Глупые

Чонвону было одиннадцать, когда интернет стал потихоньку пробираться в жизнь людей, опутывая их быт своими загадочными сетями. Правда, своё влияние он распространял в основном на города, такие большие и шумные. Прямо как Сеул. О, Чонвон много слышал о Сеуле от деревенских мальчишек, отцы которых иногда ездили туда по работе. Они рассказывали, что вместо ежемесячных ярмарок там большие торговые центры, а ночью не темнеет, поскольку на каждом шагу фонари. Ещё там есть метро: Чонвону объясняли, что это система подземных поездов, но он так и не докопался до сути, не понимая, как под землёй могут быть рельсы, а главное, для чего. В его родной деревне Хансу из современного — только растянутые электрические провода на столбах, высокие и жужжащие. В детстве Чонвону нравилось представлять, как он вырастет большим-большим и сыграет на этих струнах мелодию, прям как его отец, что брал гитару в руки, как только ударяло в голову. Он не знал, что именно «ударяло» и как, но вечерами, после самодельной настойки, папа становился веселее и добрее, мог потрепать по макушке, ероша волосы, и дать карманных денег. Правда, наутро бежал к кувшину с водой и становился таким же хмурым и ворчливым, каким был всегда. Чонвон слышал, что в современных телевизорах есть множество различных передач на выбор. Не только прогноз погоды, спорт и садоводство, а мультфильмы и музыкальные шоу. Мысли о таком разнообразии кружили голову, ведь их старенький кинескопный ящик с выпуклым экраном ловил всего три канала. Чтобы посмотреть серию аниме, приходилось вставать в полшестого утра. Новости в основном привозила тётя Ёнхи, когда отправлялась «на охоту» (штудировала рынок ближайшего города). Её главная добыча — порция свежих слухов, чтобы было, о чём потрещать с соседками. В течение учебного года Чонвон находил себе занятия — скучать не приходилось. Река делила деревню на две половины. На левом берегу дома выстраивались в одну сплошную линию, поодаль от воды, по ночам освещаемые парой-тройкой уличных фонарей. Там располагалась школа, там же жили и остальные дети. Ровесников Чонвона было семеро: они обычно ходили дружно и кучно, стаей, как волки, и промышляли нехорошими вещами. Могли попытаться залезть на самую верхушку высоченной радиовышки (правда, их хватало только до середины), воровали у отцов сигареты, тайком брали машину у соседа, злоупотреблявшего настойками. Говорили преимущественно о чём-то взрослом: обсуждали бюсты девочек-старшеклассниц, рассказывали друг другу про «недетские» журналы и способы быстро заработать деньги. От их компании всегда доносился гогот, отлетавший эхом аж до другого конца деревни. Чонвон жил на правом берегу. Его дом стоял на отшибе, недалеко от спуска к пирсу, а до висячего моста через реку было двадцать пять минут быстрым шагом. Казалось бы, недалеко, но эти полчаса растягивались пропастью между ним и остальными детьми. Летом от тоски хотелось сигануть в воду и не выныривать. Чонвону пришлось слишком рано узнать, что такое одиночество. Причём, одиночество противное, ведь вокруг люди-то есть, но среди них ещё хуже, чем совсем одному. В школе ладить с одноклассниками получалось автоматически, по привычке — всё-таки, деваться некуда. Однако по окончании учёбы повисала трёхмесячная тишина. Поначалу он пытался влиться в местную компанию: приходил к мосту, когда ребята уже собирались на очередную вылазку, неловко стоял в сторонке. Переминался с ноги на ногу, шмыгал носом и ждал, когда его заметят. Иногда ему салютовал старший, кидал слова приветствия, но не звал с собой, а Чонвон слишком стеснялся навязывать своё общество. Ребята строили планы, изначально не включая туда мальчишку с правого берега, договаривались заранее и даже не думали его звать. Имел вес, конечно, и другой момент: они позиционировали себя слишком взрослыми. Не сидели на площадке, а ошивались у леса или у дороги, подальше от глаз родителей. Говорили не о мультфильмах и книгах, а обсуждали, что ж там под юбкой у их одноклассницы, почему она её подворачивает, а точнее, ради кого. Чонвона никогда не интересовали настолько деликатные и откровенные вопросы. Он не понимал, почему ребята смеются с девушки, которая уехала из деревни пару лет назад и стала работать по ночам. Что смешного в ночных сменах? Чонвон был проще и наивнее своих сверстников, не улавливал подтекстов и не понимал доброй половины шуток, не мог сдружиться с ними. Взрослые только разводили руками и не комментировали его одинокие блуждания по деревне. Один лишь раз дедушка сказал: «Чонвон, вы уже большие, не по пять вам лет, чтобы за руку друг с другом знакомить и просить дружить. Разбирайся сам, общайся, что тебе мешает-то?» Чонвон послушно кивал, делал вид, что идёт к мосту, а на деле просто торчал у линии воды. В один из дней он всё же попробовал ещё раз. Набрался смелости и примчался стремглав на левый берег, застал ребят у импровизированного волейбольного поля посреди пустоши: вытоптанный участок с натянутой верёвкой меж двух деревьев вместо сетки. Они играли в чегичхаги и бисокчиги, скорее всего потому, что где-то посеяли единственный мяч. Чонвон обрадовался: волейбол ему никогда особо не нравился, у него не получалось ни подать мяч, ни отбить, а вот в детских играх он мигом разделал бы всех под орех. Ребята спросили, есть ли у него деньги, мол, играют только со ставками. Чонвон глупо помотал головой, и его послали пешими шагами на хутор, подальше от «взрослых развлечений». Он постоял ещё немного и ушёл. С того дня ходить к мосту перестал. Родители только и хотели, что приобщить сына к «благим делам». Звучало величественно, а означало до умопомрачения копаться в огороде, колоть дрова или таскать воду с колодца. В один из дней, когда мама собиралась поработить Чонвона, отправить на уборку в курятник, он сбежал подальше от дома. Альтруизм, конечно — хорошо, но не тогда, когда родного ребёнка запрягают в хозяйстве, как лошадь. Скот и огород уже в печёнках сидели, а, как известно, быстрые ноги оплеухи не получат. К тому же, Чонвон вчера несколько часов рвал кипрей для коз, собирал ягоды на варенье бабушке, параллельно приглядывая за соседским ребёнком. Имел право разочек убежать от дела, для баланса Вселенной. Он забрёл на построенную на поляне детскую площадку. Такая нелепая и забытая — деревенские дети либо ещё малы, чтобы на ней гулять, либо уже слишком «взрослые». А от площадки-то одно название: ржавые качели, которые «шагали» при каждом качке и протяжно скрипели чуть ли не до крови в ушах; облезлая горка, поверхность которой нагревалась до такой температуры, что на ней можно пожарить яичницу; и песочница, с грязью и палками вместо песка. Веселись — не хочу. Чонвон, вообще-то, был из тех, кто не хочет, но даже здесь торчать было лучше, чем выслушивать мамины приказы. Он бесцельно шаркал тапками, поднимая пыль. По привычке бросил взгляд на всегда пустующие качели — и замер. На них сидел незнакомый мальчик. В джинсовых шортах чуть выше колена и футболке с английской надписью, вероятно, купленной в городе — в деревни и даже сёла такие не возят. Чонвон старался не засыпать на уроках иностранного языка, но буквы в слово сложить не смог. Незнакомец выглядел подавленным, даже в гроб краше кладут: опустив голову, мальчик медленно раскачивался на качелях, вычерчивая носками сандалий две полосы на песке. Похоже, торчал тут с самого утра — всё истоптано. Бледный, болезненный на вид и очень хрупкий, субтильный. Таких в здешних краях не бывает. Чонвон насторожился, продолжая разглядывать чужака на своей территории, но любопытство победило. — Привет, — пискнул он, тут же стараясь принять более уверенный вид. Мальчик не поднял головы, всё так же отстранённо рассматривая песок под ногами, ещё больше нахохлился. Пришлось прикрикнуть, обращая на себя внимание: — Эй, я Чонвон. А ты? Незнакомец вздрогнул, пришёл в себя, будто до этого пребывал где-то в другом мире. Медленно поднял свои глаза с лопнувшими капиллярами, а под ними круги. Взгляд такой поникший и тусклый, как у собаки, которая не боится человека, но уже не верит в благожелательность. — Привет, Чонвон, — просипел мальчик, тут же откашливаясь. Хрипотца сменилась тоненьким, высоким голосом, почти как у самого Чонвона, кажется, даже выше. — Я Ким Сону. — Ким Сону? — Чонвон вытаращил свои чёрные, как уголёк, глазки-бусинки и задумчиво надул нижнюю губу: перебирал в голове Кимов, но никого не припомнил. — Я тебя здесь раньше не видел. Чей ты? — Ничей, — обиженно буркнул Сону, но потом всё же добавил: — Мамы и папы. Отправили меня сюда, а я хочу домой! Чонвон потерялся, сбившись с толку, но тут же стал думать над решением проблемы: — Домой? А где твой дом? Давай, я тебя провожу. Доведу до моста, ты потерялся? С левого берега? Ответ сразил его на повал: — Я живу в Сеуле. — В Сеуле! — восхитился Чонвон, аж присев на траву возле качелей. Та была покрыта росой, поэтому светлые шорты намокли сразу же, но этот казус не стоил ни секунды внимания. Чонвон не мог уложить в голове понимание, что этот мальчик — настолько далёкий странник. — Правда? Столичный! И как тебя к нам занесло? Сону нахмурил брови, вытянул губы в тонкую полоску, но постарался говорить так же ровно и тихо. — Родители отправили к бабке с дедом. Пак Суджин и Пак Минсу. В голове Чонвона тут же вспыхнули лица названных людей. Бабушку Сону он знал с самого детства, как только его отдали в детский сад, однако понятия не имел, что у воспитательницы есть внук. Семья Пак жила неподалёку от унылой заброшенной площадки, имела огромный огород на зависть многим соседям и собственную баньку, в которую Чонвона даже пару раз водили, давным-давно. — Ого, твоя бабушка была моей воспитательницей в садике. Пак Суджин. Ну надо же. Здорово! А сколько тебе лет? Сону не разделил восторга, только повёл плечами при упоминании бабушки, и с таким же пустым лицом ответил: — Одиннадцать, а тебе? Чонвон же с каждой секундой загорался ярче, вскочив с травы и начав носиться вокруг качелей, наматывая радостные круги, взмахнул руками. — И мне! Ухты, я думал, ты старше! Ты какой-то… другой. Видно, что не отсюда. Сону фыркнул, сдувая надоедливую чёлку с глаз, но не обиделся, ведь Чонвон смотрел на него так открыто, наивно и без капли насмешки. Не оценивал одежду, как в городе, не спрашивал про количество комнат в квартире. Чонвон просто не мог нарадоваться тому, что вот так внезапно у него на горизонте нарисовался новый друг. Сону представлял собой воплощение всех стереотипов о городских: худенький, как тростинка, белокожий (ведь в городе все сидят запертые в своих бетонных коробках, солнца не видят), стеснительный и немногословный. Чонвона с детства настраивали на неприязнь к таким личностям, а улыбка отчего-то не покидала лицо. Сону казался ему очень милым, не таким, как знакомые ровесники. Они разговорились — вернее, говорил в основном Чонвон, рассказывая все последние новости местных краёв. — На мелководье сейчас много мальков! Соседский мальчик, Хёнджун, называет их «рыбята». А ещё, представляешь, у тёти отелилась корова. Я всё жду, когда у них ощенится собака — очень хочу щеночка. У меня уже есть кошка, ходит везде следом, почему-то только за мной. Мама говорит, что она моя нянька, но мне уже двенадцать скоро. Глупая, не понимает. Щас, наверное, полевых мышей ловит. Принесла мне как-то прямо в кровать! Потом целый день её домой не пускал… Сону слушал сбивчивый рассказ, не вставляя ни слова. От простоты повествования у него светлело лицо, и, наверное, тоска внутри рассасывалась. Чонвона извиняло долгое одиночество: нужда выговориться накопилась в неизмеримых объёмах. Он рассказал про свои успехи в учёбе, воодушевление и сладкую взволнованность перед средней школой. Задавал вопросы, но не давал собеседнику ответить, тут же меняя тему и уже смеясь о чём-то другом. — А тебя тоже выгоняют на целый день? — спросил вдруг Сону, отводя глаза, что снова налились печальной задумчивостью. Чонвон оторопел, нахмурив брови. — Меня? — переспросил, всё ещё не понимая, о чём речь, и получил в ответ молчаливый кивок. — Нет, я сам хожу гулять. А что? Сону замолчал, терзая нижнюю губу зубами. Очевидно, ему было стыдно в чём-то признаваться, но обида душила так сильно, что сдержаться он тоже не смог: — Меня бабушка бьёт по затылку по любому поводу, а дед выгоняет в девять утра на улицу. Запускают только на обед, и то, не всегда. Разрешают мне вернуться в дом, только когда пора в баню и спать. Кормят невкусно и мало, оставляют без ужина. Обзываются и обижают меня, мне тут очень плохо, я хочу домой! Глаза Чонвона чуть из орбит не выкатились, когда Сону, переводя дух, замолк. — Чего? Как это? За что они так с тобой? — Мама и папа отправили меня сюда за плохое поведение, а я не хотел! — стал объяснять Сону, и его голос зазвучал ещё выше от накала эмоций. — Мне здесь не нравится! Бабушка жестокая, вечно гонит на улицу, говорит, что я приехал, чтобы гулять, поэтому нельзя дома сидеть. Даже на минуточку не пускает! А дед только орёт… Чонвон проморгался, анализируя услышанное, как вдруг в голову пришёл логичный вопрос: — А когда тебя заберут? — Никогда! — бросил Сону с придыханием, утирая такие неуместные для его лет слёзы. — Папа сказал, что меня привезли сюда навсегда. Я плохой сын и должен жить в этой деревне. Сону плакать не собирался: тут же поспешил размазать по щекам влагу и прийти в себя, смотрел на небо, а его ноздри быстро-быстро расширялись и сужались — хотел собраться с силами и не выглядеть размазнёй в чужих глазах. Чонвон задумался и тоже поник, проникаясь эмоциями нового знакомого. Тёплая улыбка угасла. Действительно грустно, ведь из этого захолустья не выбраться и при огромном желании: расписание автобусов известно только взрослым, поскольку вывеска с рейсами на остановке выцвела до нечитаемости. Да и билеты на поезд дорогие. Чонвон вдруг вспомнил, «чей» Сону, и по-настоящему опешил, ведь знал его бабушку чуть ли не с первого дня жизни: строгая женщина, могла побраниться, подбоченясь, даже в угол поставить и дать нагоняй, но, чтобы морить голодом и выгонять на улицу… — Не может быть, — ахнул Чонвон, заглядывая в лицо Сону, не мог поверить. — Тётя Суджин же не злая, за что она так с тобой? — Можешь мне не верить, но это правда, — пробурчал он, опустив глаза, что на солнце переливались медовым блеском. Чонвон смотрел в холодно-белое, как из воска, лицо напротив, покрытое слегка заметным алым румянцем, и верил. Почему-то верил, хоть и знал его бабушку с пелёнок, а самого Сону от силы десять минут. — Страсти какие! Слушай, Сону… раз уж теперь мы друзья, я буду тебе помогать! Не грусти. Если твои родители… — он чуть не напомнил мальчику о том, что его бросили, и захотел выразиться помягче: — … так поступили, значит, надо освоиться. Я всё тебе покажу, будем дружить. Сону, судя по его недоброжелательному выражению лица, особой тягой к познанию деревни не горел, но и оставаться один тоже не хотел. С того дня Чонвон стал спасителем для городского мальчишки. Приходил на площадку с самого утра, и его шорты спадали с бёдер из-за переполненных печеньем карманов. Сону сначала отказывался из вежливости, а потом быстренько уяснил, что голод — не тётка. Стал есть всё, что предлагали. Чонвон бережно заворачивал в салфетку любую еду, которую только мог стащить со стола, и не признавался другу, что иногда приносил свой собственный завтрак, оставаясь голодным. Желудок недовольно урчал, зато сердце обливалось теплом. Сам он в любой момент мог забежать домой, бабушка только рада лишний раз его покормить, а Сону страдает, ему нужнее. Чонвон показал окрестности: песчаные дороги, по которым изредка ездили машины, больше похожие на сарай на колёсах; сосновую рощу, рисовые поля, продуктовый и стройхоз магазины, детский сад, школу, мост между берегами. Сону узнал, что в деревнях тоже ходят в местный «супермаркет» за покупками, просто выбор меньше, бренды еды неизвестные, со смешными названиями, а за кассой сидит чья-то мать, конечно же, знакомая Чонвону. Она могла спокойно отпустить продукты в долг, записав фамилию и сумму в бумажный журнал. Сону воспринял такую простоту с особым недоумением и под чужой смешок удивлённо смотрел на добрую женщину. Рассказал Чонвон и то, что летом купальный сезон открывается после первой грозы, ведь, если верить взрослым, от удара молнии вода на несколько секунд становится горячей, как топлёное молоко. Чонвон не имел опыта, но хотел верить старшим. Сону удивлялся всему услышанному, как маленький. Переспрашивал и уточнял, просил рассказать подробнее. А Чонвон не понимал, как можно не знать настолько обыденных вещей, но не мог сдержать счастливую улыбку — вот и нашёлся человек, которому интересно его слушать. Сону ведь поначалу осторожничал, смотрел на нового друга искоса, с недоверием и даже опаской, но, слушая бесконечные потоки рассказов обо всём на свете, расслабился. Чонвон был одним из тех собеседников, с которыми неловкость создать не получится, даже если очень захотеть: темы обсуждения не кончались, а перескакивали, размеренно сменяя друг друга. Диалог не имел конца и края. Затравленный взгляд Сону уступил место заинтересованному и насмешливому, а сгоревшие на солнце плечи уже стали облезать. Чонвону нравилось наблюдать, как шаг нового друга становится резвее, в диалог вклиниваются шуточки с его стороны, а сам он всё меньше походит на городского, загорая и весело смеясь. Рисовые поля возвышались «ступеньками» к вершинам гор, тянулись к самому небу. Залитые водой, они отражали облака, а ветер разгонял по зеркальной поверхности рябь, и казалось, что природа дышит. Над головами мальчиков трещали стрекозы, которых соседские дети пытались поймать в сачок. А полевых цветов было столько, что Сону потерял дар речи. Чонвон с гордым видом смог назвать каждый, будь то космея, горец, лилейник или колокольчики. Деревню обрамляли леса: сосны росли повсюду, Сону никогда не видел настолько густой растительности на местности и мило разевал рот в удивлении. Привык видеть бетонные скверы в городе, где деревьев раз, два и обчёлся. Сону признался, что поначалу ему было тяжело дышать здешним воздухом — слишком чистый и густой, его свежестью легко захлебнуться. Заселённая часть занимала крошечную площадь, из-за чего казалось, что сама деревня размером со спичечный коробок, а леса и поля простирались необъятные. Бесконечная линия деревьев тянулась до самого горизонта, солнце пряталось в соснах. Жизнь в этих краях протекала тихая: изредка лаяли ленивые собаки, старики в основном бормотали что-то себе под нос, сидя на скамейках у дома, а детей почти никогда и не было видно. — Там, — Чонвон указал коротеньким пальчиком на прогнивший деревянный дом, стоявший чуть поодаль от остальных, — живёт семья Мин. У них семеро детей, и их папа часто уходит в «запой», как говорят взрослые, бросает работу. Сону перевёл взгляд на просевшую, чёрную от времени развалину и ахнул. Городским детям в принципе было сложно понять, как жить в глуши, а настолько пугающие условия совсем сбивали с толку. — Ого, — выдохнул он сочувственно. — Тяжело им, наверное. Чонвон кивнул и продолжил нагонять жуть. Почему-то ему хотелось впечатлять Сону, видеть его эмоции и нравиться ему, быть интересным. — Да. Дети почти никогда не жалуются и ничего не просят, но мама говорит мне угощать их, иногда даже в гости звать. Они же не виноваты, что родились в такой семье. Наконец зашагали вперёд, подальше от мрачной постройки. Сону, похоже, не приносило удовольствия размышлять о печальном, он тут же постарался перевести тему: — И правда. Ну, зато у тебя семь друзей есть. Вы с ними близки? — Они мне не друзья, мы не гуляем вместе, — пренебрежительно бросил Чонвон, мотая головой. — А где твои друзья? Познакомь меня с ними, — настоятельно попросил Сону, и пришлось пролить свет на своё одиночество. — У меня нет друзей, — хмыкнул Чонвон, не глядя в глаза, и пнул сухую веточку под ногами. — Все подростки живут на левом берегу, и общаемся мы только в школе. Я дружил с Чонсоном, но мы стали часто ссориться и сейчас не близки. Он общается с компашкой, где мне не рады. — Вот как? — Сону посмотрел на него удивлённо и печально, забыв о своём собственном горе. — И как ты тут жил до меня? — Ужасно! — поддержал эту меланхолию Чонвон, хватаясь за голову. — Как я рад, что теперь у меня есть ты! Мы с тобой ещё многое успеем, я всё покажу, — пообещал он, а затем добавил от самого сердца: — Я ждал тебя, наверное, всю жизнь.

°‧ 𓆝 𓆟 𓆞 ·｡

Вдвоём они гуляли целыми днями напролёт. В семье Чонвона это вызвало всеобщее удивление, ведь тот обычно сидел в комнате и рисовал, прячась от солнца, а теперь его домой волоком не получалось затащить. Однако никто не возражал против такого расклада: Чонвон слишком рано взял в привычку печально вздыхать и сидеть часами у окна, смотря в никуда. Взрослые понимали, что ему до невозможности одиноко в деревне. Уповали лишь на то, что мальчик подрастёт и поступит в ближайший город, где найдёт друзей. А пока приходилось мириться с текущими условиями. Теперь же Чонвону стало легче дышать — у него появился настоящий друг, так ещё и ровесник. Он научил Сону копать червей в компостной куче за сараем. Тот смешно морщился, когда Чонвон собирал склизкую, извивающуюся приманку голыми руками. И почему-то это не раздражало, не злило — наоборот, на Сону хотелось смотреть. Чонвон только и делал, что ловил каждый его взгляд и терпеливо обучал нового друга всему, что умел сам. Сложив червей в консервную банку, они шли на речку, к старому деревянному пирсу. Трёхцветная кошка Чонвона ходила за ними по пятам, ласкаясь о ноги и мурча. Удочку делили одну на двоих, поскольку отец мальчика не разрешал трогать свои драгоценные снасти. Чонвон обожал рыбачить, но любезно позволял руководить процессом Сону, объясняя, что и как надо делать, когда дёргать, как отцеплять. После ввода в курс дела они просто молчали, ожидая улов — одна только кошка перебирала рядом лапками и жалобно мяукала. Чонвон смеялся до слёз, когда Сону не мог снять пойманную рыбёшку с крючка. Он начинал носиться из стороны в сторону, размахивая рыбиной так сильно, что леска была в секунде от того, чтобы застрять в ветвях сосен. Кричал, визжал и морщился под заливистый хохот. — Она живая! Я ей рот порву! Вон-а, мне страшно, сними её! — вопил он, тыча болтающейся в воздухе рыбой Чонвону чуть ли не в лицо. — Ты что! Сейчас упустим! Дай. Еле как ухватив скользкое тельце, Чонвон аккуратно доставал крючок. Сону щурился, щерился, жмурил глаза и чуть ли не хныкал от участи смотреть, как рыба дёргается, когда остриё ранит ей рот. Они гордо любовались пескарём, размером с ладошку, и тут же скармливали его пушистой спутнице. Прознал бы об их занятии дедушка Чонвона — руки бы поотрывал за ловлю «недорослей». Таких следовало отпускать, ведь «с мальков толку нет». Однако кошке, как и мальчикам, было всё равно на размер: она брала рыбку в зубы и убегала, оставляя своих подопечных наедине, пока не покончит с обедом. Иногда хватала ещё не снятую с удочки, и Сону бежал за ней вприпрыжку под звонкий смех. Чонвон не всегда веселился, иногда и поворчать мог: — Сону, держи крючок в руках! Ты мне глаза сейчас достанешь, — брюзжал он, когда Сону болтал леской в воздухе. Крючок опасно пролетал прямо у глаз, так и норовил впиться, больно поцарапать. Тут же летели извинения и обещания больше так не делать. Сону и червяков трогать не желал, всю «грязную» работу делал Чонвон. Он был не против, его очень умиляло то, что друг боялся всего живого, забавно брезговал. Такое не каждый день увидишь, в деревне себя так не ведут. Через силу заставлял Сону смотреть на то, как насаживать извивающегося червя на крючок, но стоило впечатлительным глазам заметить, как из проткнутой наживки выделяется что-то белое, а сам червь дёргается, вопли возобновлялись. Никакие аргументы вроде «Запомни, чтобы в будущем самому всё делать» не прокатывали. — Так верещишь, как будто тебя на крюк натягивают, — фыркнул и закатил глаза Чонвон, покончив с наживкой. Сону, немного успокоившись и перестав кривиться, стал оправдываться: — Ты бесчувственный, а я эмпат! Мне тяжело смотреть на мучения живых существ. — Черви не чувствуют боли, — зевнул тот, закидывая леску подальше в воду. — Ты биологию, что ли, прогуливал? — Откуда нам знать? — Сону не сдавался, спорил до талого, даже когда понимал, что не прав. — Откатишься назад в цикле сансары, переродишься червём в следующей жизни, тогда поговорим. Чонвон прыснул и тут же подколол в ответ: — А ты переродишься цикадой, только и можешь, что горланить!

°‧ 𓆝 𓆟 𓆞 ·｡

Когда неожиданно начинался дождь — а летние дожди в Хансу внезапные и яростные — Сону всё так же не пускали домой. — Не сахарный, не растаешь, — кричала бабушка, стряпая котлеты на кухне. — Гуляй! Тебя зачем сюда отправили? Освежайся. Сону оставалось только сесть на ржавые качели и промокнуть до нитки, но Чонвон хватал его за руку и тянул за собой в бег, крича: — Я был лучшего мнения о твоей бабушке! Бежим, Сону-я! Дом Чонвона был стареньким, не самым просторным, но очень уютным: пол застилали плетёные ковры, стены прятались под детскими рисунками, картинами и гравюрами, а кошка тут же выбегала на веранду встречать гостей, как щенок. Она вообще была приставучая и навязчивая, любила Чонвона безумно, хвостиком за ним плелась хоть на край света, а тот мечтал о собаке, легонько отпинывая её от себя. У семьи Ян всегда пахло кимчи, молоком и тушёным мясом: всё-таки, держали скот, что было и заработком, и частью рациона. Мама Чонвона, невысокая хрупкая женщина с морщинами под глазами, покачала головой, стоило ей увидеть промокших мальчишек. Велела им переодеться, а после усадила за стол. Никто никогда не спрашивал, почему Сону не идёт домой. Он просто представился, рассказал о себе, Сеуле и их с Чонвоном дружбе — взрослым этого было более чем достаточно. Бабушка налила детям горячего бульона и дала по чашке риса. Сону привык есть еду пожирнее, со специями, хорошо прожаренную, особенно любил сидеть с мамой и папой в ресторане, изучая меню. Но эта чашка риса казалась ему вкуснее любого куска мяса. Он ел вместе с Чонвоном, улыбаясь, и чувствовал себя частью чего-то очень важного. Осознание того, что чужая семья принимает его как родного, согревало изнутри. Без них Сону, наверное, совсем бы пропал. Как и Чонвон без него. Мальчики переместились в комнату и расположились на разноцветном ковре, стали играть в «Дурака». Прятали друг от друга карты, становясь соперниками, а кошка лапкой поддевала общую колоду, жульничала, за что хозяин отправил её за дверь. Чонвон всегда выигрывал и после третьей партии стал поддаваться, чтобы не расстраивать друга: не переводил и не подкидывал карты, подсказывал, когда это может сделать Сону, одним словом, приближал того к победе всеми способами. Искорка улыбки на чужих пухлых губах его очень трогала, он проникался чувствами друга и хотел делать его счастливым, насколько мог. Дождь барабанил по стёклам, а посередине комнаты стояла кастрюля, ловила капли сверху — крыша подтекала. Чонвон показывал Сону свои рисунки, гордо задирал подбородок, слушая похвалу. Они вместе читали по ролям комиксы, привезённые дядей из Пусана. Чонвон хихикал, потешался над сеульским произношением, одновременно с этим считая его притягательным.

°‧ 𓆝 𓆟 𓆞 ·｡

Ещё одним камнем преткновения в общении со сверстниками была любовь к детям. Подростки фыркали и закатывали глаза, качали головой, когда Чонвон возился с самыми маленькими жителями деревни, которые ещё толком не умели ни говорить, ни на ногах ровно держаться. Он не сюсюкался и не был няней в привычном понимании — просто ладил с детьми на интуитивном, естественном уровне. Деревенские женщины прозвали это даром и без зазрения совести пользовались. А Чонвону было несложно забрать ребёнка с одного берега и перевести на другой, передать тётям, дядям, бабушкам или довести в сад. Дети могли начать проказничать и хулиганить, но под его суровым взглядом становились послушнее и тише. Чонвон разрешал дурачиться, кататься у него на плечах и иногда произносить плохие слова, но роли расставлял умело и не допускал неуважения в сторону старших. Любил он и с коляской прогуливаться, иногда напевал песни своим тоненьким мальчишеским голоском, наматывал сотни кругов по окрестностям, баюкая младенцев. В такие моменты даже радовался, что живёт на «пустынном» берегу, иначе смех ровесников вновь испортил бы ему настроение. Большая часть карманных денег растрачивалась на мороженое и конфеты: Чонвон покупал сладости не для себя, а для младших. Продавщица, считая сдачу, качала головой и вздыхала, мол, всё на других тратишь, нет бы себя порадовать. Тогда он хмурился и бурчал, что уже взрослый, а маленьким хочется чего-то вкусного. Иногда Чонвон грустил, что у него нет младшего брата или сестры. Он бы быстро взялся за их воспитание, отвёл бы на рыбалку, взял в импровизированный поход, в лес, на речку, привил бы вкус к комиксам и мультфильмам, музыке. Это приятно — быть нужным всегда, а не только тогда, когда не с кем оставить чьё-то чадо. Тихая мечта о младших жила у него в сердце, рядом с мечтой о собаке. В очередной раз отгоняя надоедливую мурчащую кошку ногой и ведя за руку чьего-то ребёнка, Чонвон обещал себе, что однажды научится радоваться тому, что имеет. Уже делал первые шаги к цели, каждый день улыбаясь новому другу, который теперь разбавлял его однотипные и бывшие печальными будни. Сону, кстати, всего этого понять не мог. Смотрел на Чонвона, когда тот снова вёл за руку соседского ребёнка, и сводил брови к переносице непонимающе. — Вон-а, зачем оно нам с собой? — раздражённо ворчал он, кидая косые взгляды на шедшего рядом мальчика, который что-то пел и рассказывал сам себе под нос. Чонвон взглянул на Сону с немым упрёком. — Не оно, а Хёнджун, — поправил тот, крепче сжимая ладошку мальчика. — Доведём до моста, просто его маме удобнее забрать его оттуда. Одному же опасно идти через высокую траву, от змей отбиться не сможет. — А мы прям отобьёмся… — скептически протянул Сону, страдая так, будто детей вешали на него, а не на друга. В траве стрекотали кузнечики и жужжали шмели. Все шли спокойно, кроме Сону, которого вечно кусают, пугают и пытают насекомые. Он успел пару раз поднять панику, заслышав шипение змей, но деревенских детей такое мало впечатляет. Огляделись по сторонам — никого нет — пошли дальше. — Отобьёмся, — не разделил уныния Чонвон, раздвигая руками заросли, чтобы ребёнок спокойно прошёл следом. — Чуть-чуть осталось, почти уже пришли. Сону шёл третьим, позади мальчика. Смахнул с его плеча какого-то жучка и продолжил докучать, повышая голос, чтобы слова долетели до впереди идущего Чонвона. — И чего ты возишься с этими детьми? — А почему бы и не повозиться? — он повернул голову вбок, чтобы Сону тоже его слышал. — Они же маленькие. Продолжали обсуждать детей, будто Хёнджун был глухим. Хотя мальчику и правда было без разницы, о чём говорят старшие, он их словно не слышал, забавляясь подобранными палками, разыгрывал между ними сценку, что-то лепетал. — Именно! Вечно орут, капризничают, что-то хватают, не слушаются… — Ты же тоже был таким, и я был, — продолжил Чонвон, когда до моста было уже рукой подать и дебри остались позади. Вспомнил, как за ним точно так же следил старший ребёнок из соседской семьи, и на губах расплылась тёплая улыбка. — Повзрослеют, поумнеют, а пока маленькие такие хорошенькие! Разве тебе не мило? Сону только поморщился: — Ни капли не мило. Никогда не пойму. — У тебя нет младших, вот и не понимаешь. — Есть! — возразил он, счастливый оттого, что наконец имеет весомый аргумент. — У меня есть младший брат, Юбин. Вообще не подарок, я тебе скажу! Вечно лезет в мои вещи без спроса, ябедничает родителям, если я вздохну как-то не так, а ещё он разбил мою коллекционную фигурку. Я полгода её выпрашивал, пошёл жаловаться маме, чтоб его наказали, а она сказала: «Иди собирай осколки, чтоб Юбин-и не поранился! И что, что разбил? Он же маленький». А ещё в эту глушь отправили только меня, о нём и речи не шло. Конечно, Юбин-и любимчик, он не может быть наказан. А я — запросто! — Он остался в Сеуле? — Чонвон пропустил мимо ушей все подробности, его волновало только разлука двух братьев. Сону не понял, зачем цепляться к стороннему, если речь вообще не о том, но подтвердил кивком. Тон Чонвона вдруг сменился, становясь тяжелее, в нём промелькнула глухая грусть: — Наверное, скучает по тебе. — Ага, белугой ревёт, — саркастично усмехнулся Сону и продолжил, удивлённый от того, что приходится объяснять очевидное: — Да он только рад в комнате жить один и не делиться со мной сладостями. Бесит. Бесит и раздражает. Чонвон промолчал, обдумывая эту внезапную для себя мысль: неужели можно иметь младшего брата и не радоваться? Его поражало, что Сону имел роскошь быть не единственным ребёнком в семье, а мечтал об обратном, говорил о родном человеке с неприязнью. — А ты бы хотел, чтобы его тоже сюда отправили? Сону задумался, будто даже и не знал, что лучше: проучить Юбина и заставить страдать наравне с собой или оставить в покое. Бабушка и дедушка относились к внуку с пренебрежением, мол, городской неженка, маменькин сынок приехал. В памяти тут же вспыхнули грубые руки, крики, упрёки. Лицо Сону помрачнело и посерьёзнело, Чонвону вдруг показалось, что друг на мгновение стал взрослее своих лет. Наверное, посчитал, что брату не место в подобных условиях, но признать свою безусловную любовь не мог: — Не знаю, — только и буркнул Сону. — Чего размышлять, если его всё равно сюда не отправят. Любимчик. Чонвон наконец понял, что друг не ненавидит своего брата, а, скорее, видит в нём соперника. Наверное, его родители и правда больше возились с младшим сыном. И теперь вся злость и обида выливалась во взгляде больших янтарных глаз, стоило Сону увидеть детей. Они маячили перед носом напоминанием о несправедливости. Сону просто физически не мог относиться к ним с таким же трепетом — вспоминал о своей боли. Чонвон не собирался менять ценности в голове друга. Ему хватало того, что Сону хмурится, дует губы, но смиренно волочится рядом, когда в очередной раз нужно проследить за чьим-то ребёнком. Не тыкает Чонвона, как котёнка мордочкой, в то, что тот возится с детьми, словно какая-то девочка, курица-наседка, не говорит обидных слов. Принимает таким, какой он есть. А Чонвону несложно примириться с чужой раздражительностью и брезгливостью к червям, грязи, нелюбовью к младшим.

°‧ 𓆝 𓆟 𓆞 ·｡

Летом в деревне невыносимая жара стояла даже ночами, и, чтобы отыскать заветную прохладу, ближе к вечеру мальчики уходили к речке, к своему любимому старому причалу, куда почти никто не совался. Темнело здесь тоже по-особенному. Если в городе переход между временем суток относительно гладкий, размеренный, то в деревне небо из голубого становилось сиреневым, а затем — бац! — и наступала чернильная темнота, в которой проступали звёзды. Цикады стрекотали так громко, что закладывало уши. Иногда доносился жуткий крик какой-то ночной птицы, похожий на человеческий. Мальчиков сначала передёргивало, но они быстро привыкли и стали хихикать после каждого нового возгласа. И только комары рушили загадочный ночной покой, нападали отчаянно, Сону чуть не заплакал от перевозбуждения, когда ему искусали все ноги. Он устал отбиваться и уже хотел взвыть от безысходности. Чонвон тогда окунул руку в холодную речную воду, смочил нежную кожу и подул, чтобы облегчить участь друга. — Бедненький, потерпи, — просил он, продолжая обдавать воспаления потоком прохладного дуновения, похлопывал ладошкой укусы, чтобы не чесались. И это работало, Сону постепенно расслаблялся, лицо больше не перекашивалось от негодования. — Почему тебя не кусают? — спросил он, когда Чонвон перестал дуть на кожу. — Мама говорит, у меня кровь невкусная. Комарам не нравится. Подуть ещё? Разговаривая без умолку, мальчики легли на скрипучую поверхность пирса, пахнущую водорослями и старой древесиной. Между досками зияли такие промежутки, что в щель могла провалиться ступня, что иногда и случалось. Чонвон только успевал доставать застрявшие ноги младших, в итоге строго-настрого запретил детям соваться сюда без присмотра. Смотрели на звёзды. Сону удивлялся: указывал пальцем в небо и пересчитывал небесные огни. — В Сеуле другое небо, — заявил он и стал соединять в воздухе звёзды, вырисовывал сложившиеся узоры. — У нас такого нет. Похоже, вся красота досталась вам. — Правда? — изумился Чонвон, вскинув брови. — Ого, я думал, звёзды видно отовсюду. Мне нравится любоваться ими вот так, вечером. Я что-то чувствую, когда смотрю на небо. — Что? — уточнил Сону. — Какой-то трепет внутри. Дедушка говорил мне, что у каждого человека на небе есть своя звезда, и, когда мы умираем, она падает с неба. Вон, видишь! — он встрепенулся и ткнул пальцем в направлении летящего огня. — Как сейчас упала. Кто-то умер. А мы можем загадать желание. — Это как-то некрасиво, — усмехнулся Сону, даже не повернув головы к собеседнику. — Кто-то мучается, а мы желание загадываем. Чонвон хохотнул двусмысленно, не оппонируя, и только ухмыльнулся: — Раз упала, значит, уже не мучается. Я загадал. А ты? — Я тоже. Хочу, чтобы меня… — Тс-с-с! — шикнул Чонвон, пихая рядом лежащего Сону в плечо. — Не говори вслух, а то не сбудется. Совсем стемнело, уже следовало возвращаться домой. Комары ещё пуще стали пищать у ушей, мальчики просто хлопали друг друга по ногам, когда видели насекомых на коже. Пострашнее были оводы. От их укусов оставались круглые раны, приходилось прикладывать листик, чтобы те перестали кровоточить. Чонвон признался, что раньше пугал младших, говоря, что это не укус, а след от пули или затушенной сигареты. Сону изогнул бровь в молчаливом укоре, мол, вот ты какой, не такой уж белый и пушистый. Несмотря на яростную атаку насекомых, они не отрывались от неба, изучая его просторы. Чонвон рассказывал про созвездия и иногда завирался, придумывая на ходу названия, а Сону слушал с раскрытым ртом, внимая каждому слову, и действительно старался отыскать всё это на небе, беспрекословно верил. В воздухе пахло свежестью и камышами, росшими у берега, хотя те вроде не должны пахнуть. Чонвон повернул голову и долго смотрел на профиль Сону, изучал плавный изгиб носа, кончик которого смешно дёргался, когда мальчик говорил; пухлые, чуть приоткрытые губы, пушистые ресницы. Он продолжал высматривать что-то в небе, как вдруг ощутил на себе взгляд и спросил, не поворачиваясь: — Ты чего? — Ой! Ничего. Просто ты очень милый, — промурлыкал Чонвон и перевернулся на живот, опираясь на локоть, чтобы лучше видеть лицо друга. Сону только фыркнул и наконец встретился с ним взглядом: — Да ладно тебе. Скажешь ещё… — А вот и скажу! — не отставал Чонвон. — Я у мамы в журнале видел певцов, они с макияжем кажутся такими милыми, а ты такой же и без него. Тебя бы в журнал. Сону перекатился на бок, и Чонвон последовал его примеру — теперь лежали друг напротив друга. Доски пирса едва слышно скрипнули под ними, предупреждая, чтобы мальчики особо не ворочались. Чонвон не видел себя со стороны и не мог знать, что в его зрачках сейчас отражались мириады звёзд, весь небосвод сосредоточился в тёмных радужках. Не мог знать и потому, что утопал в глубине глаз напротив. Смотрел так пристально, вглядываясь в каждый поочерёдно, не знал, какой выбрать. Сону смущённо опустил взгляд, наверное, не понимал, что так долго можно рассматривать в простых мальчишеских глазах. Чонвон тоже не знал, но растолковать себе значение и смысл своих чувств решил как-нибудь в другой раз. Он протянул руку и невесомо коснулся подушечкой большого пальца родинки Сону, той, что была с краю губы. — Знаешь, у моей мамы есть подруга, — тихо сказал Чонвон, привлекая любопытный взгляд, — тётя Джиюн. Они всегда, когда встречаются, целуются вот сюда, — он легонько коснулся губ Сону, чуть приоткрывая их. — Однажды я спросил её, почему, а она сказала, что очень любит подругу и что через поцелуй это хорошо передаётся. Сону молчал, теперь глядя прямо на губы Чонвона — такие же пухлые, влажные, чуть поблёскивающие в лунном свете, они казались очень мягкими, как зефир. Мальчики впервые лежали настолько близко друг к другу, и Сону смог различить едва уловимый запах молока и сена. Так пах Чонвон. По-домашнему и по-родному, хоть и в городе таких ароматов он не встречал. От умилённого взгляда пересохло в горле, но Сону не стал отводить глаз, упрямо выдерживая странные, почти интимные гляделки. — Хочешь… я тоже передам тебе свою любовь? — спросил Чонвон полуголосом. — Ты же мой друг, очень хороший, я люблю тебя. Сону кивнул, его лицо осталось серьёзным, только выражение казалось взволнованным — похоже, он тоже никогда ни с кем не целовался. Чонвон чуть подался вперёд, их холодные носы забавно столкнулись, они хихикнули, но никто не отодвинулся. Сону закрыл глаза, и Чонвон тоже прикрыл их машинально. Губы наконец встретились, и это было не похоже ни на что. Сердце Чонвона упало куда-то в желудок, а по спине пробежали мурашки, причём, приятные, по-хорошему будоражащие. Они замерли не несколько секунд, Чонвон вжимался своими влажными губами в сухие губы Сону и чувствовал, как в груди распускается цветок, семечко которого зародилось в первый день их дружбы. Обоим было удивительно и немного страшно, но настолько же любопытно. Чонвон аккуратно коснулся ладонью щеки Сону, оторвался от его губ, чтобы приложиться к ним ещё раз, с громким чмоком, и наконец отстраниться. В глазах Сону загорелся задорный огонёк чего-то незнакомого, в их черноте Чонвон хорошо видел свои собственные — круглые, блестящие, как у кошки, которая смотрела на что-то удивительное. — Ну что? Ты почувствовал мою любовь? — прошептал Чонвон, довольно улыбаясь. — Кажется, да, — очень серьёзно ответил Сону, прижимая руку к животу. — У меня здесь, словно… — Рой бабочек, — закончил за него Чонвон. — Точно! Так странно… и приятно. Губы Чонвона растянулись в такой тёплой улыбке, что на левой щеке проявилась ямочка. Они снова легли на спину, позабыв о том, что собирались домой. Сону нашёл руку Чонвона и переплёл их пальцы, крепко сжимая его ладонь своей. В траве стрекотали всевозможные насекомые, а где-то далеко залилась лаем соседская собака. Теперь они смотрели на небо и чувствовали себя неотъемлемой, значимой частью огромной Вселенной. Звёзды висели так низко, что, казалось, их можно достать руками, только бы не обжечься. Чонвону стало интересно: холодные они или горячие. Он глупо вытянул руку, попытавшись схватить хоть один маленький небесный огонёк, но рассёк воздух. Сону хохотнул: — Звезду достать хотел? — Ага, — хмыкнул Чонвон и попробовал ещё раз. — Но они дальше, чем кажется. — Вон-а… — вдруг протянул Сону жалобным, просящим тоном. — А? — А давай мы теперь всегда так будем… передавать друг другу чувства, — Чонвон молчал, и Сону, глотая несвойственную их дружбе неловкость, пояснил: — Мне было очень хорошо внутри, когда ты меня поцеловал. Тот подумал немного, а затем кивнул: — Давай. Мне тоже понравилось. — Ура! — обрадовался Сону, стискивая его ладонь крепче. Они продолжали лежать под открытым небом, даже не зная, что мама Чонвона сходит с ума, разыскивая сына по деревне среди ночи. Не знали они, что космос очень мало изучен и все рассказанные друг другу истории — не больше, чем выдумка. А ещё не осознавали, что то, что они делали, во взрослом мире называется поцелуем. Что это не просто лёгкое касание губ понравившегося человека, а нечто более интимное, подчинённое куче разных запретов и правил. Для них обоих поцелуй был не серьёзнее совместной рыбалки или рисования картинок дома у Чонвона, когда шёл дождь. Просто ещё одно проявление привязанности, способ быть рядом и чувствовать внутреннее тепло. Такой трактовки им хватало с головой. С той ночи они стали часто целоваться — в щёчку, лоб, нос, макушку. Иногда, если никто не видел, в губы. Сначала быстро, а затем медленнее, растягивая это самое внутреннее тепло, насыщаясь друг другом, но не переходя границы приличного. Чонвон иногда высовывал язык, приоткрывая рот, но Сону сразу же отстранялся, карикатурно морщился и плевался. Оба смеялись и потом ещё долго шутили над тем случаем.

°‧ 𓆝 𓆟 𓆞 ·｡

Каждое утро Чонвон бежал на площадку, но ни разу не пришёл с пустыми руками. Помимо карманов, набитых печеньем или хлебом, в его маленьких ладошках умещались две половинки яблока. В саду его семьи росла кривая, старенькая яблоня, которая каждый сезон радовала спелыми плодами. Чонвон, выбежав утром на улицу, срывал яблоко, до которого мог дотянуться или поднимал с земли, чтобы отнести маме. — Что-то ты аж яблоки есть стал, из-за мальца этого своего, небось? — вопрошала она чуть хриплым голосом спросонья. — Ага! — активно кивал Чонвон в нетерпении, переминаясь с ноги на ногу, энергия плескалась через край. — Нам с Сону весело есть их вместе. — И гулять стал, мы с папой всё нарадоваться не можем, в человека превращаешься, — одобрительно протянула мама, протирая тряпкой большой нож с деревянной ручкой. Наконец разрезала яблоко, вручая сыну две зеленоватые половинки с розовыми боками. — Твой Сону очень хорошо на тебя влияет. Когда он уезжает? Чонвон только махнул рукой и поспешил заверить: — Он сказал, его сюда навсегда отправили, на перевоспитание. Так что не уедет. Мама только неоднозначно покачала головой со скептическим выражением лица, но задерживать сына не стала. Получив свои половинки, Чонвон пустился в бег, поднимая пыль по всей деревне. Искать Сону не приходилось — его одинокая фигура маячила перед глазами, стоило только выйти на тропинку к детской площадке. Он всегда охотно принимал яблоко и хрустел им, слегка морщась от кислоты. Плод был небольшим, но таким зрелым, что сок стекал по подбородку. — Здесь яблоки вкуснее, чем в Сеуле, — расслышал Чонвон сквозь громкое хрумканье и поспешил поддакнуть с таким же набитым ртом. — Конечно. Бабушка говорит, что вы в городах всё химозное едите, с химикатами. Здесь настоящие яблоки, а не суррогаты, — выдал он заученную фразу, которую десять тысяч раз слышал в любом разговоре о городах. Повторил наизусть, хоть и не до конца понимал, что вообще такое химикаты и суррогаты. — У нас тоже есть хорошие фрукты и овощи, не надо, — закатил глаза Сону и уже мечтал о добавке, шлифуя зубами огрызок до самых косточек. — Ну-ну! Их ждало ещё множество неизведанного и весёлого. Неизведанного, конечно, только для Сону, но и Чонвон не припомнил бы, когда последний раз гулял с кем-то. Их вылазки в какой-то степени были новы и для него самого, пусть он и знал в деревне каждый угол.

°‧ 𓆝 𓆟 𓆞 ·｡

В один день им взбрела в голову идея построить базу меж толстых ветвей старого дуба. Они и до этого на него залезали забавы ради, на «кто быстрее», а затем заметили, что сучья создают идеальный каркас, вышла бы ровная площадка. Сбегали на задний двор бабушки и дедушки Сону и за сараем отыскали целую гору старых досок с ржавыми гвоздями. — Ты когда-нибудь делал что-то подобное? — поинтересовался Чонвон, когда они, кряхтя и обливаясь потом, пытались затащить доски наверх, одну за другой. — Нет. Один раз пытался залезть на гараж возле школы, но безуспешно, — тяжело выдохнул Сону, берясь за следующую, пока друг укладывал предыдущую. — У нас будет своя база здесь! Только наша. Никого не пускай. — Да маленькие и не залезут сюда, можно не париться, — «… а из больших у меня никого, кроме тебя, нет», — продолжил про себя Чонвон, так и не сказав вслух. За одной доской уложили вторую, затем третью, а вот четвёртая перевесила, и мальчиков зашатало, они чуть вниз не полетели вслед за деревяшками. Чонвон успел схватить Сону за шиворот, а свободной рукой обнял ствол дерева. — Ты что! — крикнул он, смотря на упавшие вниз доски. Тест на прочность прошла лишь одна. — Чуть не убился. — Из-за тебя всё сломалось! — шутливо обвинил его Сону, вызывая лишь улыбку в ответ. После ещё нескольких неудачных попыток затащить будущий фундамент на дерево, мальчики ещё разок чуть не рухнули с высоты второго этажа и успокоились, слезли. В процессе бурной деятельности не заметили, как ноги разукрасили кровавые царапины, а на колени стало страшно смотреть и подавно. Кора дуба шершавая, можно считать, о наждачку тёрлись кожей. Ещё лучше оказались занозы на ладонях. Чонвон уселся на землю и стал обыденно выковыривать их из своих пальцев, иногда помогая себе зубами, как зверёк, а Сону шипел и корчился рядом. — Помочь тебе? — спросил Чонвон, улыбаясь, и, не дожидаясь ответа, принялся за руки друга. Постарался осторожно зацепить занозы ногтями, вытаскивая, провозился минут шесть. Старался дёргать осторожно, быстрым движением. Покончив с последней, он, усмехнувшись, подул на воспалённую кожу, как обычно делал младшим, и Сону расплылся в улыбке. — Спасибо, Вон-а… Я думал, придётся ампутировать руки, их столько было! — Точно, надо было ампутировать! В следующий раз обязательно, — подмигнул Чонвон. От оскала белых зубов и весёлого смеха Сону в груди зашевелилось что-то тёплое и приятное, незнакомое, но в то же время очень понятное и простое. — А пока пойдём к реке, промоем, чтоб не отвалились руки от какой-нибудь заразы. Базу так и не достроили. На следующее утро Сону встретил Чонвона с кислой миной и, не отвечая ни на какие вопросы, сказал, что с заднего двора они больше ничего брать без разрешения не будут. Пару раз в неделю мальчики штудировали клубничные грядки тёти Джихён. Чонвон от нечего делать показал Сону широкую щель в заборе, что ограждал её двор. Они успели выучить, когда старушка уходит на «тихий час», хорошенько пообедав. Тогда можно было протиснуться через штакетник и оккупировать чужой огород. Правда, иногда старуха вылетала из дома с лопатой, и бежать приходилось так быстро и далеко, что, казалось, ноги в узел завяжутся — Сону никогда раньше не нёсся со скоростью внедорожника. Благо, тётю Джихён мучила близорукость, да и мальчики были вёрткими — лиц не рассмотреть. Чонвон испытывал к своему приятелю самые нежные чувства, но и не подтрунивать тоже не мог. Как-то поймал толстенькую жабу у реки и бережно спрятал в ладошках, сложив их лодочкой. В голове тут же созрел план: попросил Сону закрыть глаза, чтобы потом показать «сюрприз». Жаба прыгнула ему прямо в лицо. Чонвон захохотал, а Сону заорал так, что не услышали, наверное, только в Сеуле. Отлетел на метр и стал носиться, размахивая руками в негодовании. Чонвон перестал смеяться, просто беззвучно содрогаясь, всё не мог успокоиться. Сбежались все, кто проходил мимо, чтобы наорать на шутника. Это только подливало масла в огонь, от смеха по щекам текли слёзы. А в особенно знойный день, когда уличный термометр пробил отметку в тридцать пять градусов, и к этому аду присоединилась повышенная влажность, мальчики ушли далеко от деревни. Чонвон обещал, что скоро они дойдут до соседнего поселения, а там есть карьер, где вода почти как на Мальдивах — прозрачная и ледяная. Правда, он ни разу там не был, но слышал, что долгий путь того стоит. Они шагали сбоку проезжей части, подгоняемые редкими машинами. Футболки сняли, натянув на голову: додумались двинуться в путь без кепок, а самое главное — без воды. Двадцать минут превратились в полтора часа, и Сону напугал Чонвона тем, что вдруг просто упал на колени, а затем и вовсе лёг ничком. — Чонвон… мне плохо, — пробубнил он, прикрыв глаза, ещё больше приводя своего друга в ужас. Под их ногами смешивался песок с влажной грязью, но Сону не было до этого никакого дела. Он упал коленями прямо в землю, о неё же оперев и ладони, запачкал всю одежду и тело. Грудь заходила ходуном, Сону стал вздыхать часто-часто, с открытым ртом. Чонвон от такого зрелища чуть сам в эту грязь не рухнул. — Плохо? Сону! Что болит? Что случилось? Сону молчал, и Чонвон опустился на корточки, потрепал друга, выбив вымученный ответ: — Голова… и тошнит, — едва слышно произнёс тот. Между попытками отдышаться, добавил почти шёпотом: — Пить хочу. — Идти можешь? — боязливо уточнил Чонвон, поглаживая друга по спине, одновременно оглядываясь в поиске решения проблемы, чтобы хоть что-то сообразить. Тот пролепетал что-то нечленораздельное. Чонвон тут же заверил его, подбадривая: — Если мне не изменяет память, нам ещё полчасика до карьера… Может, меньше. Нужно идти. Тебе станет только хуже, если останемся здесь. Сону попытался встать, но быстро побледнел, глаза сами стали закатываться, и Чонвону пришлось оттащить его в тень, недалеко от протекающей речки, дикого берега. И в голову не пришло ничего лучше, кроме как наспех раздеть друга и утащить в ледяную реку. Купаться здесь они не планировали: течение, неизвестная местность, да и далеко от деревни плавать в одиночку опасно. В такой ситуации иного варианта не предвиделось. Хорошо хоть, берег позволял войти в воду с небольшой глубины, даже дно оказалось гладким. Чонвон слишком сильно боялся, что Сону оставит его одного на полпути к поселению, грохнется в обморок, и никто не поможет. Потому они вдвоём, друг напротив друга, стояли по самый подбородок в воде. Чонвон поддерживал его торс, чтобы Сону держался ровно и не окунулся с головой. Лицо друга снова стало походить на лицо, а не бледное полотно: щёки порозовели, губам вернулся бледно-персиковый оттенок. — Как ты? Лучше? — стал озабоченно вопрошать Чонвон, когда в глазах Сону появился слабый намёк на ясность ума. — Да. На удивление… — протянул тот, умывая лицо и зачёсывая пальцами чёлку. — Больше не тошнит. Только пить хочу ужасно. — Я тоже… Чонвон десять раз успел пожалеть, что сбегал с последних уроков безопасности жизнедеятельности, не слушал учителя. Теперь понятия не имел, что делать и как помочь человеку при тепловом ударе, когда они застряли на полпути в самый солнцепёк. Мальчики вернулись домой в Хансу только под самый вечер. Взрослые, увидев их, обессиленных и счастливых, не знали, что Чонвон чуть с ума от волнения не сошёл, спасая Сону. Не знали, что он заставил его одеться и ещё разок окунуться в реку с головой, чтобы дойти до соседнего поселения с «холодком», в мокрой одежде. Не знали, что никакие карьеры уже к чёрту никому не сдались, когда мальчики поспешили к первому попавшемуся колодцу. Сону хлебал воду из железного ведра, а потом признался, что ничего вкуснее в своей жизни не пил. Чонвон не стал говорить, что колодец, судя по тому, как плохо выглядит, заброшенный, и на дне, скорее всего, черви, миноги и какие-нибудь пиявки, если не кто-нибудь похуже. Решил, что чем меньше Сону знает, тем лучше будет им обоим. Взрослые даже не подозревали, с каким трудом мальчики добирались обратно, как Чонвон молил всех существующих богов о том, чтобы Сону вновь не припекло. Главное, что остались живы и вернулись домой. А где были и что пережили — дело второстепенное. В один из самых дождливых дней бабушка Ян сварила восьмилитровую кастрюлю домашнего вишнёвого киселя. Мальчики учуяли его прямо из комнаты: аромат разлился по всему дому, воздух хотелось пить залпом, полной грудью. За окном барабанили капли, с каждым новым стуком казалось, что они вот-вот выбьют стёкла. Бабушка бормотала себе что-то под нос у столешницы, протирая тряпкой, а Сону и Чонвон сидели на табуретках за столом, глядя на ливень и черпая кисель ложками. Пили его из тарелок, чтобы быстрее остудился. На третьей табуретке расположилась кошка, поочерёдно глядя на каждого, особенно когда мальчики о чём-то смеялись. Тоже хотела принять участие в разговоре, понять, когда и она сможет вставить своё «мяу». Из приоткрытой форточки задувал ветер, волнуя и путая волосы ребят, и все тревоги казались очень далёкими, надуманными. Был и день, когда Сону пришлось провести длинные часы в одиночестве. Папа Чонвона взял его с собой на работу, они куда-то уехали, как сообщила тётя Ян. Женщина тут же предложила Сону войти, поесть, посидеть в комнате сына, но тот отказался и отправился скитаться по деревне. Целый день не знал, чем себя занять и, забредя в поле, нарвал полевых цветов, пышный букет. Ромашки, колокольчики, какие-то фиолетовые зонтики и всё, что выглядело хоть самую малость симпатично. Перепачкал в соке все пальцы, а потом вообще заметил, как по рукам ползут муравьи, но набрался мужества и не выбросил букет, только сдул насекомых, кривясь, визжа и внутренне умирая от страха. Безуспешно несколько раз попытался зафиксировать цветы травинкой, как лентой, но та ломалась и только резала пальцы шершавой стороной. Чонвон вылез из папиной машины поздно, когда солнце стало клониться к горизонту. Сону уже маячил у калитки его дома, наматывая круги. Вежливо поклонился отцу Чонвона, пробормотав смущённое «здравствуйте». Когда они наконец оказались рядом, Сону вручил ему свой подарок. — Это тебе, — неловко сказал он, избегая взглядов взрослых. Нашёл лучшее время для этого, конечно, прямо перед семьёй Чонвона, что кружила возле автомобиля и дома. — Спасибо! Это так мило, — запищал тот, сражённый таким подарком, принял чуть поникшие от времени цветы. Глаза блеснули, близко к тому, чтобы заплакать, но Чонвон сдержался. Дождался, пока родня уйдёт внутрь дома, встречая папу, и чмокнул его в щёку. Сону покраснел до кончиков ушей, но вдруг попросил: — А можно ещё? Только в губы. — Ах! — воскликнул Чонвон возмущённо, упирая руки в бока. Ещё ножкой не хватало топнуть для карикатурности. — Ты специально нарвал цветов, чтобы получить поцелуй? Ужас! По расчёту! Не стыдно тебе? Сону не стал ни в чём сознаваться, ушёл в отказ: — Совсем нет! Это приятный бонус, — повисла тишина, и он вдруг сменил тему, отбрасывая шутливую интонацию. Голос стал тревожным: — Вон-а, а тебе не скучно со мной? Ты не поэтому уехал на целый день? Чонвон нахмурил брови, вертя в руках букет и рассматривая цветы. — Конечно, не скучно, с чего ты взял? — Мы такие разные, я целый день сегодня думал об этом, — признался Сону, вычерчивая носом кроссовка полукруг на земле. — Тебе, наверное, проще с деревенскими ребятами. Чонвон только сощурился, не принимая эти слова, и заговорил вдохновенно: — И что, что разные? Мне с тобой хорошо. Ты тепличный цветочек, а я полевой. Получился красивый букет! — он поднёс цветы к лицу Сону и сам приблизился ровно настолько, чтобы соприкоснуться носами. — Какой ты цветок? Сону не мог не улыбнуться в ответ, особенно когда от тепла чужих губ внутри вспыхнуло пламя нежности. Букет спрятал их от глаз семьи Чонвона, подарил поцелую запах полевых цветов и свежего вечернего ветра.

°‧ 𓆝 𓆟 𓆞 ·｡

К середине августа Сону стал чаще плакать. Приходя утром на площадку, Чонвон заставал его зарёванного — с красными глазами и наспех вытертыми влажными дорожками слёз на щеках. Он расспрашивал, уточнял, не болит ли ничего, не била ли бабушка, но Сону молчал, шмыгая носом и старался сменить тему. Долго скрываться, однако, у него не вышло. Рассказал, что скучает по родителям, по игрушкам, своей комнате, приятелям со школы, телевизору и по Сеулу в целом. Чонвон долго и усердно пытался отвлекать его: выпросил у матери денег и отвёз Сону на цирковое выступление артистов, которые ежегодно заезжали в их деревню. Вернее, не отвёз, а просто отдал свой велосипед, чтобы быстрее доехать. Сам же сел на папин: наполовину ржавый, со сломанной подножкой и высокой рамой, что не позволяла нормально перекинуть ногу, так ещё и руль крутился во все стороны сам по себе… Чонвон чуть не умер, пока ехал по песку и камням на такой развалюхе, но внутри теплилась гордость за спасение друга от подобной участи, ведь Сону мчал спокойно и с ветерком, не мучился. Цирк развеселил только на время. Когда взгляд Сону снова потух, Чонвон предложил вместе пойти в баню, ведь мыться вдвоём веселее. Потом потащил его в дом культуры, правда, они опоздали на дискотеку, но успели на сладкий стол. Даже это не выбило из Сону его кровоточащую тоску. Не зря говорят: сколько волка не корми — он всё в лес смотрит. — Я хочу домой, — вновь заладил Сону, когда они шли из магазинчика с пакетом сухариков и пинали камни по дороге. — Так скучаю по маме с папой… Он бросил это очень тихо, почти неслышно, можно было бы проигнорировать и начать говорить о своём, чем Чонвон иногда грешил. Но от сказанных слов внутри что-то сжалось, в груди разлилось какое-то слишком взрослое для одиннадцати лет чувство, у которого не было названия. Внезапно стало очень холодно, хотя воздух всё ещё был липким и влажным, заставляя потеть от жары. — Так напиши им письмо, — вдруг неожиданно для самого себя предложил Чонвон. — Расскажи обо всём, попроси, пусть заберут тебя. Сону повернулся к нему с блеском надежды в глазах — такой неожиданной и хрупкой, что хотелось встать на её защиту, чтобы мальчик больше никогда не плакал. — А можно? — робко отозвался он. — Почему нет? У меня дома есть бумага, да и конверт отыщется, — заверил Чонвон и часть чего-то важного внутри умерла. Не говорить же, что разлука снится ему в страшных кошмарах. Бабушка учила Чонвона, что в некоторых случаях свои чувства ставить в приоритет нельзя, как бы ни хотелось. Поэтому он больно укусил щёку изнутри, отвлекая ноющее сердце физической болью, и взял Сону за руку. — Я никогда писем не писал, но думаю, это дело нехитрое. Не боги горшки обжигают. Разберёмся! Пойдём скорее. К дому Чонвона они практически неслись — Сону бежал из последних сил, не хотел терять ни секунды такого драгоценного теперь времени. Мирно спавшая на крыльце кошка встрепенулась от топота детских ног и поплыла следом за ними, ласкаясь о деревянные косяки и виляя хвостом, почти как собака. Чонвон тут же полез копаться в ящиках своего стола и выудил оттуда чистый белый лист, ручку и чуть помятый конверт — почтовый, с графами под адрес и имена. — Садись, — он за плечи усадил Сону на стул, пододвигая к столу, дал ручку. — Держи, только клякс не наставь, она немного подтекает. Сону дрожащей рукой принял ручку с обгрызенным колпачком, уставился на лист и вдруг протянул жалобно: — Я совсем не знаю, что писать… — Пиши, как есть, — посоветовал Чонвон и добавил тише: — Что тебе тут плохо, бабушка бьёт, что домой хочешь. Обязательно добавь, что любишь их, чтобы они поняли, что ты исправился. Сону кивнул и начал старательно, но кривовато выводить буквы подрагивающей от волнения рукой. Чернила слегка смазывались из-за вспотевшей ладони, но почерк оставался читаемым. Чонвон вдруг осознал, что добровольно обрекает себя на прежнее одиночество, но встряхнул головой, прогоняя эти мысли. Нужно было сосредоточиться на деле. Он стоял у Сону над душой и украдкой читал, что тот пишет. «Дорогие мама и папа. Я больше не буду плохо себя вести, обещаю. Пожалуйста приедте и заберите меня домой. Бабушка меня бьёт и кричит. Мне очень страшно. Дед меня обзывает. Мне здесь худо. Я очень хочу домой в Сеул, очень соскучился. Я обещаю что буду хора хорошо себя вести и слушаться. Ваш сын Сону». Когда Сону поднял голову, Чонвон тут же отвернулся, делая вид, что занят разглядыванием вздувшейся от влажности поверхности подоконника. Письмо ведь — нечто сокровенное, личное, а значит, стоило проявить уважение. Он не признался, что его сердце сжималось от жалобного шмыганья носом, от дрожащих пальцев друга и сгорбленной, напряжённой позы. — Всё, — оповестил Сону, передавая бумагу. Чонвон принял её в руки и, упаковывая в конверт, увидел, что, помимо клякс, буквы слегка размыты каплями слёз. Сону снова плакал так тихо и беззвучно, что тот даже не заметил. Лист пришлось сложить втрое, криво и неумело. Чонвон не знал, как это полагается делать, еле пропихнул бумажку внутрь. Когда конверт всё же заклеили, он спросил: — Как подписать? — Ну… — Сону задумался, хмуря брови, и продиктовал: — «Маме и папе Ким Сону, в Сеул». Чонвон аккуратно вывел сказанное, без ошибок — в школе его часто хвалили за красивый, разборчивый почерк. Они вышли на улицу и поплелись к развилке у магазинов. Сону бережно прижимал конверт к своей груди, словно напитывал его любовью, которую пошлёт из этого захолустья домой, в Сеул. Наконец дошли до столба, на котором висел синий, облупленный, старый почтовый ящик. Его дверца была чуть приоткрыта, а внутрь уже набились листья и какой-то мусор. Чонвон приподнялся на цыпочки и аккуратно протолкнул конверт в тёмную щель. Тот с тихим шорохом упал на дно ржавого ящика, и у Сону отлегло. — Ну вот, — похлопал в ладоши Чонвон. — Теперь за тобой точно приедут. Напряжённые до этого момента плечи Сону наконец опустились. Он впервые за много дней улыбнулся, покружился на месте и запрыгал, забегал, подскакивая. — Чонвон! Ты меня спас! Мне аж полегчало, — выдохнул Сону и бросился в объятия друга, стискивая его, и льня ближе, ласкаясь, как кот. Чонвон обнял его в ответ и просиял: ему вдруг показалось, что он — самый настоящий герой, совершивший что-то великое, важное. О нём непременно станут говорить, может, и не сразу, но однажды. Ведь теперь родители Сону получат письмо и одумаются, прервут страдания сына. И пусть это будет значить, что Чонвон снова останется один. Тоска по дому — это серьёзно, неотъемлемо. Тут ничего не попишешь. Сону продолжал мечтательно ворковать о возвращении в город, родителях и брате. Чонвон молчал, потому что ему было, что сказать, а говорить этого он не хотел.

°‧ 𓆝 𓆟 𓆞 ·｡

Август кончился внезапно и резко: в круговерте забот ребята не замечали, как оказывался прожит каждый новый день, а время стремительно улетало, лето подходило к своему завершению. То утро началось как обычно: Сону пинком выперли из дома в девять утра, и он побрёл на площадку, где уже ждал Чонвон. Они сидели на качелях, болтали о комиксах и мультфильмах, перекрикивая друг друга и кривляясь, как вдруг послышался шум мотора. Гудение, несвойственное деревенскому трактору, заставило их насторожиться. Сону слез с качелей, обернулся и замер: вдали виднелась машина соседа, а её шум был таким многообещающим, что защемило сердце. Бабушка уже стояла у калитки, махала внуку рукой, подзывала. Сону, не проронив ни слова, тут же рванул к ней, не чувствуя ног. Чонвон остолбенел, испуганно смотря вдаль. Сам не понимал отчего, но его вдруг бросило в пот, а по телу прошла дрожь. Недолго думая, он пустился вслед за другом. Из остановившейся, покрытой пылью машины вышел отец Сону, а мама уже подлетела к забору и разговаривала с бабушкой, что встречала её и передавала какие-то корзины. — Мама! — закричал Сону так пронзительно, что услышала вся деревня, и бросился к ней, врезался в её живот, вжимаясь лицом в ткань длинного платья, обхватил руками. — Мамочка! Мать вздрогнула и улыбнулась, потрепала сына по голове как-то неловко, словно за лето отвыкла, забыла, как это делается. — Ну хватит, хватит. Беги собираться, поезд через час, — она обернулась к водителю, который через открытое окно беседовал с её мужем и курил прямо в салоне. — Спасибо, что подбросили от вокзала! Он быстро соберётся, не переживайте, мы вас не задержим. — Вы приехали! Я знал, что моё письмо дошло, — продолжал захлёбываться Сону, кружа вокруг родителей и радостно восклицая. Мать с отцом переглянулись, но ничего на это не ответили, не стали даже уточнять. Ким докурил сигарету и кинул её себе под ноги, потушил носом ботинка. — Скажи спасибо, что мы вообще за тобой вернулись, — язвительно протянул он, зевая. — Думали, оставить тебя тут навсегда, если ума не наберёшься. Сону ужаснулся и ахнул, побежал к Чонвону, что стоял чуть поодаль, не решаясь нарушить семейную идиллию, а мать ткнула отца в плечо: — Ой, ладно тебе! Нагоняешь уже. Твой сын верит всему, не нервируй ребёнка, — попросила она сердечно, упрекая мужа, а затем уставилась на него настороженно: — Ты же не говорил ему такое, когда сажал на поезд? Тот прокашлялся в кулак и неловко отвёл взгляд: — Конечно, нет… Сону уже не слушал, о чём там переговаривались взрослые. Он стоял перед Чонвоном, упираясь руками в колени, в попытке отдышаться. — Меня забирают! — воскликнул он, перебиваемый своими же вдохами. — Прямо сейчас забирают, Вон-и! Ты меня спас! Письмо дошло! Чонвон перестал теребить край своей футболки и широко улыбнулся во весь рот, так, что в ямочку можно было налить воды, как в стакан, настолько она стала глубокой. Он понимающе кивал, слушая радостные речи переполненного эмоциями друга, а из глаз у него текли слёзы — целой рекой, не останавливаясь, сплошным горячим потоком. Чонвон не мог их контролировать и не вытирал, а просто стоял и улыбался, одновременно плача. Сону подумал, что это самое противоречивое и горькое, что он только видел в жизни, но не смог придать такому зрелищу слишком много значения — уже был переполнен радостью и предвкушением возвращения домой. Затараторил радостно, размахивая руками и чуть ли не подпрыгивая на месте от окрыляющего счастья: — У меня же ещё и день рождения скоро! Мама уже, наверное, подготовила подарки. Меня дома точно ждёт сюрприз! Так интересно. Как думаешь, что мне подарят? — Не знаю. Наверное, что-то хорошее, — незаинтересованно предположил Чонвон, а затем добавил робко и тихо, так, что голос дрогнул: — Сону, а ты вернёшься? — Ага! — крикнул Сону уже на бегу, через плечо. — Конечно! Напишешь мне письмо, если следующее лето у вас будет жарким, я приеду. — Письмо? — переспросил тот уже убежавшего друга, не успев ответить хоть что-то. — О, ладно. Договорились! — крикнул вдогонку. Сону исчез в доме, а через полчаса уже стоял с рюкзаком. Отец и мать суетились, перепроверяли, не оставил ли чего их сын. Чонвон стоял у забора и наблюдал, стесняясь подойти ближе, почему-то не хотел оказаться замеченным взрослыми. А потом понял, что Сону вот-вот повезут на вокзал. До него недалеко бегом… Можно успеть добраться, если броситься прямо сейчас. И Чонвон сорвался с места, сверкая пятками, поднимая за собой торнадо пыли. Вслед за ним побежала его ушастая спутница, протяжно мяукая. Они успели забежать домой перед тем, как помчаться к вокзалу.

°‧ 𓆝 𓆟 𓆞 ·｡

На пустоши станции господствовал ветер: кругом лес и поля, пахло полынью и нагретым металлом рельс. Небо стянулось тучами; парило, собирался начаться дождь. Из-за пасмурной погоды было темнее обычного. Старый потёртый поезд уже стоял у перрона, а проводница в фуражке сторожила открытую дверь и скучающим взглядом смотрела куда-то вдаль. Чонвон прибыл одновременно с семьёй Ким: те стали поочерёдно выходить из машины, отец нёс рюкзак, а мама с бабушкой всё ещё о чём-то увлечённо болтали. Сону закрутил головой по сторонам, и Чонвон вышел из тени станционного навеса, помахал рукой, всё ещё робея и не решаясь подойти ближе. Тот заметил и улыбнулся ему как-то по-другому: не так, как на пирсе. Казалось, он был уже наполовину там, в Сеуле, и Чонвон вдруг очень остро это почувствовал. Друг изменился в мгновение, превратился в незнакомца, в гостя из столицы. И Чонвону внезапно стало ужасно стыдно за свою простую, сшитую матерью одежду, бронзовое загорелое лицо и деревенское происхождение. Впервые в жизни он почувствовал себя неполноценным, чуть ли не колхозником на фоне сеульской семьи. Никто, кроме Сону, не обращал на него внимания, будто Чонвон был призраком или кем-то уж совсем недостойным. Поезд загудел, и мать потянула сына к вагону. Сону успел последний раз обернуться и быстро помахать рукой, почти не глядя. Чонвон только поднял ладонь в ответ, как друг уже скрылся где-то внутри. Тут же выглянул, раздвигая занавески купе, прижался к стеклу, приложил ладонь и произнёс одними губами: «Я приеду!» Чонвон улыбнулся, кивнул в ответ, но внутри у него поселилось тихое и взрослое осознание: нет, не приедешь. И он не посмеет просить обратного, потому что, если попросит, то Сону придётся выбирать между собственным спокойствием и любимым другом. А Чонвон не хотел, чтобы тот плакал. Ведь Сону не просто уезжал домой, в какой-то абстрактный Сеул: он уезжал от вечной ругани, рукоприкладства и издевательств со стороны родственников. Чонвон понял, что сам не вернулся бы в такие условия. Будет правильнее, если Сону расскажет всё родителям и станет хорошо себя вести, больше не приедет туда, где больно и страшно, останется рядом с мамой, папой и младшим братом. В городе ведь хорошо. Лучше, чем в деревне. Там есть торговые центры, современные площадки, мультики, музыка, семья и друзья. А в этой глуши Сону оставляет лишь одного Чонвона, больше его ничего не держит. В такие места не возвращаются, для городских детей это зачастую одноразовая акция, воспитательного характера. Выходит, и друзья в подобных «ссылках» тоже одноразовые? Чонвон стиснул зубы, продолжая улыбаться, и отмёл эту болезненную мысль. Каждое новое умозаключение укалывало его изнутри. Поезд тронулся с места, раздался скрежет и состав медленно поехал вперёд, стремительно набирая скорость. Колёса застучали по рельсам, а Чонвон стоял и махал, пока последний вагон не превратился в дальнюю точку где-то между сосен, не стих шум и бабушка Сону не побрела к машине, чтобы сосед довёз её обратно до дома. Вскоре скрылось и авто. Остались одни рельсы, пустой перрон и ветер, бьющий своими резкими потоками прямо в лицо. Пришло смутное понимание, что вместе с половинкой яблока сегодня утром Чонвон отдал Сону половинку своего наивного сердца. В руке остался рисунок, который он так и не решился подарить. Забежал домой впопыхах, схватив первый попавшийся, самый любимый, с большим синим китом, выполненный пастелью, а отдать — не отдал. Стало стыдно претендовать на что-то, предлагая каракули, когда друг уезжает в современный, совершенно иной мир, незнакомый и непонятный таким, как Чонвон. Кошка мяукнула где-то у ног, и он опустил к ней руку не глядя. Та встала на задние лапки и потёрлась влажным носиком о его пальцы. Чонвон ещё немного постоял один в этой густой тишине, чувствуя себя очень маленьким во всём этом пространстве, где теперь снова нет ни души. Всё вернулось на круги своя, как Алиса проснулась от долгого сна про страну чудес. Улыбка покинула его губы. Побрёл обратно в деревню по той же песчаной дороге, по которой бежал сюда, задыхаясь, и по которой они с Сону столько раз ходили вместе. Вернулся на площадку, сам не зная, зачем. Ржавые качели скрипнули от ветра сами по себе. Он отшатнулся от них в немом ужасе и спешно побрёл к реке, к пирсу, параллельно пытаясь унять кошек, скребущих душу изнутри. Сел на доски, больше не чувствуя того внутреннего круговорота, трепета, что волновал изнутри. В воздухе пахло уходящим летом, а вода текла равнодушно. Не знала, что случилось. Чонвон подумал, что непременно вернётся сюда, будет исправно приходить каждое утро, день, вечер. Посмотрит на звёзды и вспомнит все пережитые моменты, волшебные три месяца, в которых чудом уместилась целая жизнь. Рассказанные шутки, громкие вскрики, робкие всхлипы, звонкие смешки и сводящие с ума поцелуи. Небо не рухнуло, Вселенная не схлопнулась — просто теперь рядом будет сидеть кошка, а не Сону. В нос тут же, как по заказу, ударил фантомный запах банного веника, клевера и печенья. Так пах его единственный настоящий друг. Чонвон похлопал себя по щеке, приказывая сентиментальной натуре не расклеиваться, не давать слабину. День выдался ветренный, моросило, и серая кофта приятно согревала в моменты особенно холодных порывов. А рукава прекрасно впитывали влагу, Чонвон не мог остановиться и успокоиться, глядя на воду и чувствуя бодания взбудораженной кошки, её трение о спину. Всей своей кошачьей натурой она, как только могла, хотела утешить, ведь помнила его совсем ребёнком, разрешала малышу дёргать себя за хвост, сжимать шерсть, стискивать в неуклюжих объятиях. Просто это была не та ситуация, где можно помочь. Чонвон вообще плохо понимал, как вернуться к привычным серым будням после всего, что было. Никто из мальчишек с правого берега незнаком с Сону, даже не с кем разделить воспоминания. Пожалуй, это индивидуальный и самый особенный опыт в его жизни. Молчаливые слёзы так глупо капали на светлую ткань. Он встал, отряхнул штаны и, продолжая утирать лицо, побрёл домой. Упёрся взглядом себе под ноги, в которых путалась приставучая кошка, и понял, что внутри него что-то меняется. Может, так и взрослеют. Уезжающего в Сеул Сону ждала тысяча дорог, а Чонвон остался на единственной, просёлочной. Правда, в рукаве таился козырь — желание, загаданное в звёздную ночь. Он попросил счастья для друга, а значит, возвращению быть, ведь вместе им было так хорошо и весело. Надежда укрепилась в сознании, пустив корни эгоизма. Что ещё оставалось несчастному Чонвону? Проще было разрешить себе фантазировать о следующем лете, чем окончательно повесить нос. Больше того, Сону сказал, что подумает над встречей, если получит письмо. Это согрело истерзанную душу. Не давало стопроцентных гарантий, но и не выбивало весь воздух из лёгких. Сону такой же подросток со своей головой на плечах: всё взвесит и решит. Почта осталась единственной связью, способом не потерять друг друга в необъятных просторах страны.

°‧ 𓆝 𓆟 𓆞 ·｡

Получатель: Сону Адрес: в Сеул Отправитель: Чонвон «Сону-я У нас же теперь не математика, а алгебра. Цифры больше и вычисления сложнее. Мы учились решать задачи где нужно считать недели. И я посчитал что написал тебе уже тридцать четыре письма. Это тридцать пятое. Если сложить их все вместе то получится увесистая стопка, толще школьной тетради. Только от тебя нет ни одного. Я старался не переживать, мама говорила что часто бывает так что в больших городах люди заняты, у них больше забот. Я не хотел на тебя напирать, просто писал каждое воскресенье. Но уже листья опали, снег выпал, растаял, деревья опять зелёные. А ты не пишешь. Я не понимаю. Я очень переживаю и боюсь даже думать о том что ты мог заболеть или что-то случилось… Вас очень загружают в школе и ты не успеваешь? Можешь не отвечать на все предыдущие письма, ответь на это. Ещё думал может ты не понимаешь мой почерк? Теперь я пишу крупнее, более ровно. Только с запятыми проблемы, мне это сложно. А может ты переехал и письма копятся в твоём почтовом ящике? Просто иногда мне кажется другое. Я боюсь что стал скучным для тебя, слишком далёким. Наверное по сравнению с твоими городскими друзьями я глупый? Я стараюсь учиться хорошо чтобы не быть дурачком, чтобы тебе было со мной интересно. Неужели ты не хочешь мне писать? Читаешь письма и просто молчишь? Может ты злишься на меня за тот случай с жабой? Или за поход к карьерам? Сону-я если бы я только знал что идти так далеко, то в жизни бы не потащил тебя. Я плохой друг. А если не это, то пожалуйста скажи мне чем я тебя обидел? Если я и правда где-то сильно провинился обязательно сообщи мне ладно? Я всё пойму. Неизвестность меня мучает. Быть в неведении намного больнее. Так я хотя бы буду в курсе. А то я не знаю что думать… Каждое утро в понедельник перед школой я отправляю тебе одно письмо и проверяю не пришло ли ничего от тебя. Один раз обрадовался а потом увидел что это письмо из налоговой. От злости его выбросил. Меня потом очень ругали. Я на пирс почти не хожу. Не могу. Но когда прихожу кошка сидит рядом. Мурчит, плачет. Тебя зовёт, спрашивает. Она ведь тоже тебя любила помнишь? На ручки просилась к тебе, гладиться хотела. Скучает теперь. Я тоже. Очень. Может тебе нечего сказать и ты просто не знаешь о чем написать? Сону я буду рад даже простому «привет, у меня всё хорошо» от тебя. Я так часто вспоминаю наши вылазки и то как мы смеялись. Сразу улыбка до ушей натягивается а смеяться вот совсем не хочется. Не знаю зачем тебе это пишу. Вдруг это письмо тоже не дойдет до тебя или ты молча его прочитаешь и выбросишь. Снова зря до ночи засиживаюсь. Просто понимаешь когда я пишу к тебе мне становится легче. Мозг думает что я с тобой общаюсь, что ты не исчез. А выходит я разговариваю сам с собой. Это так глупо. Я бы всё отдал чтобы ты снова оказался рядом и позвал меня на речку. Сломя голову бы побежал. Сону скажи могу ли я надеяться на это лето? Завтра первое мая. У нас уже теплеет, скоро будет адская печка на улице. Твоя бабушка сказала что ты точно не захочешь сюда возвращаться. Я бы и сам не вернулся в такой кошмар! Ни за что на свете. Я это понимаю, правда. Так что если ты не хочешь приезжать то конечно не приезжай. Просто неужели ты меня больше не Просто напиши мне хотя бы пару строк: «Чонвон я тебя помню но не хочу приезжать». Тогда я правда отстану и перестану тебя ждать. Наверное. А если ты меня забыл то я хотел бы узнать как. Потому что у меня не выходит. Я не знаю как красиво закончить это письмо, оно такое сумбурное. Прости мне это. Я боюсь его отправлять. Потому что если не получу ответ то не стану больше тебе докучать. Лето будет жарким Сону. Помнишь своё обещание? Я всё ещё жду. Кстати вместе с письмом отсылаю свой рисунок. Надеюсь пастель не перепачкает текст. Я хотел отдать его тебе в день отъезда но не решился. Он мой самый любимый. Не могу его видеть, ассоциируется с тобой. Пусть будет у тебя. Целую лист. Может так моя любовь до тебя дойдёт. Помнишь? Твой Вон-и»