Асексуальность Ягами Лайта

Ягами Лайт на самом деле никого не хочет. У него не возникает сексуального желания ни к представителям противоположного пола, ни к представителям своего. И дело не в подавлении отвлекающих от великой цели – очищения мира – желаний, а в их изначальном отсутствии. Лайт просто не имеет той тяги, которую принято считать неотъемлемой частью человеческой природы.   Сексуальность Ягами Лайта – это ноль. Абсолютный вакуум, способствующий, впрочем, продвижению приоритетов гения. Окружающие, включая L, упорно ищут в нём уязвимость, в том числе и через призму романтических или плотских связей, потому что так устроен мир: страсть и влечение считаются универсальными рычагами давления.   Но Лайт неуязвим именно потому, что эти рычаги не соединены в нём ни с какой шестерёнкой. Когда Аманэ Миса, воплощённый идол сексуальности, предлагает ему себя без остатка, он смотрит не на её тело, а на её глаза – и видит лишь дорогостоящий удобный инструмент. Когда Такада Киёми изображает светскую соблазнительницу, он механически поддерживает игру, словно заучивший роль актёр, чьё сердце не бьётся быстрее ни на сцене, ни после.   Лайт не подавляет желание к женщинам из пуританства или страха близости. И он не подавляет интереса к мужчинам, спрятанного глубоко внутри. Даже в максимальном напряжении интеллектуальной дуэли с L – единственным, кого Лайт признаёт равным, – их связь поначалу лишена какого-либо эротического подтекста. Это чистая, платоническая одержимость соперником, где близость измеряется не прикосновениями, а ходами в шахматной партии умов. Асексуальный и аромантичный, Лайт находится за пределами бинарной системы «гомо/гетеро», потому что его либидо перенаправлено в единственное русло, имеющее для него значение: обожествление самого себя через изменение мира.   Для него Тетрадь смерти – объект подлинной, всепоглощающей страсти. Именно в акте написания имени, в моменте утверждения власти над жизнью и смертью, Лайт переживает пик возбуждения, который обычные люди находят в сексе. Его кульминация – это не физическая разрядка, а почти религиозный экстаз от подтверждения собственной избранности. Тело для него – лишь сосуд для выдающегося разума, и любая попытка вовлечь это тело в обмен биологическими жидкостями или сентиментальными клятвами вызывает у Лайта отголоски отвращения и скуку, которую он мастерски маскирует вежливой улыбкой.   Парадокс Ягами Лайта в том, что, стремясь стать богом нового мира, он лишен самого человеческого из чувств – способности желать другого. В этом величайшая сила, сделавшая Лайта неуязвимым для шантажа страстью, и его фундаментальная ущербность. Он настолько чужд самой идее сексуальности, что это ставит его вне морали, вне человеческих сообществ, вне любой ориентации.    

***

    При этом Ягами Лайт – образец физического здоровья. Его мозг функционирует с запредельной скоростью, тело выдерживает чудовищные нагрузки марафонских интеллектуальных битв и слежки. Было бы наивно полагать, что сложная биохимическая машина – организм подростка – лишена базовых импульсов. Гипоталамус посылает сигналы, гормональный фон требует разрядки, возникает физическое напряжение. И Лайт, будучи существом рациональным, снимает его сам – механически, гигиенично, быстро.   Но для него это акт, лишённый психологического подтекста. Это не «сексуальность» в человеческом понимании, а сброс избыточного давления в системе. Примерно как сходить в туалет или размять затёкшую шею. В этом действии нет фантазии о другом человеке, нет стремления к слиянию, нет образа желаемого партнёра. Есть только функциональная необходимость вернуть ясность ума, которую затуманивает назойливая физиология. Ягами Лайт не подавляет влечение к другим – его психика просто не формирует запрос на внешний объект для этой разрядки. Он – замкнутая на себе система.   И это не потому, что Лайт «не хочет» секса с партнёром, а потому, что он не способен к эмоциональному инвестированию либидо в другого человека, напрочь лишён эмпатии. Психическая энергия Лайта не движется вовне, не ищет объект для привязанности, нежности или хотя бы страсти. Ведь любить – значит признавать реальность и ценность кого-то другого. Это требует способности выдержать амбивалентность (двойственность чувств): другой может приносить удовольствие, но может и ранить; может быть преданным, но может и бросить; быть честным и обмануть; жить и внезапно умереть, а привязанность останется. Любовь подразумевает уязвимость и зависимость от внешнего мира, от обстоятельств. Для Лайта, которому грандиозная самость («Я – бог нового мира») помогает защищаться от любого переживания собственной хрупкости, любить кого-то другого экзистенциально невозможно.   ...Потому что другие нереальны. Реальны только его собственные смыслы. Люди вокруг – фигуры в его внутреннем театре, функции, инструменты. У инструмента не может быть своей воли и ценности. ...Потому что любовь это отказ от тотального контроля. А для Лайта контроль – синоним существования. Допустить, чтобы кто-то стал для него значимым – значит дать кому-то власть над своим состоянием, что для него равносильно самоубийству его божественной идентичности. ...Потому что у Ягами Лайта нет эмпатии, и это для него естественное состояние.   В отличие от множества маньяков и тиранов, убеждённых в своей любви к человечеству или конкретным людям, Лайт никогда не врал себе на этот счёт. Он, интеллектуал, прочитавший достаточно литературы по психологии и философии ещё до того момента, как в его руки попала Тетрадь, провёл инвентаризацию своей души и зафиксировал нулевой баланс.   Он знает, что его реакция на красоту Мисы – нейтральная и отстранённо-эстетическая, а не эротическая. Он знает также, что доверие и доброта отца вызывает у него лишь рациональное одобрение лояльности полезного союзника. Ягами Лайт не страдает от своей неспособности любить, не рефлексирует болезненно над ущербностью – он просто принял это как данность операционной системы своего мозга. «Мне не нужны друзья. Мне не нужны любимые и любовники. Мне нужны функции», – это идеальная формула его внутреннего монолога.   Лайт видит в своей неспособности к любви не дефект, а эволюционное преимущество. Если убрать вязкую, иррациональную, отвлекающую субстанцию под названием «человеческая привязанность», что останется? Чистый процессор, способный переиграть любого, кто обременен чувствами. L любил сладости, возможно, любил Ватари. Мелло любил Мэтта. Даже Рюк любил яблоки. (Хотя учитывая, что Рюк шинигами, привязанность к яблокам нельзя называть человеческой в его случае.) Все были привязаны к чему-то вне себя. Ягами Лайт привязан только к своему отражению в зеркале божественного замысла. И в моменты снятия физического напряжения перед сном он, глядя в потолок, не видит ни женских, ни мужских тел. Он не видит никого. И с точки зрения Лайта это очередное доказательство его избранности.    

***

    Несмотря на то, что Миса периодически разводит Лайта на секс, Лайт не чувствует эмоционального удовлетворения от этого.   Миса берёт его измором, манипуляцией, постоянным предложением себя как единственного доступного инструмента для разрядки. И Лайт, вечный прагматик, в какой-то момент производит в уме калькуляцию. С одной стороны – затраты времени и энергии на физический акт. С другой – дальнейшее укрепление абсолютной лояльности незаменимого на данный момент инструмента, имеющего глаза шинигами. Трата калорий как инвестиция в безопасность.   И он соглашается. Происходит сам акт. Тела функционируют исправно, физиология в действии. Но после того как всё заканчивается, Лайт, будучи предельно честным с самим собой, фиксирует, что не чувствует ничего. «Ничего. Физическое напряжение ушло. Уровень кортизола, вероятно, снизился. Миса стала более управляемой на ближайшие несколько дней. Тактическая цель достигнута». Никакого «послевкусия». Никакой нежности, благодарности, лиричной грусти или триумфа обладания. Никакого стремления повторить, кроме как в рамках очередной «выплаты» по кредиту манипулятивной лояльности. Он получает не эмоциональное удовлетворение, а функциональный результат.   В этом и заключается ключевое отличие его асексуальности как партнерской дисфункции. Он может имитировать участие, он может даже технически завершить половой акт, но он не вступает в него как в со-бытие двух субъектов. Это по-прежнему мастурбация. Но с использованием тела другого человека. Миса для него в этот момент – не девушка, не возлюбленная, не партнерша, а биологический интерфейс для снятия напряжения с дополнительной функцией удержания лояльности. Эмоциональный регистр произошедшего равен нулю.       Ещё в средней, а может, и в младшей школе, Ягами Лайт был тем самым одноклассником, чья отстранённая красота и ледяное совершенство создавали вокруг него поле притяжения. Девочки признавались ему в любви, дарили шоколад на четырнадцатое февраля, писали записки, искали взгляда.   И он смотрел на них. Смотрел ясными, совершенно спокойными карими глазами и не чувствовал ничего. Ни ответного волнения, ни юношеского смущения, ни даже раздражения – только лёгкое, брезгливое недоумение. «Зачем они тратят моё и своё время на какой-то ненужный ритуал?»   Для Лайта эти девушки были не просто не привлекательны – они были нерелевантны. Они существовали в категории «люди, функциональность которых стремится к нулю». Они не могли предложить ему интеллектуального спарринга, не могли продвинуть его социальный статус (он и так стоял на вершине всеобщего обожания), не могли дать новых знаний. Их единственная потенциальная функция – романтическая или сексуальная – была для него пустым звуком.   Не то, чтобы Ягами Лайт считал их всех недостойными в смысле сословного высокомерия (хотя этот оттенок всё же порой присутствовал). Он считал их «недостойными» в экзистенциальном смысле: они не стоили затрат его самых ценных ресурсов – времени и психической энергии. Чашка чая с одноклассницей, прогулка под луной, обмен кольцами, первый поцелуй – весь этот реквизит подростковой романтики был для него абсурдной, неэффективной тратой сил, словно решать дифференциальное уравнение при помощи спичек и желудей.   В этом кроется трагический (для мира, не для Лайта) фундамент его будущей божественности. Тетрадь смерти не сломала психику хорошего мальчика. Она попала в руки существа, которое уже жило в ледяном вакууме.   Ягами Лайт ещё в средней школе интуитивно понял то, что многие могут не осознавать всю жизнь: он не способен к привязанности, и это не баг, а одна из главных особенностей его операционной системы. Пока сверстники учились строить отношения через пробы, ошибки, первую влюбленность и первые разбитые сердца, он в фоновом режиме анализировал их поведение как антрополог, изучающий брачные ритуалы далёкого племени. Лайт знал, как выглядит правильная реакция на признание, он мог бы блестяще сыграть смущение или вежливый отказ, но внутри ничего не откликалось.   И когда в его руки попала сила убивать, у него не было тех якорей, что удерживают обычного человека от бездны. Не было ни любви, ни страсти, ни страха одиночества, ни хотя бы здорового либидо, которое могло бы отвлечь на земные радости. Был только холодный процессор, который наконец-то нашёл задачу своего масштаба. Секс, романтика, дружба – всё это причислялось к категории «пустая трата времени», а освобождённая психическая энергия полностью перенаправлялась в единственный канал, который имел для него смысл: строительство Нового Мира, где ему поклонялись бы не как сексуальному объекту (это унизительно для бога), а как безликой карающей справедливости.     Миса, добиваясь своего физически, одерживала лишённые смысла победы. Она получала его тело на краткий миг, но в эмоциональной вселенной Лайта оставалась на том же месте, где и была – в папке «Инструменты». Её «победа» лишь подтверждала выводы Лайта: мир полон существ, готовых унижаться ради иллюзии близости с ним, существ, которым нужны эти нелепые телодвижения для констатации собственной значимости. Ему это не нужно. Ему никогда это не было нужно. Лайт всё-таки бог, Кира, а они – просто люди.    

***

    L никогда раньше не сталкивался с таким противником как Ягами Лайт. До него все подозреваемые были предсказуемы в своей человеческой ущербности: жадность, месть, похоть, страх. Но Лайт – совершенная загадка. Никаких зацепок, никаких слабостей. И L, чей разум привык препарировать чужие психики, впервые за годы обнаруживает пустоту там, где должны быть стандартные человеческие стремления и увлечения.   Он начинает наблюдать за Лайтом круглосуточно. Сначала это профессиональный интерес. Потом – интеллектуальный вызов. А после происходит то, что сам L осознаёт далеко не сразу: Лайт становится его навязчивой идеей. L просыпается и засыпает с мыслью о нём. L прокручивает в голове их диалоги снова и снова, ища скрытые смыслы. L ловит себя на том, что смотрит на спящего Лайта через камеры не с аналитическим интересом, а с каким-то странным, тянущим чувством, которому нет названия в его лексиконе.   Поначалу L не хочет Лайта в привычном смысле слова. Он не испытывает сексуального влечения к его телу – по крайней мере, не так, как это описывают в романах. Но он испытывает нечто более разрушительное: навязчивую потребность в реакции. Ему жизненно необходимо пробить эту ледяную броню, увидеть хоть что-то настоящее – страх, гнев, смущение, желание, хоть что-то, что подтвердит: Лайт – человек. Потому что если он не человек, если он действительно тот, кем себя считает – Кира, бесстрастный бог (а не обычный шизоид) – тогда L проиграл не просто дело. Он потерял веру в саму возможность понять вселенную.   Со временем это напряжение, смешанное с затяжным стрессом, недосыпом, постоянным выбросом кортизола и адреналина, начинает мутировать. L путает регистры: интеллектуальная жажда проникнуть в суть Лайта становится жаждой проникновения физического, жаждой прикосновения. Это не вожделение как таковое, а психосоматический сбой, где желание разгадать обретает телесную метафору.   Лайт, с его холодным, но в то же время пристальным вниманием, замечает перемену раньше самого L. Он видит, как задерживается взгляд детектива на его руках. Чувствует микроизменения в интонациях, когда они остаются вдвоем в комнате. Лайт читает язык тела L – напряженные плечи, чуть расширенные зрачки, почти незаметное учащение дыхания – как открытую книгу.   И он решает поиграть. Просто потому, что может, и потому, что это может дать новый уровень контроля над L. Лайт выбирает момент, когда они сидят в полумраке штаба одни. L  по обычаю что-то говорит о проценте вероятности, но Лайт перебивает его – мягко, почти интимно: – Рюдзаки, тебе это, наверное, ужасно трудно. – Что именно, Лайт-кун? – Жить с объектом твоей одержимости на расстоянии вытянутой руки и не мочь прикоснуться. – Одержимости? – Хочет было возразить L, но Лайт не обращает внимания: – Это, должно быть, сводит с ума. Хочешь, я помогу? Мы могли бы снять это напряжение вместе. Как проверка – может, ты как-то ухитришься доказать, что я Кира, изучая меня физически, а может, тебе просто понравится. Или всё сразу.   Лайт произносит это тем самым тоном – спокойным, почти дружеским, с едва заметной улыбкой, от которой у нормального человека пошёл бы мороз по коже. Это не предложение приятно провести время, а демонстрация собственной неуязвимости. Ты хочешь найти во мне слабость? Смотри: я могу предложить тебе самое сокровенное действие – секс – с той же интонацией, с какой предлагаю чашку кофе. Ищи здесь, если сможешь, несчастный предвзятый детектив.   L, загнанный в угол собственными желаниями, злостью на себя и невозможностью отступить без потери лица, соглашается. Он допускает вероятность, что в момент близости с Лайтом его маска спадёт. Что соприкосновение тел даст ему то, чего не дали дедукция и слежка – доступ к настоящему Лайту. Хотя L и прекрасно понимает, что вероятность этого очень мала, что Лайт сейчас переиграл его, и главное, что это просто триггер: L не может отказаться, потому что неосознанно хотел этого уже давно... Хотел и не смог скрыть. И от осознания себя в этой ситуации L накрывает острым возбуждением, смешанным со неловкостью. Но обратного пути нет. Лайт легко освобождает себя и L от штанов и белья. У него тоже стоит, азарт, ощущение власти над сильным противником возбуждает. Лайт плюёт на свою ладонь, берёт рукой оба члена, слегка сжимает их вместе, начинает ритмично двигать рукой.   – Никогда раньше такого не делал, – признаётся он. L молчит, его дыхание сбивается, сейчас он не способен ответить что-то язвительное, не способен ответить вообще. Он не знает, куда деть руки: положить свою руку на руку Лайта? Как-то пошло. Обнять его? Глупо... L хочется спрятать взгляд, но он заставляет себя смотреть в глаза Лайту. Реальность оказывается катастрофой для L, но не для Лайта, который с усмешкой отвечает на его взгляд, продолжая контролировать процесс, стремительно приближающийся к финалу: оба слишком заведены физически из-за необычной ситуации.   Но ментально Лайт спокоен, его разум остается кристально чистым и совершенно безжалостным. — Знаешь, Рюдзаки, это почти мило. Ты действительно думал, что секс что-то меняет? Лайт говорит тихо, почти ласково, его дыхание не сбивается. L хотел найти человека под маской, но под ней ещё одна маска, или же не человек... L пытается сосредоточиться, пытается взять контроль, но ничего не выходит. Злость, унижение и острое удовольствие мешают мозгу функционировать так, как он хотел бы. Всё заканчивается быстро. После того как они кончают одновременно (эта деталь вызывает у L противоречивые чувства), Лайт не проявляет ни разочарования, ни удовлетворения, ни вообще каких-либо эмоций по поводу произошедшего. Только лёгкая, оскорбительная полуулыбка. Приводя себя в порядок и одеваясь, Лайт насмешливо констатирует факты: – Ну вот, эксперимент завершен. Гипотеза не подтвердилась. У тебя всё ещё нет ничего на меня, и ты всё ещё проигрываешь. Но не расстраивайся – с точки зрения физиологии, вполне нормально. Я бы поставил твердую четвёрку.   L чувствует себя разбитым. Как будто не получил сейчас чуть ли не самый яркий оргазм в своей жизни. Как будто его просто втоптали в грязь. Он осознаёт ненормальность природы своих чувств к Лайту, просто фиксирует факт. При этом ему мало, однажды он бы повторил, но L думает, что Лайт не предложит больше никогда, ему просто надо было найти уязвимость L. Так выглядит проигрыш, экзистенциальное отчаяние, смешанное с восхищением. Так выглядит идеальная игра на чувствах в исполнении того, у кого этих чувств нет, игра, в которой все средства хороши. Манипуляция.      

***

    *Отклонения от канона здесь: все живы, никто не умер; Лайт и Миками не разоблачены и периодически общаются лично.*   Миками Теру – человек, чья душа сломалась в детстве и срослась неправильно. Его чувство справедливости, как кость, вправленная без анестезии. Вера Миками в Киру – не политическая позиция, не восхищение гением, а безусловная, всепоглощающая религиозность, в которой граница между «поклоняться» и «принадлежать» полностью стерта. Он часами пересматривает записи с изображением Лайта; коллекционирует каждую деталь, каждое слово; знает, что бог наблюдает за ним через мониторы, и от одной этой мысли его бросает в жар. Это не просто вера, это эротизированное идолопоклонство.   Миками хочет своего бога целиком – душой, телом, каждой клеткой своего существа. Он хочет раствориться в Кире, исчезнуть как отдельная личность, стать продолжением божественной воли. И самый прямой, самый примитивный, самый человеческий путь к этому – физическое слияние. Теру мечтает принять бога в себя в самом буквальном, плотском смысле.   Хоть и знает, что бог недосягаем, что его желание – кощунство, это знание, этот стыд, эта невозможность лишь больше распаляют его. Миками возбуждает сама пропасть между ним и объектом поклонения. Его возбуждает унижение. Он не хочет нежности, он хочет быть использованным и выброшенным, потому что именно так бог должен обращаться со смертным. Это единственно правильный порядок вещей.   Ягами Лайт, естественно, видит Миками Теру насквозь. Ему достаточно одного взгляда на этого идеального прокурора с горящими глазами затравленного пса, чтобы понять: перед ним самый преданный, самый управляемый, самый предсказуемый инструмент из всех, что у него были. Миса требовала хотя бы имитации чувств. L требовал интеллектуальной дуэли. Миками не требует ничего, кроме разрешения существовать рядом.   И Лайт соглашается. Не потому, что ему это нужно, или Миками его привлекает хоть в каком-то смысле. А потому, что это самый эффективный способ поддерживать нужный уровень фанатизма. Периодические аудиенции действуют на Миками как инъекция чистейшего наркотика. После каждой он становится в десять раз более преданным, в десять раз более готовым умереть и убить.   В такие моменты Лайт даже не утруждает себя актерской игрой. Зачем? Миками не нужна иллюзия. Ему нужна реальность своей ничтожности и божественного снисхождения. Лайт может молчать, читать документы, смотреть в стену – Миками сам заполнит тишину своим обожанием.   Технически Лайт снова мастурбирует живым человеком. Как он использовал бы силиконовую игрушку, но с одним преимуществом: игрушка не будет благоговеть перед ним до слёз, не будет дрожать от одной мысли, что бог соизволил коснуться её. В этом есть извращенная эффективность. Никаких ритуалов ухаживания, никаких сантиментов, не нужно ничего. Миками сам всё сделает, всё примет, будет благодарен за каждую секунду.   Когда они остаются вдвоём за закрытой дверью номера отеля, Миками опускается на колени не потому, что ему приказал Кира. А потому, что колени сами подгибаются. Пол твёрдый, холодный – это правильно. Божественное не должно быть комфортным. Комфорт – для простых смертных, для тех, кто ходит на свидания и держится за руки. А он, прокурор Миками Теру, не на свидании. Он в храме.   Лайт смотрит на него сверху вниз. В его глазах – всё та же отстраненная, почти скучающая безмятежность. Он поправляет прядь волос, этот жест прост, почти женственен в своей грации, но Миками видит в нем движение божества, раздвигающего облака. Сердце колотится где-то в горле. Дыхание сбивается раньше, чем случается хоть одно прикосновение.   Он слышит голос своего бога – спокойный, ровный, лишённый какой-либо страстной интонации: – Ты снова этого хочешь, Миками? У тебя было тяжелое дело, я понимаю. Давай. Ты знаешь, что делать. И это «ты знаешь» – милость и приговор одновременно. Бог помнит. Бог снисходит. Миками не просто разрешено прикоснуться к божественному – ему велено. И это не просьба, не предложение, даже не приказ в грубой форме, а утверждение: сейчас произойдет то, что должно произойти. И Миками растворяется в этом долженствовании.   Всё, что происходит дальше, он переживает не как физический акт, а как трансперсональное слияние. Каждое прикосновение – как стигмат. Каждое небрежное движение Лайта – благословение. То, что для Лайта лишь механическая разрядка с минимальными усилиями (Миками всё делает сам, разумеется), для Теру – мистерия. Он не просто стоит на коленях на холодном и твёрдом полу и, закатывая глаза от удовольствия, отсасывает Ягами Лайту. Миками ловит каждое изменение дыхания бога, каждое непроизвольное сокращение мышц – и это становится его личным откровением. Миками причащается, становится ближе к Кире, чем кто-либо из смертных.   Он знает, что Лайт думает о своём. Возможно, о следующем шаге в плане или о том, что надо пополнить запас яблок для Рюка. Может быть, вообще хочет скорее кончить и уйти. И это знание не ранит Миками. Напротив – оно возбуждает его сильнее. Потому что подтверждает фундаментальную истину их отношений: он –  ничто, пыль у ног бога, инструмент для снятия напряжения. Бог мог бы справиться и сам, но снисходит до использования его рта, как царь может вытереть ноги о спину невольника. И эта честь – быть использованным – вызывает у Миками экстаз, близкий к религиозному трансу.   Лайт никогда не говорит после о том, что произошло. Он может сказать: «Завтра в три часа. Не опаздывай», – и удалиться, поправляя рубашку с тем же спокойным изяществом, с каким поправлял волосы до. Миками остается в комнате один, с болезненно стоящим членом, упирающимся в молнию на брюках, но глубоко удовлетворённый, по его мнению, духовно. Сердце всё ещё колотится, тело всё ещё дрожит.   Но Миками не обижен. Ему не нужно «после», а нужно именно это: быть использованным и оставленным, потому что так бог показывает свою божественность, а он – свою преданность. Для Миками это идеальный баланс. Со своей неудовлетворённостью он справится сам, упиваясь новыми фантазиями о своём боге.   Для Лайта же Миками – идеальный инструмент. Он наконец-то нашел того, чьи потребности полностью совпадают с его собственной неспособностью что-либо давать.   А в тишине комнаты, когда шаги бога затихают в коридоре, Миками Теру закрывает глаза и улыбается. Слёзы текут по его щекам. Он не знает, от чего они –  от счастья или от той бездонной, невыразимой тоски, которая всегда приходит после касания к божественному. Но он знает одно: завтра он убьет для Киры. Когда-нибудь он умрет для Киры, если понадобится. Потому что нет большего смысла, нет большей чести, нет большей любви, чем быть тем, кого избрал бог. Избрал в том числе и для своего минутного, необязательного, почти механического удовольствия. А Лайт приходит домой, располагается в своей комнате, открывает ноутбук и читает новости. Абсолютно спокойный.