Ангелы могут плакать

      Когда Серёжа впервые видит Диму, ему правда кажется, словно сам ангел спустился к нему с небес, продираясь сквозь облака, и любезно одарил снисходительным взглядом чистых светлых глаз.       Серёжа только через пару минут понимает, что смотрели, вообще-то, не на него, но сердце всё равно как-то так гулко вдарило, аж нерв защемило.       У Димы волосы красивые — видно, что, кажется, не крашеные ещё — передняя часть в хвост сзади небрежно собрана, остальные скомкано за ухо заправлены, торчат слегка, лезут небрежными завитками на тонкую шею.       У Димы красивое лицо. Родинки бледноватые, но так органично расположились, что Серёжа даже завидует — у него таких нет. И какая-то подростковая припухлость ещё не ушла, что ли, но скулы уже прорисовались, и его лик кажется и правда каким-то ангельским, невинным, искренним (даже несмотря на редкие татуировки), когда он поджимает в задумчивости губы с пухлой нижней, хлопает ресницами, тыкает в небольшой экран камеры и слегка наклоняется, показывая изображение рядом стоящему человеку.       Высокий такой.       Ваще пиздец. Чё за хуйня?       Серёжа не помнит, как именно попал на эти съёмки клипа, но, пожалуй, сама Судьба его привела сюда, едва ли не кокетливо подхватив под руку, чтобы познакомить с ним. И чё-то остальное уже не имеет значение, наверное, даже его не слишком экстравертная натура.       Дима сначала на него абсолютно внимания не обращает, хотя у Серёжи яркое нечто на башке, татухи и пирсинг на лице, и шмотки модные, и вообще он весь не такой как все другие, и поэтому Серёже даже немного обидно. Не до того, чтобы ножкой в узких рваных джинсах топнуть и убежать, потому что тот, кто тебя заинтересовал, на тебя клал большущий и толстый член, но ощутимо, если уж быть до конца честным.       Но внешне Серёжа тоже проявляет безразличие, пока к нему не подлетает тот, кто его и привёл сюда.       — Это Серёга, — Серёжу представляют, когда съёмка одной из сцен заканчивается одобрительным возгласом, разносящимся эхом по коридору, и тем самым взглядом наконец-то одаривают и его.       Ангел снизошёл до него.       Ух ты… Блять. Нормально ли так думать о другом мужике?       Хуйня какая.       — Дима, — у Димы немного хрипловатый голос из-за продолжительного молчания, он кладёт камеру на ближайший стол, и, зачем-то вытерев ладонь о бедро, протягивает её Серёже. По-особенному скованный и почти даже неловкий.       И Серёжа готов сделать ещё одно чистосердечное признание: даже если бы Дима протянул к нему мокрую, невероятно потную руку, он бы всё равно без тени сомнения пожал её, даже не обтерев в брезгливости потом о собственные штаны.       Сука, тянет, как магнитом, и от этого аж ком, застрявший в горле, дальше пропихнуть не получается.       — Серёжа, — зачем-то повторяет ещё раз своё имя, и Дима издаёт смешок, сжимая его руку крепче.       — Да, я понял, — блядство, как же ему идёт вот эта дразнящая полуулыбка, что иных слов нет. Просто блядство. И руки у него красивые до ебнутого. Вот бы он этими руками… — Димайс, это ж ты, да?       Серёжа как-то резко отдёргивает ладонь, а затем застывает.       Так он его знает. И не просто Серёжу, а ещё и его… Творчество, получается? Интересно, он сам или ему кто-то рассказал?.. Или он в самом деле тот, кто всё-всё знает?       — Ты слышал? — сука, он такой бестолковый иногда, но отчего-то смущение вдруг чётко пробегается мурашками по корням волос, и Серёжа молится, чтобы его лицо не раскраснелось.       — Ага, — Дима кивает и смотрит прямо Серёже в глаза, и Серёжу словно током двести двадцать хуярит по всему телу. — Нормальную тему делаешь, годную. Надеюсь, продолжишь, уверен, скоро пиздец как взлетишь.       И, произнося это, Дима выглядит гораздо более уверенным, чем был ничтожных пять минут назад, и Серёжа ему верит так, как не верил никогда и никому.       Серёже хочется собрать огромную площадку, чтобы там были сотни… Нет, сука, тысячи человек, выйти на сцену, взять микрофон и сказать, что всё это только ради Димы (даже если, возможно, родители расстроятся, что такой успех посвящен не им).       И после этого Диму трогают за плечо с другой стороны, и тот, коротко кивнув Серёже, возвращается к съёмкам.       Серёжа хочет то ли схватить себя за волосы, то ли Диму за предплечье, и увести подальше — туда, где его не будет никто касаться. Кроме Серёжи.       Но он такого себе позволить не может, они знакомы всего пару минут, да и странное чувство одновременно правильности и неправильности происходящего давит на грудную клетку, и хочется разворотить себе рёбра, вытащить что-то щемящее, скомкать и выкинуть нахуй.       Неужели все вокруг общаются с Димой и им… Типа… Ок?       Невозможно.       -       Когда Дима пишет ему в директ, Серёжа почти даже не удивляется, словно это то самое каноничное событие в жизни мужчины — чтобы тот, кто неожиданно взъебал тебе мозг, а потом исчез на добрые (злые) пару месяцев (потому что у вас, собственно, и не было точек соприкосновения более), вернулся, чтобы вытряхнуть из тебя вообще всё, и даже душу.       И, вашу мать, как же Серёжа этого ждал.       «хай не хочешь зависнуть вместе? мне салуки ахуенный бит написал, мне каж ты должен заценить»       Серёжа понял, что без ума, когда они, уставшие и весёлые после студии, завалились к нему на хату, и валялись на полу, пялясь в натяжной потолок почти в кромешной темноте, и по-дурному, абсолютно глупо хихикали, и присасываться к бутылке после губ Димы было настолько интимно, что Серёжа готов был поверить в счастливый сон. Сейчас он моргнёт и-       — Чё задумался? — Серёжа вертит головой, придерживая бутылку так, чтобы алкашка внутри не разлилась на пол и одежду, и чувствует теплое дыхание с нотками спирта на своей щеке.       Серёжа готов поклясться, что глаза Димы в темноте светятся, и это самое прекрасное, что он видел в жизни.       Туше.       Он точно педик.       Потому что губы Димы самые мягкие на свете, а ещё собственные пальцы в его волосах ощущаются очень, очень правильно; а ещё Дима дрожит очень откровенно, покрывается мурашками, когда трогаешь его между лопаток и гладишь поясницу; а ещё Дима, оказывается, очень любит короткие поцелуи в уголки рта; а ещё Дима, кажется, выскреб его внутренности, залез туда сам и чувствует себя совершенно прекрасно.       — Ты такой красный, — хохочет Дима, приподнимаясь, и Серёжа машинально тянется за ним, опирается на локти, и пялит плывущим взглядом в окно, где лунный свет едва-едва пробивается сквозь плотно задёрнутые шторы. — Как рак! Варёный. Внатуре. Ахуеть.       У Серёжи перед глазами плывёт, и сердце так бешено в глотке стучит, ему становится почти страшно, что оно сейчас остановится к хуям собачьим и кошачьим, и каким угодно, потому что кроме шуршания одежды встающего на ноги Димы и шумящей крови он больше не слышит ничего.       Если бы не ебанутая доза алкоголя в крови и нереальное волнение, пробившееся сквозь пьяный разум, у него бы щас наверняка колом стоял. Блять… Что ж это за наваждение такое.       — А ты чё, прям видишь какое у меня лицо? Здесь же нихуя не видать, чё ты гонишь, — у Серёжи перед глазами ещё всё мутит, и язык заплетается, и голова до безумия тяжелая. — Я во… Во-от тя не вижу, где ты?       Дима смеётся ему на ухо, кладёт прохладные ладони на щёки, прижимаясь губами ко лбу, и Серёжа пытается обернуться, но тело внезапно становится таким лёгким, веки тяжёлыми, глаза дичайше сушит, хочется их закрыть и…       -       — Когда ты успел ливнуть в тот день? Не помню вообще ничё, — они снова на студии, довольно маленькой, Дима сказал, что ему любезно дали погонять её на недельку-другую, и Серёжа пялит в экран ноутбука, пока Дима что-то увлечённо в нём щёлкает. Когда только успел обзавестись такими связями?       Дима в ответ смеётся и снова бросает этот снисходительный, даже какой-то милостивый взгляд на Серёжу.       — С какого момента ты не помнишь?       — Как в квартиру завалились, на полу лежали, я выпить хотел. Глаза открыл уже утром, — Серёжа крутит зажигалку в руках, садится на край стола рядом с Димой, и тот, подперев подбородок рукой, щурится довольно.       — Забей, бывает, — Дима жмёт плечами, резко и безапелляционно откидывается на спинку кресла и убирает с глаз упавшие пряди за ухо, и у Серёжи внутри бурлит иррациональное желание подёргать его за волосы и потереться носом о висок, спускаясь по линии острой челюсти ниже, задевая лёгкую небритость.       Колется, наверное.       Не Серёжа. Щетина.       Когда они снова в квартире Серёжи — «до тебя ближе, го к тебе завалимся» — с которой ему, к слову, надо будет вот-вот съезжать, совсем скоро, потому что учёба в Питере башку ебёт, но Серёжа эти мысли отгоняет, прижимается собственным бедром к бедру Димы, и смотрит только на него.       В этот раз что-то забыть он точно не хочет, потому что ощущение, что он что-то упустил в тот раз, так башку и не покидает, лишь сильнее по черепу бьёт.       — Ты уже придумал под каким ником будешь треки выпускать? — спрашивает Серёжа, Дима собирает отросшие волосы в хвост на затылке, и задумчиво трогает кончиками пальцев подбородок.       Пиво по мозгам не долбит так сильно, и Серёжа вполне ясно понимает… Понимает. Или не понимает.       — Да. Завет, — кивает уверенно, складывая ноги на диване, и подбирает свою стоящую рядом с диваном на полу бутылку.       — Завет? Чё это значит? — Серёжа закидывает руку за изголовье дивана, и поворачивается телом к Диме. — Какие-то библейские отсылки? — хохочет.       Дима молчит, и одним глотком всё допивает.       — Реально? — недоверчиво вздёргивает собственные светлые брови, и Дима поворачивается.       На губах — лукавая полуулыбка, и взгляд из-под подрагивающих ресниц так и дразнит.       — Возможно. Кому вообще будет не похуй на это? — Дима жмёт плечами, как-то льнёт телом ближе к Серёже, и тот вздрагивает от жара чужого тела.       Серёжа чувствует, как закладывает уши.       Нет, не от алкоголя — от этого внезапного, до пизды горячего, очередного неправильно-правильного движения Димы, когда тот просто придвинулся чуть ближе и замер.       Ещё на пару грёбаных сантиметров. А Серёже кажется, что его сейчас разорвёт изнутри.       Завет. Какое, нахуй, «Завет»? Кто вообще придумывает себе такие ники?       Серёжа понимает, что сейчас, в этот самый момент, Дима ждёт. Не ответа. Не комментария про «круто» или «странно», или «ахуеть, чел, го».       Он ждёт, чтобы Серёжа что-то сделал. Потому что иначе зачем придвигаться так близко? Зачем дышать теперь уже почти в шею? Зачем смотреть так, как будто ему что-то надо, но он не попросит первым?       Сука.       Серёжа замирает. Его собственная рука, всё ещё лежащая на спинке дивана, немеет. Он чувствует, как под подушечками пальцев — дерьмовый кожзам, а не дорогая обивка, и почему-то эта мелочь бьёт током сильнее всего. Потому что всё вокруг дерьмовое, временное, съёмное, а Дима — нет.       Нет же?       — Слушай, — голос Серёжи садится, превращается в хрип, и прокашляться никак не выходит. Дима приподнимает брови, облизывает губы. — Я… Ну, типа, не педик… И не гей… И ничего такого.       Дима молчит.       Смотрит. Не отводит взгляд, не смеётся, не говорит «ну ок, бывает». Просто смотрит, и от этого становится только хуже. Потому что если бы он заржал или оскорбился — было бы понятно. А так Серёжа не понимает, что происходит у него в голове, и это пугает сильнее, чем признаться вслух.       Серёжа сам себе не верит. И Дима, кажется, тоже.       Потому что если ты не педик, то зачем ты сидишь в полутьме с другим мужиком, а между вами воздух такой, словно вы уже поебались?       Дима всё так же молчит, но его дыхание становится чуть громче. Он не отодвигается. Его плечо — твёрдое, острое, горячее — касается Серёжиного, и Серёжа понимает, что если бы он был по-настоящему «не таким», он бы уже давно встал и ушёл. Или спросил бы «ты чё, ебнутый?». Или засмеялся бы нервно. Или въебал ему.        Дима тоже не делает ничего из этого.        — Типа того, — хрипит Серёжа, чувствуя себя полным ебантяем. — Я к тому, что я не… Я просто… Ну, ты понял.       Дима наклоняет голову. Его волосы падают на лицо, закрывая половину, и Серёжа видит только до ужаса яркий блеск глаз в полутьме.       — Понял, — уверенно говорит Дима. — Хуйня это.       Серёжа моргает.       — Я к тому, — Дима наклоняется ближе к Серёже, и его волосы щекочут Серёжину щёку. — Что это вообще не те слова. «Педик», «гей», «гетеро». Кто это придумал? Люди. А люди, как известно, много чего придумывают. Чаще всего — полную хуйню, как я и сказал.       Серёжа не дышит.       — Есть просто… Ну, — Дима делает паузу, шевелит пальцами в воздухе, будто ловит нужное слово. — тянет тебя к кому-то. Или нет. Остальное — это всё этикетки, как, типа, на шмотках. Для галочки. Для того чтобы старость на лавочке могла сказать «этот — такой, тот — сякой». А по факту… По факту, если разобраться, никто никогда никого не выбирает. Само приходит. Хочешь ты этого или нет.       Серёжа хочет сказать что-то острое, стёбное, съехать на «ты чё, философ хуев?», но язык не слушается.       Димина пылающая ладонь решительно опускается на Серёжино колено, и тот покрывается мурашками с ног до головы.       — Слышал такую штуку? Про ангелов. Говорят, у них нет пола. Вообще. Потому что для любви это не важно. Важно только то, что они есть. И что они могут любить. Всех. Или кого-то одного. Но так, что это не лезет ни в какие рамки.       — Ты в это веришь? — голос у Серёжи чужой, высокий, будто не его вовсе.       — А ты?       Вопрос повисает в воздухе, тяжёлый, как, видимо, дерьмо, которое Серёжа пустил себе по венам. Да, точно, он, наверное, валяется где-то в трипе, и всё ему чудится.       Серёжа молчит, видимо, слишком долго, задумчиво проводя рукой по коротким ярким волосам, потому что Дима бурчит под нос «похуй» и резко вскакивает на ноги.       Дима стягивает через голову футболку одним быстрым движением, кидает на пол и расправляет плечи, ловя заинтересованно-испуганный взгляд Серёжи.       Серёжа хочет сказать шутливое «только не по лицу», но останавливает себя.       Потому что белоснежные крылья за спиной Димы раскрываются с оглушительным звуком, неземным, прекрасным, и Серёжа правда думает, что потерял слух, и теперь ему надо будет покупать слуховой аппарат, но, блять, как же это того стоит.       Серёжа думает, что потерял зрение, потому что потрясающие, излучающие чистое свечение крылья слепят его до боли в глазах, от чего приходится сощуриться, чтобы не потерять из виду лицо Димы.       Теперь Серёжа уверен, что сам ангел спустился к нему с небес.       Он с самого начала это знал.       Серёжа не моргает. Потому что если моргнуть — они исчезнут. Он и это тоже знает.       Потому что ему кажется.       …       Не кажется.       Потому что пальцы до сих пор сжимают край дивана, ногти впиваются в этот противный кожзам, и каждый нерв в теле кричит: смотри, смотри, не отворачивайся, ты же ждал этого всю жизнь, просто не знал, чего именно ждёшь.       Крылья. Настоящие, блять, крылья. Не костюм для хэллоуина, не «спецэффекты для клипа», сейчас не выйдет мужик с ноутбуком и скажет «да ладно, это же зелёный экран, чё ты как маленький».       Нет. Они живые. Серёжа видит, как каждое перо чуть дрожит, как свет переливается по ним, как будто внутри — не просто белый, а какой-то невозможный, нечеловеческий цвет. Которого нет в природе. Который не снимешь ни на один ебаный фотик.       Грудь сдавливает. Не от страха. От того, что это... Слишком.       — Ты не запомнишь этого, — вдруг грустно произносит Дима, и его лицо кривится в выражении бескрайнего страдания. — И меня забудешь совсем. Так должно быть.       Серёжа гулко сглатывает встрявший колючий ком.       Ну конечно.       — Схуёв это я тебя забыть должен? Да ни за что, это ж ахуй, — наконец-то говорит Серёжа, поднимается аккуратно с дивана и тянется к перьям.        Дима в ответ шумно выдыхает через нос и ржёт так, что Серёжа резко вытягивается по струнке смирно. Крылья вытягиваются и, кажется, сносят что-то со стола.       — Моим условием пребывания на земле было то, что я никого не полюблю. Могу делать, что хочу, ну, типа, в рамках разумного и всё такое, понимаешь? Но любить нельзя.       Серёжа согласно кивает головой. Все защёлки в башке сдвигаются, и остаётся только желание прижаться к Диме всем своим ебаным гнилым естеством. Хотя… Если его полюбил, получается, ангел, то не таким и гнилым, да?       — И… Чё тебе будет за это? — осторожно и с тревогой тянет Серёжа, и Дима тычется лбом Серёже в висок, прикрывая глаза.       — Мои крылья вырвут, оставят среди людей, и я забуду о своей ангельской жизни, останется только земное, — нос Серёжи в ответ упирается в Димины волосы.       Уже вообще всё похуй.       — И… Ну… Это никак не обойти?       — Не-а, — Дима вдруг обхватывает лицо Серёжи, и Серёжа машинально хватается за его предплечья. — Утром ты всё забудешь. Совсем забудешь о том, что встречал меня. Все будут помнить меня, а ты — нет. Останутся мои вещи, останутся твои чувства, но меня не будет. Но, блять, я всё-таки думаю, что мы ещё встретимся.       Серёжа думает о том, что забывать матерящегося ангела с татуировками ему совсем, с-сука, не хочется.       — Так почему бы не разъебать себе напоследок лицо об асфальт, так сказать, м? Чё думаешь? Норм айдиа?       Какое же блядство.       Потому что губы Димы самые мягкие на свете, лучше всех тех девчонок, с которыми он когда-либо был, и целуется он так чувственно, что Серёже, он уверен, захочется своими губами потом только икон касаться. Он даже курить бросит, честное слово (и Серёжа не думает о том, что сильнейшее дежавю хлещет волной по оголённым нервам).       Потому что основания крыльев его невероятно чувствительные, и Дима низко стонет, когда Серёжа, проводя одной рукой по его стоящему члену, другой ладонью гладит между дрожащих лопаток, пропуская меж пальцев топорщащиеся перья.       Потому что Дима выгибается, слёзы текут по красивому лицу, но он просит ни за что не останавливаться, и подаётся навстречу сам, короткими ногтями оставляя на плечах Серёжи некрасивые красные полосы, которые позже наверняка будут саднить.       Блядство.       Потому что быть с Димой — это всё, чего отныне хочет Серёжа. И это то, что никогда не сбудется.       — Пообещаешь мне кое-что? — Дима довольный, и ему почти даже не грустно.       — М?       — Вот здесь, — он тычет пальцев в место повыше ключицы. — Набей тату «Angel». Ток красиво, чтобы шрифт ахуенный был, и всё вообще.       Серёжа согласно кивает, и закрывает глаза.       Когда он открывает глаза утром, то голова болит так, словно его всю ночь ебашили молотком прямо по макушке. А ещё он почему-то голый, и Серёжа оглядывается в непонимании, шарится руками по полу и натягивает первую попавшуюся футболку.       Почему-то он её совсем не помнит. Разве у него была такая?       Ладно. Надо собирать вещи.       -       «ха-ха, ахуеть, у тя такая же татушка. прикол»       -       Когда Серёжа в Париже впервые видит Диму, ему правда кажется, словно сам ангел спустился к нему с небес.