее психотерапевта. Он давал опору, он был безопасным местом.       — Поцелуй меня, — попросил Феликс, закончив с йогуртом. Что-то сейчас придавало ему сил: йогурт-ли, или любимый рядом.       Хёнджина уговаривать не нужно, он сделает всё, что Феликс попросит. Он придвинулся ближе и мягко прижался неглубоким поцелуем, еле шевеля губами. Замерев, касаясь любимых губ, он накрыл большой ладонью щеку Феликса. Хёнджин своими осторожными касаниями словно пытался добраться до его души, чтобы утешить.       Феликс вновь сел на его бёдра, но прежней твёрдости не обнаружил. Он застыл, шокированный, его вернуло в те тёмные мысли. Он всё же не красив? Сейчас он без кофты, скрывающей «лишнее», и теперь он не возбуждает Хёнджина? Губы задрожали, едва-едва, но Хёнджин, всё ещё касаясь их, заметил это и словно угадал его страхи.       Нужно срочно что-то делать.       Он встал, прямо с Феликсом на руках, не желая отрывать его от себя ни на сантиметр, опасаясь новых тревог в этом таком ранимом сейчас сознании, включил в спальне приглушённый свет и посадил Феликса на кровать. Сам он встал перед кроватью на пол.       — Я просто испугался за тебя. — Опустив голову, Хёнджин обнял его колени и поцеловал их сквозь ткань спортивных штанов. — Жаль, что ты не видишь себя моими глазами. — Он вздохнул, и Феликс, чуть успокоившись и протрезвев, погладил его по голове. Хёнджин, посидев так некоторое время, взял гладившую его небольшую ручку и накрыл губами каждую подушечку пальцев, каждую фалангу. — Ёнбок-и, жаль, что нельзя пересадить моё сердце тебе, чтобы ты почувствовал, сколько тебя в нём. — Он взял другую кисть и так же покрыл её осторожными поцелуями.       Подняв голову, он обнаружил слёзы на щеках Феликса. Он всегда был чувствительным и мог заплакать из-за милого видео, грустного фильма, концерта. И, разумеется, сейчас он был наиболее уязвим.       — Я заберу всю твою боль, Феликс, — заверил Хёнджин и собрал поцелуями каждую солёную каплю с драгоценного лица.       Феликс за подбородок придвинул его к себе.       — Покажи, что любишь. Покажи, что хочешь.       Феликс жаждет тепла и, наконец почувствовав опору под ногами, не боится об этом попросить. Он знает, что любим, но сейчас ему необходимо почувствовать это физически.       Хёнджин не торопится. Он целует руки по очереди, не пропуская ни миллиметра запястий («как я люблю твои запястья»), предплечий («такая прекрасная нежная кожа»), локтей. Чуть приподняв футболку и погладив живот, надолго не задерживается, чтобы не давить на проснувшийся комплекс.       — Обожаю тебя. Я ненавижу всех, у кого поднимается палец написать хоть букву в твою сторону. — Эти слова вызвали лёгкую улыбку у Феликса: он точно так же думал про Хёнджина.       Удостоверившись, что Феликс не напряжён, развязывает шнурок его штанов и, сняв их, покрывает поцелуями уже ноги. Поднимается с колен, осторожно толкает Феликса на спину и нависает над ним на кровати. Во взгляде – абсолютное восхищение.       Целует подбородок, нос, а руки приятно массируют ноги и бёдра, убеждая. Языком проводит по губам Феликса и проскальзывает между ними. Хёнджин прижимается пахом к ноге Феликса, и тот ощущает: его действительно вожделеют.       Хёнджин в белой майке, демонстрирующей натренированные руки. До них так хочется дотронуться, так хочется обхватить мышцы руками, — и Феликс не сопротивляется своему желанию, гладит бицепсы и трицепсы. Руки скользят ниже, по торсу, чтобы снять майку.       — Тогда ты тоже снимай, — осторожно говорит Хёнджин, кивая на футболку. Феликс, отвлечённый от своих тревог лаской, сильно не противится.       Хёнджин проводит языком по грудной клетке Феликса, задевая соски, обводит каждый кубик пресса — и этот человек переживает из-за «лишнего» веса?       — Я знаю и люблю каждую твою родинку, каждый твой шрам.       Феликс вздыхает, притягивает Хёнджина в поцелуй.       — Феликс. — Прерывает поцелуй и чмокает в щеку. — Люблю тебя. — В другую щеку. Целует брови, гладит живот и талию. — Ты моя нежность, моё сердце. — Накрывает глаза. — Не хочу видеть твои слёзы. Плачь от счастья, плачь от радости. — Вновь в губы. — Плачь от любви. Я никому не дам тебя обидеть.       — Джинни… и я тебя… очень люблю… — проскальзывает в поцелуе едва заметно.       Избавив их обоих от белья, Хёнджин гладит и осматривает восторженно:       — Тот, кто смеет сказать про тебя поганые вещи, полнейший дурак.       Хёнджин бережно погружается, вызывая низкий стон, мягко движется, накрывая собой. Губы касаются челюсти, скользят к шее, зубы осторожно прикусывают, вызывая новый отклик.       Длинные пальцы Хёнджина оглаживают сжимающийся живот, мягкие бёдра, а внимательные глаза расслабленно смотрят на любимое лицо.       — Твои руки. — Выскальзывает и пробирается вновь. — Твои глаза и губы. — Дотрагивается своими губами в знак подтверждения. — Твой живот, твои ноги. — Смотрит с восторгом и чуть ускоряется, вызывая всхлип, ноги Феликса сильнее обхватывают талию. — Твой голос, твоя доброта. — Опускается на локти и, нависая, словно закрывает от всего мира, защищает от всех злых взглядов и сомнений. В груди обоих кто-то разлил весеннее тепло. — My sunshine. Все мои лучшие картины написаны с мыслью о тебе, с твоим образом перед глазами.       Феликс задыхается. Хёнджин всегда был для него синонимом комфорта, человеком, с которым можно быть уязвимым. Именно с ним он мог быть полностью откровенен, именно ему он мог открыть все свои слабости. Тот не осуждал, не давил, он только давал понять: «Я рядом. Люблю».       — Ты самый красивый человек, которого я видел. Мой ангел. Не сомневайся в себе. А если твоя любовь к себе пошатнётся, я буду любить тебя, пока ты снова не поверишь в себя.       Феликс хватается руками за сильные плечи. От нарастающего напряжения и всех навалившихся в последнее время комплексов на глазах выступает влага.       Хёнджин был домом для его тревожной души. Феликс мечтал быть домом для Хёнджина, вот так быть с ним в себе.       — Хёнджин…       Раздаётся финальный всхлип. По лицу растекаются слёзы, живот встречает финальную долгожданную влагу — горячую, липкую. Глаза Феликса закрываются. Кажется, он действительно слишком утомился.       Полежав с Феликсом в объятиях, Хёнджин поднимает его на руки и несёт в душ, заботливо приводит в порядок.       Феликс просыпается лёжа в кровати один. Откуда-то за пределами спальни доносится тихий знакомый голос, напевающий строчки из припева «0801». Ах, эта романтичная светлая душа Джинни. На лице Феликса выступает улыбка.       Когда он заходит на кухню, Хёнджин как раз на полпути в его сторону. Он замирает, видя улыбку Феликса, а потом облегчённо улыбается сам.       — Доброе утро, Ёнбок. Покушаешь? — с надеждой спрашивает он и получает кивок в ответ. — На завтрак каша. Твой желудок пока в шоке за последние дни.       Они садятся за стол, и Хёнджин радостно наблюдает за трапезой. Когда Феликс доедает, Хёнджин гладит его щеку, и Феликс ластится в ответ.       — Как ты себя чувствуешь? — озабоченно спрашивает темноволосый. — Ты вчера вырубился.       — Всё хорошо, Хёнджин. Спасибо тебе, — улыбается Феликс. Сегодня он уже не такой бледный, каким был вчера.       Хёнджин подходит, и его руки, вчера дрожавшие от тревоги за любимого, обхватывают со спины уверенно, тепло и надёжно.       — Ты самый-самый. Самый красивый. — Целует в щеку, в глаза. — Самый яркий. Люблю тебя.       С кем-то случается счастье вылечиться от расстройства, уйти в ремиссию и не вернуться в это состояние. Но их, айдолов, всегда окружают триггеры. Когда стресс накапливается, это может вызвать рецидив.       Феликс, всегда светлый, может перестать светить. Но тогда, он уверен, к нему придёт Хёнджин. Он не заменяет врача — он даёт Феликсу то, чего врач дать не может.